Меда прекрасно отдавала себе отчет в том, что будет, когда об их с Тедом отношениях станет известно широкой публике. Все предыдущие скандалы, что выпадали до сих пор на непопираемую честь семьи, покажутся просто смешными безобидными шутками, о которых уже завтра никто и не вспомнит. Андромеда знала – в это раз скандал будет таким, что о нем не забудут еще очень долго. Знала, и все равно ждала каждой их встречи. Запретный плод оказался как никогда сладок и, всякий раз обещая себе, что эта их очередная встреча будет последней, Андромеда заранее знала, что это всего лишь самообман. Чем дольше они встречались с Тедом, тем сильнее затягивали ее эти странно начавшиеся отношения. У них не должно было случиться продолжения, и тем не менее оно все же было.

Все началось в Мунго, где Андромеды вообще не должно было быть. Отец позволил ей эту блажь — попробовать стать целителем из любви и в надежде на то, что, когда придет время, упрямица сдаться на милость судьбы, семьи и традиций и покорно выйдет замуж. Такой был договор. Меда не собиралась  его нарушать, если бы не Тонкс.

Но Андромеда старалась. Она бежала от него, как от проклятия. Меда знала, нельзя было влюбляться — ни в аврора, ни в магглорожденного, хотя сама Меда не считала это недостатком, ни вообще. Но Тед, стоило ему лишь раз оказаться ее пациентом, появлялся в ее жизни снова и снова. И каждый раз, когда она видела его снова, все внутри сжималось в узел: душу надо было беречь, а от Тонка держаться подальше. Украдкой брошенная улыбка — и бегство, прежде чем он успеет сказать хоть слово.

Она отказывала ему во всем.
Нет, она не пьет кофе.
Нет, она не любит сладкое.
Нет, прогулки ей ни к чему.
Нет, помочь она не может — он не ее пациент.

Это и в самом деле было правдой — Тонкса во-первых выписали, во-вторых — он не ее пациент и точка. Меда даже не постеснялась попросить у старшего целителя не направлять к ней Тонкса больше. Тот решил, что Андромеда попросту воротит носом и отчитал ее, как глупую школьницу. Но уж лучше так. 
Но Тед все никак не отставал, он оказался удивительно упрям, без малого ей под стать. И каждый раз, скрываясь за углом, Меда ловила себя на том, что ждет, когда аврор снова заявится. Это было очень глупо, но Меде казалось, будто если он не появится — станет по-настоящему страшно.

Она никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Это пугало больше всего. Так Меда отказывалась почти два месяца, пока не согласилась выпить кофе. А потом встретиться снова. Потом Тед повел ее в чудное место, которые магглы называли кино. Андромеда не заметила как все зашло слишком далеко.

А потом все рухнуло в один день.

Неделя дурноты, внезапный обморок, шепот коллеги в пустом коридоре. Никто ничего не заметил, никто не задал вопросов. Лето, духота, усталость — с кем не бывает. А для нее сбылся самый страшный кошмар. Впервые в жизни у Андромеды не было ответа. Ни плана, ни оправдания, ни пути к отступлению. Ей не нужен был Тед. Они не разговаривали уже неделю. И еще ей не нужен был этот ребенок. Его ребенок. Мысль о том, что ей придется избавиться от собственного ребенка, сводила её с ума. Но что еще оставалось? Запретный плод оказался не просто сладким — он оказался ядовитым.
Завидев в коридоре Теда, Андромеда резко разворачивается и быстро удаляется, скрываясь за дверью одной из палат. Ей все еще совершенно не хотелось его ни видеть, ни слышать. 

Отредактировано Petra Zlateva (2026-01-22 23:30:04)

Андромеда Блэк никогда не думала о себе как о наивной глупышке. Ее учили видеть между строк, слышать и различать полутона, чувствовать фальшь раньше, чем она успеет стать очевидной. Самолюбие было воспитано так же тщательно, как идеальная осанка и хорошо поставленная речь: не громкое, но острое, требовательное, не прощающее насмешек. И потому осознание того, что ее обманули, да еще и так гнусно, ударило остро и сильно — как пощечина обжигает кожу, оставляя унизительный след, так выжигал чужой обман Андромеду изнутри. Грязная, липкая, мерзкая правда, оставляющая след не на коже, а где-то намного глубже.

Никогда с ней такого не было. Меда не встречалась с мальчишками в школе, хотя явно привлекала многих, не спешила соглашаться на предлагаемые родителями варианты — ей хотелось чего-то другого. Какой непростительной глупостью оказалось это другое! Какой доверчивой идиоткой оказалась она. Спор! Еще и на какой-то чертов галлеон. Ее — ее! поставили на кон. Ее чувства, ее доверие, ее право выбирать. Ее саму. Как вещь, как трофей, как доказательство чужого превосходства. И это было хуже любого предательства, хуже любого обмана. Андромеда переживала бурю чувств, бурю эмоций, которые приходилось держать в себе — она все еще не имела ни малейшего желания, чтобы о них с Тедом кто-то узнал. Нет, теперь уже не так — чтобы кто-то узнал о ее позорной ошибке. Меда злилась ничуть не меньше даже сейчас, неделю спустя, злилась не потому, что он солгал — ложь была привычным инструментом мира, Андромеда знала — все люди лгут. А потому, что он счел ее подходящей целью. Решил, что она сломается. Что же, выходит, он был прав?

Последнюю неделю Меду постоянно и беспощадно тошнило — и от злости, и от стыда. От того, как легко она позволила втянуть себя в эту историю, как отчаянно цеплялась за редкие мгновения, что у них были наедине, мгновения, где ей казалось, что ее видят не как еще одну из Блэк, а как человека. Теперь же осознание жгло изнутри, вызывая почти физическую боль: грудь сдавливало, пальцы немели, в висках стучало так, что казалось — еще немного, и она просто потеряет сознание. Меду постоянно и беспощадно тошнило еще и потому, что внутри нее уже зародилась и развивалась во всю новая жизнь.

На самом деле злилась Андромеда не только на него. Она злилась и на себя, и на себя — куда сильнее. Меда злилась на себя за украдкой брошенные улыбки. За бегство и возвращения. За то, что позволила кому-то сыграть на ее гордости, на ее одиночестве, на желании хоть раз быть выбранной не по крови, не из-за фамилии, а по собственному желанию, потому что она сама по себе может чего-то стоить. Всю жизнь ей приходилось это доказывать, и теперь — такой удар. Это было унизительно. Почти невыносимо, но Меда знала, что она справится. Самолюбие Андромеды уже не просто кричало — оно треснуло. Тихо, с мерзким хрустом. Но от того осколки теперь были способны причинить куда более страшные увечия.

— Не смей, не смей даже прикасаться ко мне! — Андоромеда отшатывается от мужчины, словно бы ее обожгло огнем. Андромеда ударила рефлекторно — никогда в жизни ей не доводилось быть людей. Меда ударила резко, вложив в пощечину все, что у нее было, все силы, все унижение, ярость, страх, разочарование. Звук вышел громким, почти неприличным, и на долю секунды стало легче. Совсем чуть-чуть. — Как трогательно. А когда ты спорил на меня на чертов галлеон, ты тоже волновался? — Меда, совершенно забыв о том, что их могут услышать, кричит. Она все еще была слишком гордой, чтобы заплакать. И все еще слишком злой, чтобы услышать, дать шанс и простить. И слишком уставшей, чтобы продолжать делать вид, что все это — лишь неудачная история, которую можно просто забыть. Тело подводило ее так же, как разум. Слабость накатывала волнами, живот тянуло тупой, ноющей болью, от резких звуков темнело в глазах.

— Уйди с дороги, — требует Андромеда, прежде, чем скрыться в крошечной уборной при палате, где ее в который раз за этот день выворачивает наизнанку,