Римус выдохнул.

Оставаться в доме стало невыносимо. Стены напитались голосами, табаком, смехом, вечерами, когда казалось, будто у них впереди существует хоть какое-то будущее, несмотря на войну. Теперь дом звучал иначе. Словно огромный зверь лег у порога и перестал дышать. Римус ходил по комнатам осторожно, как названное приведение; он боялся наступить на остатки чего-то живого.
Кружка Сириуса на столе, брошенная косуха, царапины на полу от собачьих когтей. Все это выглядело не вещами, а следами после исчезновения. Люди всегда оставляют запахи, даже если их здесь больше нет. От этого тоскливее.

Тюрьма.
Слово было похоже на ржавый крюк, который кто-то медленно проталкивает под ребра. Оно цепляется за мысли, за дыхание, за саму способность спать. Римус представлял камень, сырость, море. Представлял дементоров, будто огромных глубоководных рыб, что всплывают из темноты и медленно обгладывают человека изнутри, оставляя только оболочку.

Что если Сириус окажется там?
Эта мысль не укладывалась в голове. Сириус никогда не должен был быть один. Он был слишком громким для одиночество, слишком живым, слишком похожим на пламя, которое либо сгорает, либо сжигает дом дотла.
А теперь его запрут там, где даже эхо замерзает раньше, чем успевает вернуться к тебе. И римус ничего не мог сделать.
Вот что его убивало. Не страх, не горе.

Бесполезность.

Он снова оказывался тем мальчиком, который стоит и смотрит, как происходит что-то ужасное, и не способен это остановить. Словно вся его жизнь только об этом: наблюдать катастрофы.
Из-за отчуждения он думал о луне чаще, чем обычно. О том, как просто было бы перестать сопротивляться. Не считать дни, не запирать двери, не удерживать человеческое в себе, натянутое поверх зверя, как старая, трещащая кожа.
Пусть останется только голод.
Тогда не будет этой тоски. Не будет памяти и чувства, будто ему вырвали что-то жизненно важное, а внутри теперь гуляет промозглый сквозняк.
Чудовище не скучает. Оно не сидит, уставившись в окно, и с ужасом не представляет, как его стая исчезает по одному. Сейчас Римусу казалось, что он хотел бы обратиться окончательно. Это почти милосердие для самого себя. Потому что человек в нем слишком устал.

Он ходил по дому, как отголосок самого себя, и думал о том, что Сириус оставил ему в наследство младшего брата. Брата, которого Блэк притащил, словно вырвав из чужой пасти. Спрятал. А теперь оставил Римусу. Регулус был совершенно не похож на Сириуса. Его нельзя назвать дубликатом или копией. Он просто был другим. И Сириус хотел, чтобы этот паренек стал частью их стаи.

Сложно. Странно.
Сириуса здесь не было, а Римус понятия не имел, как быть тем, кто остается. Он умел терпеть, исчезать, выживать, но быть опорой - нет.

Дом скрипел, словно старое судно, застрявшее посреди черной воды. За окнами противно. А Римус сидел на диване в этой тишине, чувствуя, как внутри него медленно осыпается что-то человеческое.
Будто море подтачивает кость.
Он смотрел на Регулуса едва заметно и непостоянно, потому что смотреть прямо казалось неправильным: слишком резким. Римус всегда понимал простое правило: раненых лучше не трогать без необходимости.
Регулус пах остывающим страхом, усталостью и чужим домом. Даже не домом Блэков, а просто чужим. Тканью, пропитанной другим воздухом. Холодными коридорами, старым деревом, за которым годами прятались слова, которые никто не произносил вслух.

Римус склонял голову, потому что ловил странный приступ ощущения, что Сириус вдруг вернется. Сначала шаг, потом голос и стук в дверь. Последовательность, которая каждый вечер заставляла Римуса чувствовать себя счастливее и совершенно не одиноким. Он хотел услышать это сейчас. Или хоть что-то, что отменит произошедшее.

Римус не знал, как начать разговор. Да и нужен ли он вообще? Что говорят тем, у кого вырвали сердце? Слова казались бесполезными, как бинты на переломанном позвоночнике. Римус всегда предпочитал тишину. В ней можно просто сидеть, не требуя друг от друга сил, которых нет. Иногда Римус думал, что человеческие разговоры вообще переоценены. Звери ведь не объясняют боль. Они просто ложатся рядом и ждут, пока рана перестанет кровоточить.
Может быть сейчас этого им будет достаточно?
Всего лишь остановить кровотечение.

Римус долго стоял на кухне, слушая, как чайник начинает шуметь. Этот звук был странно живым в мертвом доме. Пар поднимался медленно, словно дыхание уставшего зверя в мороз. Римус не знал, зачем вообще ставит воду. Не потому что Регулусу нужен чай и не потому что чай может что-то исправить. Просто это было единственное, что Римус умел предлагать людям, когда все остальное развалилось.
Не утешение. Не правильные слова, он их все равно не знал. Не надежду.

Чай. Просто чай.
Что-то горячее, пока можно держать двумя руками, пока мир рушится.
Он смотрел, как темнеет вода, и думал, что Регулус наверняка откажется от всего другого. От разговоров, сочувствия или попытки залезть в душу. Но чай... чай не требует доверия. Его не нужно принимать, как помощь. Не нужно благодарить. Чай не лезет под кожу. Чай просто стоит, пока из него валит пар, и дает повод остаться в комнате просто так.

Римус взял кружки и зашел в комнату. Регулус выглядел так, словно не двигался пару часов. Как животное, которое слишком устало бежать дальше.
Люпин остановился в дверях. Слова застряли сразу.
"Как ты?"
Невозможно.
"Все будет хорошо"
Ложь.

Он молчал несколько секунд, глядя не прямо на Регулуса, а куда-то рядом,
- Я сделал чай.
Не "тебе нужен", не "выпей". Просто факт. Самое безопасное, что он мог предложить человеку, у которого только что отняли брата. И, возможно, самое безопасное, что он вообще мог предложить кому-то.

Впервые в жизни ему захотелось солгать.

Римус был слишком честным. Но не потому что, что он хороший парень. Просто ложь требовала какого-то особого таланта, которого у него не было.
Он плохо понимал намёки. Терялся в иронии, как глупый щенок. Иногда принимал шутки всерьёз и замечал это слишком поздно.
Люди говорили одно, подразумевали другое, а Римус неизменно цеплялся за первое.
Он был честным. С собой и с другими. Мир казался ему достаточно сложным и без того, чтобы намеренно делать его ещё запутаннее.

Говорить правду было проще. Даже когда правда была неудобной. Даже когда она причиняла боль. Но сейчас, смотря на Регулуса, он впервые в жизни почувствовал, насколько жестокой может быть честность.
Она лежала между ними, скорчившись на полу, как изможденный проказой кусок плоти.
Эта правда была тяжелой, холодной, неоспоримой.

Он не знал, как помочь Сириусу. Не знал, что сказать Регулусу, не знал, что будет завтра. И каждое из этих «не знаю» казалось ему чем-то отвратительным, как прокисшее молоко, которое случайно хлебнул.
Это «не знаю» было почти трусливым.
Поэтому ему хотелось солгать. Сказать что-то вроде «все будет хорошо», как говорит ему Харви, или «мы обязательно его вернем», «это ненадолго».  Хотелось сказать ему любую из этих фраз. Любую. Он даже представлял, как они звучат, как они пахнут. Как прогулка на закате августа с друзьями. Как свежая выпечка в самый холодный день зимы. Как ромашковый чай или объятия. Как заношенный любимый свитер в катышках. Как колдография, где остался самый лучший день. Любая из этих фраз мягкая, успокаивающая. Она звучит так… по-человечески.

Но проблема в том, что Римус не поверит ни единому своему слову. И Регулус бы тоже не поверил. Наверное. Или поверил бы?
И это бы превратилось в ножевое самому себе. Потому что Римус не хотел дарить ему надежду, которая может оказаться ложной и сломать окончательно.

Чай медленно остывает.
Римус слушает тиканье часов. Он чувствует себя самым бесполезным человеком в мире. Впервые честность казалась ему полной херней. Чем-то похожим на обнаженную жестокость.

Его собственное имя прозвучало так тихо, что почти потерялось в комнате. Регулус вздрогнул на первом слоге, словно только сейчас вспомнил, что находится здесь не один.
А Римус взглянул на него в ответ.
До этого он смотрел на Регулуса урывками. Как смотрят на открытую рану - слишком долго невозможно. Он видел силуэт, движение, слышал голос.
Регулус выглядел так, словно живет без сна, без отдыха, без возможности хотя бы ненадолго перестать думать. Под глазами залегли тени.
Не просто усталость, а что-то глубже. Словно кожа истончилась настолько, что через неё проступала сама тоска.
Римусу это прекрасно знакомо. Когда ему больно, он тоже занимает меньше места в мире, словно пытаясь исчезнуть.

Римус всегда замечал такое по запаху раньше, чем по лицам. Так было проще. Ведь усталость невозможно передать словами. И сейчас от Регулуса пахло человеком, который слишком долго живёт на одном только ожидании. Так пахнут животные возле капканов: не кровью, не страхом, а безнадежным ожиданием боли.

Вместо ответа, Римус отдает Регулусу кружку.
Когда ему было безнадежно плохо, Сириус повел его на концерт, заставив ненадолго забыть о своей тоске из-за расставания с Харви. Но расставание - это что-то такое, что можно исправить. Это не обязательно точка, а просто длинный пробел.
Есть вещи хуже: для Регулуса - это потеря брата. Для Римуса таким ударом стало лето перед пятым курсом, когда цепи оказались слабыми для чудовища, спрятанного в подвела, и оно сожрало мать.
Подобное не лечится ни концертом, ни чужой любовью. Подобное заставляет тебя снова и снова пропитывать сознание абсолютной самоненавистью. Это невозможное чувство вины, которое не может уснуть, которое перманентно сдавливает сердце в страхе, что это произойдет вновь. Как бы его друзья или Харви не говорили, что все будет хорошо, Римус им не верил. Его мама тоже думала, что все будет хорошо. А потом он ее съел. Начал с головы, чтобы ее вопль вибрировал в глотке, лаская зубы и язык. Все это бесполезно, отчаянно и однажды дерьмо случится снова. Он не может защитить близких от самого себя, потому что, когда приходит луна, чудовище сдирает все человеческое.
Да, это главный страх Римуса. Сожрать кого-то. И его страх существует не из-за теории. А потому что однажды это случилось.
Он рассказал об этом Харви, когда сорвался из-за годовщины смерти мамы. Он рассказал об этом Фенриру, чтобы дать понять, в какое чудовище его превратил вожак стаи. Но больше никому. Это слишком ужасно.

Римус знает, что Регулус не может уснуть из-за кошмаров. Он слышит эту агонию, которая во снах кусает Блэка.
Кошмары Римуса - это полнолуние. Но он всегда знает, что придет рассвет, когда боль закончится. К такому нельзя привыкать, но Римус думает, что привык. А шрамы на его теле - доказательство.

- Ты не обязан быть сильным сейчас, - смотрит понимающе.
Эта метка на предплечье Блэка. Она тоже проклятье. Ее, как укус Фенрира, оставил такой же эгоистичный мудак, которому плевать на судьбы тех, кого он клеймит. И сейчас Регулус напоминал Люпину его самого. Когда ты знаешь, что тебя отметило зло, но ничего не можешь с этим поделать.
Римус хотел сказать, что понимает этот страх и боль. Но не мог. Оборотней ненавидят еще больше Пожирателей.
Он хотел сказать, что кошмары - это не навсегда, что солнце взойдет, и они закончатся, как заканчивается обращение.

Римус отпивает чай.
- И, знаешь, это скорее ты заперт со мной, - он едва улыбнулся. Это была не шутка, а правда. Просто Регулус еще не знает, что брат его оставил один на один с оборотнем.
- Мне кажется, тебя пора покормить - задумчиво произнес Римус.