[indent] Ожидание было той частью аврорской работы, о которой не писали в брошюрах для профориентации. Никто не рассказывал шестнадцатилетним идиотам, мечтающим о героических погонях и дуэлях с темными магами, что большую часть времени ты будешь просто стоять. Или сидеть. Или лежать в промерзших кустах, считая минуты до рассвета и проклиная тот день, когда решил, что ловить преступников — хорошая идея. В брошюрах были картинки с улыбающимися служителями правопорядка в аккуратных мантиях, а не этот холод, не эта сырость, не эта девушка, которая, кажется, забыла, что они на задании, а не на пикнике. Самое смешное было в том, что это даже не было заданием от Фрэнка. Это был Орден. Орден, который решил, что он что-то знает.

[indent] Сириус прислонился спиной к влажной стене дома, стоящего напротив их объекта наблюдения, и смотрел, как Лили Поттер — бывшая староста, гордость Гриффиндора и, по совместительству, его напарница на этом бесконечном, выматывающем задании — отступает в тень и начинает танцевать. Не то чтобы это был танец в привычном смысле слова — скорее, попытка размять затекшие мышцы, ритмичное покачивание плеч и бедер под мелодию, которую она напевала себе под нос. Но в тишине ночного пригорода, где каждый шорох должен был заставлять вскидывать палочку, это выглядело почти оскорбительно. Будто они не ждали засады, а коротали время на скучной вечеринке, где музыка закончилась, а разойтись никто не решался.

[indent] — Если в течение часа никто не появится, возможно, нам следует подойти ближе, — сказала она, и в голосе ее звучала та самая уверенность, которая в школе позволяла ей раздавать указания и чувствовать себя в своей тарелке. Будто приблизиться к дому, где в любую минуту могли собраться полдюжины Пожирателей, было такой же простой задачей, как назначить отработку первокурснику. Будто бы для нее все происходящее было простой игрой.
[indent] Правильно, ее не было рядом на Рожественской ярмарке, она не видела во что может превратиться даже самый безобидный праздник.

[indent] Сириус не ответил. Он вообще старался говорить с новоиспеченной миссис Поттер только тогда, когда этого требовала ситуация. Не потому, что злился — хотя злость была, глухая, тяжелая, въевшаяся под кожу, как та сажа с котлов Слагхорна на пятом курсе, которую он никак не мог отмыть. А потому, что любое слово, сказанное сейчас, любая реплика, любой, даже самый нейтральный вопрос грозили обернуться тем разговором, которого они оба избегали. Тем, где нужно было спрашивать о том, как она могла. Как они все могли. Как они все могли молчать целый год, пока он думал, что Джеймс просто пропал с радаров из-за семейных дел, пока считал, что Римус занят своей мохнатой проблемой, верил, что ему кажется, что Лили отводит глаза, пока терпел, что Доркас — его Доркас, с которой он делил постель и, как ему казалось, все на свете — тоже молчала. А потом он пришел на первое собрание, и карточный домик, который он строил три года после побега с Гриммо, рухнул в одно мгновение. И теперь они стояли здесь, в ночном пригороде, и Лили танцевала, а Сириус смотрел на дом напротив и думал о том, что хуже всего было даже не то, что они скрывали. Хуже было то, что они даже не пытались объяснить. Будто он не заслуживал объяснений. Будто бы должен был все проглотить и не вякать при этом.

[indent] Блэк уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное — про то, как Лил планирует «подойти ближе», про то, что, может быть, ей стоит спросить у Дамблдора разрешения, раз уж она так ему доверяет, — когда заметил движение.
[indent] В окне на втором этаже дома, за которым они наблюдали уже не первый час, мелькнула тень. Сириус замер, пальцы сами собой сжались на палочке сильнее, дыхание стало тише. Он ждал этого движения так долго, что почти перестал верить, что оно вообще произойдет. И теперь, когда это случилось, внутри не было ни азарта, ни боевого подъема — только холодное, концентрированное внимание. Тень скользнула от одного окна к другому, и Блэк уже открыл рот, чтобы окликнуть Лили, чтобы сказать ей, что пора, что они не одни, что нужно готовиться...
[indent] Он не успел.
[indent] Тишину разорвали хлопки. Не один — десяток, может, больше, звуки трансгрессии накладывались друг на друга, рвали ночной воздух на части, и пространство вокруг них вдруг стало тесным, слишком тесным, будто сама тьма сгустилась, обрела форму, обрела голоса. Сириус не видел, сколько их — лица, фигуры, маски сливались в одно пятно в свете единственного фонаря, который вдруг показался слишком ярким. Он не слышал, что крикнула Лили, не понял, успела ли она выхватить палочку — только почувствовал, как что-то ударило в бок, горячее, острое, как удар ножом, только в сотню раз хуже, потому что это не просто резало — это жгло, плавило, распространялось под кожей, высасывая силы быстрее, чем он успел осознать, что произошло.

[indent] Парень рухнул на одно колено, и только тогда понял: он не просто ранен. Его сейчас вырубит. Кровь хлынула из разреза на боку, заливая футболку, подклад куртки, пальцы, которыми он пытался зажать рану. Она текла, согревая бедро теплом, и ее было слишком много. Сириус заставил себя подняться. Не раздумывая, не оценивая ситуацию, не рассчитывая шансы — просто поднялся, потому что Лили была позади него, потому что она наверняка не успела бы среагировать, потому что он видел, как целились в ее сторону, и это было тем единственным, что имело значение в эту секунду. Он рванул к ней, сбивая с ног, укрывая собой, чувствуя, как что-то пролетает над головой, как стена дома, у которой они стояли, взрывается осколками кирпича и штукатурки, как его собственная кровь смешивается с пылью и становится чем-то липким, теплым, чужим.

[indent] — Беги! — Прорычал он, толкая ее изо всех сил. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды, будто он уже был не здесь, будто тело отделилось от него и жило своей собственной жизнью.

[indent] Сам побежал за ней следом, ограничивая перемещение девчонки хватом за запястье. Он вел ее не в сторону дома — там были Пожиратели; не в сторону открытой улицы — там негде было укрыться. Вдоль зданий, в темноту, в переулки, которые он изучил по карте перед заданием, которые должны были вывести их к месту, где можно было трансгрессировать. Если они смогут добраться. Если он сможет добраться. Ноги подкашивались с каждым шагом, в боку пульсировало, и каждый вдох давался так, будто он вдыхал не воздух, а жидкое стекло. Он слышал позади смех — чужой, равнодушный, уверенный в своей безнаказанности.

[indent] — Пусть бегут, — крикнул кто-то, и голос этот был спокойным, почти ленивым. — Утром найдем их трупы.

[indent] Сириус споткнулся, упал на колено вновь, но заставил себя встать. Кровь заливала левый бок, куртка отяжелела, превращаясь изнутри в мокрую тряпку, но он все еще держал палочку в правой руке, все еще сжимал запястье Лили в левой, все еще двигался вперед. Вперед. Туда, где, может быть, они успеют. Туда, где, может быть, это не станет последним заданием в его жизни.

[indent] Он почти не чувствовал ног, когда они завернули за угол, когда стена дома скрыла их от преследователей, когда темнота стала гуще, а тишина — тяжелее. И только тогда, когда понял, что у них есть минута, может быть, две, а может, и целая вечность, чтобы прийти в себя и понять, что делать дальше, Сириус позволил себе остановиться. Опустился на землю, прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. В боку все еще жгло. Пальцы, которыми он пытался зажать рану, были красными и скользкими. Лили что-то говорила, но слова не складывались в смысл — они просто были, как шум ветра, как стук собственного сердца, как этот смех, который все еще звучал в ушах, обещая, что утро принесет только смерть.

[indent] — В кармане, — выдохнул он, не открывая глаз. — Бадьян.

[indent] Слова дались с трудом — горло пересохло, язык казался чужим, непослушным. Он слышал, как Лили возится с его курткой, как что-то ищет, как тихо матерится себе под нос. В какой-то момент он хотел сказать ей, что нужно поторопиться, что он теряет слишком много крови, но вместо этого просто позволил себе провалиться в темноту на секунду. Только на секунду. Потому что она не справилась бы одна. Потому что он не мог позволить себе вырубиться здесь. Потому что он обещал Джеймсу, еще тогда, в школе, когда они были просто мальчишками, которые верили, что мир будет на их стороне, что он присмотрит за Лили в любом из случаев. И даже если сейчас он хотел свернуть ей шею за то, как она танцевала, пока они ждали смерти или еще чего похуже, даже если внутри все кипело от обиды и предательства, он не мог позволить ей остаться одной в переулке, где каждую минуту могли появиться Пожиратели. Не мог. Потому что это было единственное, что осталось от того Сириуса, который верил в дружбу и доверие. Это и обещание. Которое он не собирался нарушать.