Два года стажировки в Аврорате – большой срок, особенно если ты единственный стажер самого Аластора Муди; человека требовательного, серьёзного, не расходящегося на подтирание соплей и пустые похвалы, сравнимые с комплиментами розовощекой девчонке. Собственно – жаловаться Лонгботтому было не на что, наставник был отличным. Он ваял из ученика солдата и воина, а не нежную ромашку, вжатую в землю подошвой непутевого болвана, неудачно наступившего на клумбу вместо брусчатки; он тренировал не только тело, но и дух, доводя парня на учебном полигоне до изнеможения, после которого руки, ноги и голова наливались свинцом, а дыхание срывалось, сухой болью сдавливая грудную клетку. Но Фрэнсис молчал; он, пожалуй, был даже доволен. Будучи потомком старинной чистокровной династии, из поколения в поколения отдающей свои жизни во благо магического общества, парень не был научен трусливо отступать, шарахаться от боли или бессилия, и жаловаться на то, что считалось в реалиях военной стажировки само собой разумеющимся. Бывший гриффиндорец с юношеских лет знал и понимал, на что подписан – и решение это, не смотря на традицию семьи, было куда более осознанным, чем кому–то где–то или когда–то могло бы показаться; тем более – чужое мнение Фрэнка волновало в последнюю очередь.

Шесть дней назад Лонгботтому–младшему исполнилось двадцать, и самым странным в этом факте было даже не само число – круглая дата, давшая старт новому десятилетию его жизни – а то, насколько буднично прошел тот субботний день, лишенный праздничной суматохи. Отец как всегда торчал на обычном для себя суточном дежурстве, возглавляя группу экстренного реагирования в штаб–квартире, матушка испекла вишневы крамбл, бывший традицией каждого из дней рождения шатена, а сам именинник провел большую часть дня за офисным столом Аластора, переписывая отчеты за прошедшую неделю, потягивая кисло–горький офисный кофе и краем уха прислушиваясь к щелчкам зачарованного телеграфа, на который каждый час неизменно прилетал сигнал от граждан, требующих к себе пристального аврорского внимания. И, что удивительно, не смотря на свою кажущуюся жёсткость, это умиротворенная рутинность бывшему гриффиндорцу нравилась. Было в этой неброской, почти армейской простоте что-то правильное; что-то такое, что резонировало с его собственным пониманием взрослой жизни, которую он себе некогда, будучи зеленым выпускником, представляя. Взрослость не баловала, не подстилала соломки и не делала скидок на возраст; она предъявляла требования, и ты либо соответствовал им, либо уходил с дистанции, не готовый к тому уровню отвесности, которого от тебя ожидают.

– Лонгботтом! – спустя неделю после двадцатилетия, чуть позже полудня, голос Муди эхом прокатился по открытому офису аврората, задерживаясь в каждом из его уголков, – через минуту у выхода. В штатском, – дважды повторять не требовалось, чем бы там Фрэнк не занимался. Со скоростью сниджета оставляя свежие бланки отчетов на заваленных бумагами столах сотрудников структуры, стажер быстрым и широким шагом направился в сторону трех пар двухстворчатых дверей, ведущих из штаб–квартиры в светлый холл департамента, над которым зачарованный потолок развернул теплое, облачно-майское небо.

В кожаной куртке, натянутой поверх штатской одежды, собранный и напряженный, Аластор напоминал собой взведенный магловский арбалет – не столько опасный (хотя и это присутствовало), сколько непредсказуемый в выборе своей следующей цели. Фраза Аластора о минуте, выделенной на сборы ученика, на языке почти двухлетнего опыта значила ничуть не меньше, чем «ты уже должно быть на месте», а с огнем в глаза босса играть не стоило. Окинув стажера строгим, молчаливым взглядом, аврор развернулся и вышел за дверь, устремляясь к министерским лифтам, как к одному из двух единственных путей наружу: наставник – на полшага впереди, прямой, как струна, ученик – следом, неосознанно зеркале темп хода старшего по званию и не задавая лишних вопросов. Аврорская выправка – не просто слова, но показатель качества физической формы сотрудника, и планку эту Лонгботтом с успехом держал, набрав за время обучения заметную ширину в плечах и крепость в мышцах.

– А запои у меня жуткие, тебе рассказывали? – бросил Муди, не оборачиваясь, пока решетчатые створки лифта с лязгом смыкались за спинами.

Фрэнк едва заметно усмехнулся, тут же глухо откашливаясь, представив наставника в затяжном алкогольном штопоре. Картинка выходила настолько же пугающей, насколько и комичной, но шатен благоразумно оставил свои фантазии при себе, не рискую озвучивать их в тесном вакууме железного министерского короба, забито в обеденный час пятницы до отказа. Ко всему прочему, с Аластором, не смотрят на длительность знакомства и период наставничества, никогда нельзя было знать наверняка, где заканчивается мрачная ирония и начинается суровая реальность. Возможно, он действительно способен разнести пол–Лондона, будучи в дурном расположении духа, а возможно – просто проверял Лонгботтома на вшивость, не без удовольствия наблюдая за его реакцией. В любом случае, подыгрывать или поддакивать не стоило – Фрэнк это знал наверняка. Лучшая тактика общения с Муди была проста и неизменна: слушать, запоминать и отвечать только тогда, когда ответ действительно требовался; и не «сэркать» – иначе свежих стопок отчетов не избежать. Потому вместо «сэр» парень изобретательно, к концу первого года стажировки, перескочил на «босса» и, кажется, это работало куда лучше. 

– Поедим в городе. Считай премией. Последние недели ты раздражаешь меня значительно меньше обычного.

– Спасибо, босс, – ответил с призрачной улыбкой между словами. Похвалу от наставника можно было без зазрения совести считать бесценной, если, само собой, не злоупотреблять и лишний раз не расслабляться.

Непривычно–золотое для столицы майское солнце, яркое и теплое, ударило в глаза после полумрака подземных этажей, заставляя сощуриться. Лондон шумел своей знакомой, донельзя обыденной жизнью: гудели автомобили, перекрикивались разносчики газет, где–то среди слоев звуком ползли по струнам гитары пальцы уличного музыканта. И весь этот оркестр большого города, такой чуждый миру чистокровных волшебников, не неизбежный в своей коммуникации с ними, звучал для Фрэнка в этот весенний час почти успокаивающе; фон, ставший привычный за месяцы стажировки, как и вся география Лондона. Неровен час Аластору станет скучно и он, вручив стажеру свиток пергамента и простой карандаш, отправит того на полевое задание – изучить и зарисовать каждую улочку каждого квартала английской столицы. Не сложно, в целом, и даже полезно, но парень старался об этом не думать, коснувшись ладонью живота, издавшего под темной тканью водолазки возмущённо–протяжное ворчание.

В магически квартал попали как всегда быстро – через Дырявый котел, бывший неизменным порталом из простаковской реальности и магическую. Затем, пара шагов до заднего дворе, несколько касаний волшебной полочкой, и вот уже над макушкой с радостью звякает дверной колокольчик, а в нос с разбега бьет запахом жареного мяса, свежего хлеба и пряностей. В шаге от входа в заведения Аластор небрежно бросил пару кнатов мальчишке–газетчику, выкрикивающему заголовки «Ежедневного Пророка». Жест аврора вышел настолько обыденным и простым, что Фрэнк, следующий по левую руку от старшего, едва не пропустил его мимо себя, вцепившись глазами в танцующую на вывеске фею. Тем не менее, два года под крылом человека, помешанного на деталях, и частые разговоры с отцом о нюанса расследований не прошли для стажера даром: шатен отметил, что дошкольник не стал засунул монеты в карман, а спрятал их за бортик коричневого ботинка, а газета, которую ребенок протянул Муди, была сложена не в два сложения, как должно, а в три. Фрэнк сжал губы в плотную полосу, но вида не подал – без прямого опыта в полевой сфере, основываясь на одних лишь догадках – далеко не уйти, а вот нафантазировать всякого, приняв теории за действительность – запросто! Да и желудок замолкать не спешил, почуяв вкус сочного стейка, укрытого покрывалом из сухих трав и черного перца.

– Советую стейк или гуляш – фирменные блюда здесь, – наставник пододвинул меню, и Лонгботтом взял его в руки, машинально пробегаясь глазами по списку, хотя мысли его витали совершенно в другой стороне; в той самой, которую обычные люди назвали бы надуманность и подозрительность, а Муди – привычкой. Единственное, что сбивало шатена с толку по всей это ситуаций, потому как сам ресторан выглядел для магического квартала по–своему заурядно и даже уютно, – это учтивость наставника, вылившаяся в приглашение на ланч, его легкая, непринужденная болтливость, и вопросы о бытности стажёрской среды, хотя времени общаться между друг другом у молодых людей и девушек было не, чтобы много, учитывая плотность физнагрузки, стопки документов и крепкий сон без сновидений, в которых бывший гриффиндорец провалился, едва свинцовая голова касалась края подушки.

– Пожалуйста – стейк. Полную прожарку, – железистый вкус крови во рту не был для парня приятным дополнением к блюду, чего не сказать о сидящем напротив авроре, медленно сканирующей своим цепким взглядом пространство. Заведения. Про алкоголь Лонгботтом с начальством был полностью солидарен – он его не сильно то и любил, а если и пил, отдавал предпочтение густому и темному английскому стауту, оседающему на языке терпкой кофейной горчинкой. – И черный кофе с молоком, без сахара, – когда девушка–официантка удалилась, унося с собой меню и цветочный шлейф недорогих духов, тут же перебитый типичными для небольшого ресторана в обеденный час аромата готовящегося на гриле мяса с овощами, шатен позволил себе сложить руки в замок, слегка наклоняя корпус к наставнику, и добавить: – Щедрость не порок. Может вы его любимый клиент, не думали об этом? – откинулся обратно на спинку стула, заводя назад руку и оборачиваясь. Не смотря на столь юный возраст, чутье еще со школьной скамьи редко подводило парня: будь то изощренно–ложный финт квиддичного охотника, метящего в дальнее от вратаря–Фрэнсиса кольцо, или ленивое скольжение взгляда Аластора по окружение на две трети заполненного заведения, кажущегося в этот час самым обычным. Еще это зеркало за спиной, столь удачно панорамой транслирующего остальную часть зала. – Я не слежу за сплетнями, так что об увольнениях и иже с ними ничего не слышал, как и про перемывание косточек. Сам такого счастья не составлю, не надейтесь. И вообще, готов поспорить, наставники куда больше сплетницы, чем их ученики, не так ли?

За соседний столик принесли дымящуюся тарелку с ребрышками с горчичного соуса и тарелку макарон с сыром – таких солоновато–тягучих и любимых, что у бывшего гриффиндорца слюна во орут стала неимоверно густой, и он выдохнул, переводя взгляд сначала на чашку кофе, опустившуюся перед ним на столешницу, а затем на Муди.

– В мой счет укладывается только базовый обед, босс: блюдо и напиток, или есть еще пара запасных позиций? – стажёр второго года достаточно редко шутил, потому как за внешней серьёзность и собранностью шутки у него не всегда удавались, но в этот раз фраза, сдобренная щепоткой шутливости, вышла до странного естественной – без фальшивого напряжения в голосе и неловких пауз где–то посередине. Возможно, дело было в том, что Фрэнсис, сам того не замечая, начал перенимать манеру речи Аластора, с которым за последние пару лет общался едва ли не больше, чем с собственными родителями или лучшими друзьями; манеру говорить буднично о серьезном и серьезно о будничном, никогда не переходя ту тонкую грань, за которой диалог неизбежно скатывается в угрюмую, сухое молчаливость. – Так, какой повод, босс? – юноша отпил кофе, чувствуя, как горячая, черная жидкость мягко обжигает горло; и поверх кромки чашки еще раз обвел зал изучающим взглядом – таким же спокойным, как и взгляд аврора, сидящем напротив, но, быть может, не столь проницательным. – Не за что не поверю, что вы вспомнили о моем дне рождении, прошедшем в прошлую субботу, и ланч – это подарок.