Ему восемнадцать, и мир вдруг стал слишком большим и слишком пустым одновременно. Будто объелся опиумного серебра, эмбрионов и смол аконита, чтобы отравиться.
Хогвартс закончился не как праздник - как резкий обрыв.
Ночь выпускного бала окрасилась в красный, обмокнулась в жир гадюки и пресытилась страницей звериного некроза.

Еще вчера были бесконечные коридоры, где каждый звук знал его по имени; были люди, которых Римус узнавал по особенному запаху и силуэту; были учебники, которые пахли отпечатками человеческих пальцев; была стратосфера астрономической башни, где можно выкурить сигарету, помолчав с еще одним сломанным ребенком в канун Рождества. Еще вчера был целый мир, в котором Римус вырыл терпением знакомую ему нору. Но сегодня - город, где запахи истошно чужие, улицы не помнят его осторожных шагов, а каждое новое лицо нюхает воздух так же подозрительно, как и он.

Работа у старьевщика - это подарок и наказание одновременно.

Отец помог.
Это само по себе странно. Почти болезненно.
Отец помог. Который не может смотреть ему в глаза слишком долго. Который до сих пор думает о нем не как о сыне, а как о том, кто когда-то сожрал его жену. Думает, как о чудовище. И он прав. Римус это знает. В нем не закончится проклятье, потому что оно не обладает сроком годности.
Он до сих пор помнит запах крови, лучше, чем свое детство.

Чудовище в нем помнит иначе, чем помнят люди.
Не картинками.
Не событиями.
А вкусом.

Рот наполняется фантомной теплотой. Не слюной, чем-то гуще. Чем-то, что тело узнает быстрее, чем разум успеет насладиться. Это вкус жизни. Чужой жизни. Кровь для чудовища - это сигнал. Звонок, что еда готова. Как запах хлеба для человека, который был голоден.
Теплая. Соленая. Немного металлическая. Но другой еды чудовище не знает.
Кровь будто говорит телу: да, да, да - вот это правильно, вот это настоящее, вот это нужно.
И от этого чудовище приходит в экстаз. А Римуса выворачивает. Потому что он помнит лишь мамины руки, ее голос и чай с молоком, теплый свет кухни. Но для чудовища этого не существует, все исчезает, заменившись вкусом.
Чудовище не помнит лица, не знает имени. Оно лишь наслаждалось, пока что-то мягкое и живое сопротивлялось, как сердце билось быстро - и это делало кровь еще теплее, парадоксально слаще.

Чудовище помнит звук.
Не слова. Не крик "помоги".
А высокие, рваные звуки страха - те, которые для него значат не "боль", а "добыча еще жива". И вот это нравилось.
Это нравилось не Римусу, а тому, кто хочет насыщения. Тому, кто не понимает, что убивает. Ведь чудовище просто переставало чувствовать саднящую пустоту внутри.

Когда луна близко, Римус прижимает ладони ко рту, словно может задушить в себе голод. Будто может удержать внутри чудовище.

Он держит Харви на расстоянии. И погряз в религии, где будущего не существует. Одиночество не кажется ему формой самонаказания, а лишь является единственной формой милосердия. Ведь любовь рядом с ним - это всегда риск. А чудовище внутри него не знает слова "достаточно".

Будущего нет.
Римус знает это также фундаментально, как запах бури перед дождем: электрический разряд в атмосфере, а после аромат петрикора.
Он не может быть мужем. Быть отцом. Быть безопасным.
Он - тот, кого запирают, сажая на цепь в подвале. Тот, кого боится отец. Тот, кто убил мать. Тот, чью любовь нужно пережить.

Сидя среди старых часов и сломанных артефактов, Римус думает: я такой же.
Меня можно починить, чтобы я тикал, но не чтобы жил.
В лавке пусто. И мир будто задерживает дыхание в пыли, смотря на небо сквозь мутное окно. Римус тоже смотрит. Там, за тучами, есть звезды. Но он не верит, что они для него. Потому что, все что он знает, всегда было от него. Мадам Помфри заботилась о нем, отводя в хижину у ивы, но не для него, а чтобы защитить школьников. В детстве его прятали дома, но не для него, а чтобы никто не узнал страшный секрет семьи Люпинов.

У Римуса десятки шрамов, большинство из которых он оставил себе сам, сдирая человека с волка в полную луну.
Но шрам не горле - как вторая память. Та, которая не забывается даже тогда, когда все остальное он старательно задвигает подальше.
Он не смотрит на него в зеркало, если может не смотреть, потому что зеркало делает его реальным, как и то, что он чуть не убил Харви. Если не смотреть, то шрам превращается в просто ощущение: постоянное, тихое, как фоновый шум в ушах.
Кожа там другая, не такая, как везде. Она плотнее, суше, будто ее однажды сильно стянул крик - и она так и не смогла вернуться назад. Под пальцами шрам похож на узелок ткани, где нитка была перетянута слишком сильно. Если провести по нему ногтем, он не болит резко - он ноет, глубоко, как старая, плохо сросшаяся кость. Иногда ему кажется, что его горло - это дерево, в которое вбили крюк. Крюк вынули, но отверстие осталось.

Он помнит то утро. Утро после бала.

Не само обращение - это всегда туман, плотоядные куски боли и инородного огня. Но это утро. Оно было ясным, как жестокая шутка.
Горло болело. Не как простуженное, а так, будто его пытались задушить веревкой из солнца. Каждый вдох отдавал в шею, словно внутри была трещина, и воздух ее раздвигал. Будто кто-то оставил на нем отпечаток ладони, только не на коже - а глубже.

Шрам чешется в полнолуние. Будто кожа знает, что скоро снова станет неправдой. Что ее опять будут рвать изнутри.
И каждый раз, касаясь его, Римус думает не о боли. Он думает о том, что если бы Харви не была такой быстрой, не была такой сильной, если бы любила его чуть менее отчаянно, то его горло сейчас было бы чистым. А ее - не было бы вообще.
От этого шрам становится не просто следом заклинания - а якорем. Тем, что удерживает его в человеческом теле, тем, что шепчет ему каждый день:
Ты опасен.
Ты выжил.
Она тоже.
Пока.

Лавка старьевщика дышит. Не так, как люди: не грудью, а треснутыми легкими. Тут пахнет временем, которое забыли в дырявом кармане, влажной бумагой, медью, прогорклым воском. Для людей - это просто затхлый магазин. Для Римуса - хор.
Римус. сидит за длинным рабочим столом, аккуратно - слишком аккуратно - перебирая часы, у которых вместо стрелок крошечные серебряные косточки.
Он старается не думать о луне, не думать о расставании с Харви, старается просто быть руками, а не телом.

Дверь скрипит.

Хозяин лавки что-то говорит Римусу, но его слова проглатывает вакуум в голове. Потому что он видит его.
Он знает. Не мыслью, не логикой, не магией.
Запах.
Температура меняется. Что-то в глубине - в том месте, где у него крюк - едва заметно вздрагивает, как если бы старый пес поднял голову во сне.

Оборотень.

Он пахнет тем, кто уже знает, что однажды его разорвет изнутри.

Хозяин говорит: покажи ему все тут, это стажер. И уходит, оставляя за собой пустоту, которая сразу становится слишком громкой. Как в детстве, когда запирают наедине с сами собой.

Смотрит на оборотня. Глаза Римуса в полумраке преломляются оранжевым перламутром плотоядности. Глаза напротив такие же. Животные.
Римус молчит, слушая как в часах тикает чья-то давно умершая жизнь.
В голове голос отца.

Оборотни - это твари.
Они не умеют быть людьми.
Им нельзя доверять.
Если дать им хоть что-то - они укусят.

Римус знает, что это про него. Всегда знал. Но сейчас - впервые - это не только про него.
Теперь перед ним стоит еще одна такая ошибка мира. Еще одно тело, которое в луну станет пастью.

Инстинкт внутри него не тянется, не радуется, не говорит: ты не один.
Он говорит: опасно.
Как будто в комнату зашел не паренек, а зеркало. А зеркало - худшее из хищников: оно показывает то, от чего хочется бежать.

Видит парня. Худого, в шрамах. Но Римус знает, что все это обманчиво, как светлячок удильщика.
Животные в клетках такие же: вроде бы спокойны, но готовы откусить пальцы, стоит просунуть руку.

Если верит словам отца, то оборотни лишь звери в человеческой коже не по размеру.
Но что это говорит о Римусе? И что говорит о том, кто сейчас стоит перед ним, как обычный стажер в лавку старьевщика?

Едва уловимо склоняет голову, как пес, который пытается что-то понять. Он тянет носом воздух, приоткрывая рот, чтобы запах коснулся рецепторов.
Чувствует, как под языком нарастает металлический привкус - его собственное волнение.
Но сейчас между ними целый мир: стол, пыль, сломанные вещи. И луна, которая еще не взошла, но существует.

- Меня зовут Римус, - говорит он тихо, ровно, слишком вежливо.
Как будто не человеку.
Как будто зверю, у которого вежливость - последняя линия обороны.