Годрикова лощина максимально не походила на то место, где должно хотеться жить молодым волшебникам, родителям, да и, в принципе, современным людям. Эта деревушка напоминала пряничный рождественский городок под большим карамельным куполом, с той лишь разницей, что времена года здесь менялись так же, как и везде. Тихо, зелено, уютно, но как будто без движения. Так выглядит аквариум, в котором уже давно ни рыб, ни воды, а пластмассовые замки, водоросли и камушки так и лежат в ожидании каких-то перемен. Жизнь здесь для Джеймса не была какой-то каторгой или обязанностью. Так или иначе здесь он вырос, здесь были похоронены его родители, здесь он знал каждое дерево и каждый куст, и потому с ночного дежурства он никогда не возвращался через домашний камин, а позволял себе выйти через паб, чтоб немного пройтись вдоль знакомых улиц, чтоб отметить своим карим, почти черным от усталости взглядом, что и сегодня тут ничего не изменилось. Наверное, в какой-то степени эти его прогулки могли со стороны показаться эгоизмом, ведь Лили дома одна с маленьким сыном, старенькой домовихе жена ребенка не доверяла, на что муж только разводил руками, потирал лицо под очками и отказывался продолжать спор, дабы не провоцировать женщину, двадцать четыре на семь проводящую свое время с окологодовалым сыном, хоть и смышленым весьма, но все же еще мало напоминающим полноценного компаньона.

Но сам Джей искренне верил, что эти пятнадцать - двадцать минут наедине с самим собой он вполне заслужил. Его нельзя было назвать плохим отцом. Он исправно поднимался к сыну по ночам, с легкостью купал его, переодевал, и, чего уж греха таить, к театральному неудовольствию миссис Поттер играл с ним куда веселее и забавнее, чем это делала уставшая мама, потому зеленоглазый карапуз радостно оглашал своим басовитым хохотом всю округу, стоило отцу, наконец, появиться на пороге дома, даже не видя того.

Сегодняшнее утро не стало исключением из его привычек, разве что выйдя из камина и приведя себя в приличный вид, он решил прикупить немного свежей утренней выпечки, когда с улыбкой узнал, что его миссис оказывается уже забегала с утра и отоварилась по полной программе. Ну, ничего, подумалось ему, когда ловкой рукой Джим оставлял у кассового аппарата монеты под расчет. Местная еда была, конечно, не уровня каких-то дорогих заведений, но максимально домашней и от того вряд ли стоило рассчитывать, что все это роскошество из витушек с заварным кремом, макового рулета и пирожков с капустой и зеленым луком засохнет или испортится в доме, где двое тощих взрослых очень любят поесть, а их маленький карапуз от родителей не отстает.

Так и шел аврор Поттер в сторону приземистого дома крупной каменной кладки, увитого плющом и виноградом, ягоды которого есть было невозможно, потому что от кислятины тебя могло перекривить так, словно инсультом ударило. Мама в свое время слишком много и слишком долго просила отца раздобыть каких-нибудь сладких саженцев для того, чтоб привить тот дикий, что волею судеб вырос вокруг их дома. Но было некогда, а потом внезапно стало некому. Так и рос теперь этот дикий виноград, как напоминание для Джеймса о том, что все дела должны делаться вовремя, чтобы потом не было мучительно больно за все то, что не успелось. В этом месяце годовщина смерти Юфимии, нужно будет позвать Блэка на ужин, вспомнить мать добрым словом, да парой-тройкой забавных историй из того времени, когда она еще была мисс Мия - накормлю всех голодных друзей своего единственного сына, а не превратилась в собственную тень после смерти любимого мужа, когда тому самому единственному сыну попросту не было возможности выкроить для матери чуть больше времени, чем позволяла служба в аврорате и сильно беременная жена, мучавшаяся токсикозом, кажется, от первого и до последнего дня своего деликатного положения.

Усталость после работы, вкупе с навалившейся грустью, заставила Джеймса чуть ускорить шаги, чтоб пройти остаток крепкого каменного забора до массивной деревянной калитки, скрывавших от любопытных глаз заросший дворик с детскими качелями, парой кустов черной смородины, тремя яблонями и старой грушей, от которой скрипа и мусора в виде сухих веток было куда больше, чем плодов, но расстаться с ней хозяева не могли, уж больно красивой она смотрелась в летнюю пору, даря тень и уют.

Он заходит в дом громогласно, как и всегда, потому что так привык с самого детства. Дом - это то место, где можно не прятать эмоции, быть таким, каким тебе хочется, не скрывать чувства да и вообще, отдавать стенам тепло и счастье, чтоб оно возвращалось сторицей. От того и обнимает широко Джим свою жену, спешащую встретить мужа, за шею, прижимая к себе покрепче и ласково целуя куда-то за ухо под волосами, где пахнет медом и полынными травами, снова мешала какие-то варева свои, чтоб сноровку не потерять, нос его чуть задерживается, в одной точке, а шумный вдох прерывается от движения, замеченного боковым зрением. В доме был кто-то еще. Поттер чуть прищуривается, не иначе скоро придет пора менять стекла в очках, как замечает чуть нахохлившегося Петтигрю.
- Какие люди и без охраны, ну, я как знал, захватил съедобной добавки, - взглядом Джим указывает на большой картонный пакет, который принес с собой и оставил на тумбе у зеркала, - а то сказали, что моя миссис уже сегодня затарилась, но взяла не слишком много. Ты ж не подумал, Питер, что Эванс вдруг совсем сошла с ума дома и решила начать учиться печь плюшки-финтифлюшки.

Лили смешливо толкнула мужа локтем куда-то под ребра, забрала принесенный им пакет и отправилась обратно в кухню, дабы все нормально разложить, как вдруг замерла у лестницы, ведущей на второй этаж, и обернулась на Джеймса.

- Три-четыре, - с тихим смехом проговорили оба, когда, словно по команде из детской донеслось басовитое “та-та-а-а-а-а”.
- Я сейчас вымою руки, заберу сына и спущусь, подожди меня тут, дружище. - Джей потрепал Питера по плечу, улыбнулся и поспешил наверх, откуда свесился через перила, позволяя непослушным кудрям закрыть половину его лица, - чертовски рад тебя видеть.

Джим успевает заглянуть в детскую, состроить Гарри смешную рожу, вымыть руки, наскоро переодеться, пока тот не понял, куда отец делся с горизонта, после переодеть сына из пижамы в домашнюю рубашку и комбинезон, да так и спуститься вниз с ним на руках под недовольное покачивание Лили головой.
- Опять оба босиком.
- Ну, мааааам, - протянул Джим, но тут же осекся, замирая на мгновение, через которое снова вернул на свое лицо привычную улыбку.
- Я пойду соберу стирку, поухаживай за гостем. У него что-то случилось, а мне он не рассказывает.

Поттер-старший дождался пока жена выйдет из комнаты, уселся на кресло напротив друга, усадил сына на коленки, начав этими самыми коленями изображать скаковую лошадь для Поттера-младшего, но зеленоглазый мальчишка не сводил своего взгляда с Питера, даже не подозревая, что над его вихрастой головой его отец смотрит ровно с таким же вниманием.
- А я уж подумал, что ты просто нас проведать пришел, потому что не был уже тысячу лет. Что случилось, Пит, рассказывай.

Было странно и как-то даже непривычно слышать от Питера вопросы, ответы на которые требовали времени на размышления. Джим найти сразу нужные слова не смог. Он продолжал приподнимать коленки, превращая их в норовистого кентавра, а Гарри, который как будто бы уже и утомился папиными игрищами, ворчливо гукал и тянул пальцы к отцовским очкам, пытаясь схватить стеклянную игрушку. Поттер-старший, теперь уже старший, позволял своему сыну даже слишком много. Пусть играет, пусть трогает, пусть запоминает тепло, запах и улыбки. Все остальное - настоящая пыль и мелочи.

- Жалею? - Джей переспрашивает и чувствует, будто его собственный голос стал чуть ниже, словно он берет себе еще одну лишнюю минуту на раздумья. - Знаешь, Пит, я иногда думаю об этом. Когда встаю к нему ночью. Или когда прихожу с дежурства и вижу их спящими: Лили, свернувшуюся вокруг него калачиком, и эту маленькую свою копию в ее объятиях. Я стою в дверях, боясь лишний раз пошевелиться, и думаю, что вот оно. Это я выбрал. И всякая другая жизнь, она не отменилась, она просто как будто в тень ушла. И я бы не хотел, чтоб она вылазила обратно.

Поттер помолчал, пальцами гладя сына по рукам, чувствуя, как тот потихоньку приваливается к нему и затихает, убаюканный ритмом.
- Страшно? - Джим усмехается, чуть морща нос по старой привычке, словно пытается без рук очки поправить. - Помнишь, раньше мы боялись, что нас поймают на какой-то дикой шалости и из школы исключат? А сейчас страх у всех совсем иной. Он, как дикий виноград, который лезет на стены моего дома. Разрастается, пускает корни куда-то внутрь. Я боюсь не за себя. За них. За то, что не успею однажды подставить плечо или руку. Что мир, в котором они сейчас смеются и живут, станет хрупким, как тонкая корочка льда на ноябрьской луже, та, которая схватывается только на рассвете, и выглядит прочной, пока на нее чуть-чуть не наступишь.

Поттер моргнул за стеклами очков, отражение Петтигрю в его зрачках слегка дрогнуло, как фигура в стоячей воде, потревоженная резко брошенным камнем. Словно Питер чуть сжался, когда Джим начал говорить про страх. Будто ворочалось что-то в груди у друга острыми иглами, вынуждая лишь сглатывать чаще, чтоб не сбивалось дыхание.

Сохатый мягко улыбнулся для того, чтоб друг немного расслабился и почувствовал себя уже, наконец, как дома, но улыбка его застыла, когда он поймал себя на том, что Питер смотрит не ему в глаза, а в сторону. Туда, где на стене висело старое семейное фото, где Юфимия еще смеялась, а Флимонт держал ее за талию. Джим проследил за его взглядом и вдруг осознал, что в доме стало слишком тихо. Даже Гарри, рот у которого обычно не закрывался ни на минуту, притих, уткнувшись носом в отцовскую рубашку.

И тогда что-то кольнуло Джеймса под ребра. Не боль, а скорее какое-то предчувствие, как бывает перед грозой, когда воздух становится максимально плотным и словно влажным, оседающим на легкие. Он посмотрел на друга, того самого, с которым за семь школьных лет было пройдено и разделено и шалостей, и опасностей, и ночей в Запретном лесу. И тогда заметил, пожалуй, впервые за долгое время, что в глазах Пита нет легкости и привычной искры. Вместо них плескалась какая-то мутная глубина, словно пронзительную голубизну неба закрывали даже не облака или тучи, а смрадное облако приближающегося пожара, или будто он стоял по самую грудь в болотной холодной воде, отражавшейся в его глазах и боялся сделать даже шаг.

За стеной в кухне звякнула посуда. Лили гремела чашками и, наверняка, пользовалась возможностью побыть с самой собой наедине. То, чего им всем, наверное, сильно не хватало в последнее время. За окном качнулась ветка старой груши, бросая тень в комнату. Скоро она отцветет, и можно будет ждать чуть вяжущих, но сладких плодов, совсем, как в детстве. А Гарри поднял вдруг голову и широко улыбнулся Питу своей обезоруживающей беззубой улыбкой.

- Знаешь, иногда, просыпаясь посреди ночи и не сразу понимая, где я и что происходит вокруг, мне кажется, что войдет Римус, стащит с меня одеяло и начнет отчитывать за какую-нибудь очередную ерунду, пока под пологом своей кровати будет гоготать Блэк, подбивший нас на эту пакость, и твой тихий оправдывающийся голос примется отвлекать Люпина от кары небесной. А потом я слышу, как зовет меня из детской сын, и понимаю, что те игры уже закончились. Началась новая, в которой от меня зависит куда больше, чем зависело тогда. И в этой я не просто игрок. Я тот, кто может что-то изменить, чтоб спасти тех, кто дорог. Слышишь, Питер, тех, кто дорог.

Джим проговаривает последнюю фразу, внимательно глядя на друга, чтоб тот понял, это относится и к нему, потому пора бы немножко оттаять и перестать сидеть так, словно шпалу деревянную проглотил, ведь Хвоста в этих стенах всегда принимали, как родного, еще его родители…Родители.
Давить Джеймс не стал. Он видел, как судорожно сглатывает Петтигрю, как пальцы его руки, лежавшей не колене, дрогнули, словно хотели что-то ждать посильнее, но так и не нашли подходящей опоры. И тогда Джим поднялся, все еще держа Гарри на руках, легко и бесшумно, как будто у него за плечами не было всех этих ночных дежурств, словно тело его не просило отдыха.

- Пойдем, - проговорил он и улыбнулся привычной улыбкой, на которую Хвост всегда реагировал каким-то моментальным успокоением, даже в минуты особо сильных тревог. - Я тебе кое-что покажу.

Он повернулся и направился к лестнице, не оборачиваясь, потому что точно знал, друг пойдет следом, как и всегда. Поднявшись на второй этаж, они оставили Гарри в кроватке, малыш уже почти засыпал, но упорно держался крепкими пальчиками за отцовскую рубашку. Джеймс осторожно высвободился, погладил сына по вихрастой голове, затем оглянулся на Питера, с интересом разглядывавшего светлую детскую, кажется, здесь он был впервые. Поттер качнул головой в сторону выхода, и позвал Петтигрю за собой обратно вниз. Они шли прямым коридором в сторону библиотеки, в которой не изменилось ровным счетом ничего с того дня, когда они впервые оказались там втроем с Блэком, кажется, уже в прошлой жизни. Джеймс уверенно открыл крайний стеллаж, проходя в крошечную каморку, которая тогда, летом семьдесят второго года, казалась им настоящей пещерой с сокровищами.

- Помнишь это место? - Спросил он, бросив взгляд через плечо. Сейчас Джеймс превратил это место в свою мастерскую. Стены были увешаны набросками, чертежами, схемами защиты. Некоторые из них были начерчены торопливой рукой, другие - выверены до миллиметра. В центре стоял все тот же стол, казалось, прикрыв глаза, можно было услышать наперебой звучащие мальчишечьи голоса, обсуждающие, что же теперь им делать с их соседом-оборотнем. Но сейчас вместо таких важных на тот момент книжек, стол был завален маленькими шестеренками, стеклянными флаконами, кусками старых мантий, исписанными рунами. Над столом висела лампа, гордость Джима, она горела мягким золотым светом, электрическим, от старого генератора, который он сумел починить самостоятельно.

- Теперь это моя мастерская. Но чаще я чиню здесь не вещи, а мысли. Я собираю себя здесь по частям после всех смен, после всего того, что вижу на работе, чтоб не рассказывать об этом Лили. Здесь я пытаюсь создать что-то, что может защитить их, и наш дом. Я привел тебя сюда не для того, чтоб хвастаться, а потому что это самое честное место во всем доме. Есть только я и мои страхи, и я хочу, чтоб ты знал, если у тебя есть что сказать, даже если это будет самое темное из того, что ты носишь в себе, ты можешь сказать об этом. Я не стану судить. Я просто выслушаю тебя.

Он сел на табурет у стола, а Питеру указал на другой, стоящий напротив.
Где-то за стенами дома поднимался сильный юго-восточный ветер, обещающий лето, и треплющий тот самый непривитый виноград, цепляющийся за свою жизнь изо всех сил.
- Я слушаю, дружище, говори, здесь мы оба можем стать теми мальчишками, которые когда-то в детстве боялись темноты, а теперь смогли приручить ее внутри себя. И ты смог. Всегда мог, Пит, просто тебе нужно было немножко помочь.

Джеймс смотрел на Питера и чувствовал, как вопрос повисает в воздухе, так замирает тяжелая капля воды перед грозой. Еще не упала, но уже угрожающе набухла, готовая сорваться. Слова осели где-то под ребрами, царапая изнутри. Джим моргнул, и на мгновение ему показалось, что им снова по двенадцать лет, как в тот день, когда он показал им отцовскую мантию-невидимку. Только тогда Пит смотрел на него с восторгом, а сейчас с тенью обвинения. И это обвинение было хуже любого заклятия, потому что оно не оставляло синяков, но проникало в самые глубокие слои кожи.

- Пит, - Джим выдохнул, и голос его прозвучал гораздо тише, чем он сам ожидал, - Ты серьезно?
Питер не ответил. Он сидел на табурете, сгорбившись, словно пытался стать меньше, незаметнее, но глаза его - мутные - смотрели прямо, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джеймса заныло под сердцем. Это была не обида, не злость, что-то куда глубже. Что-то, что Питер прятал годами, а теперь оно выползало наружу, как та самая виноградная лоза, что при внешней безобидности, принимается душить стены, а без должного ухода, спустя годы еще и кирпичи из них выламывать. Поттер понял, что отвечать на его вопрос Пит не собирается. Он уходит от ответа намеренно, расчетливо, словно опытный игрок, который знает: лучший способ заставить противника нервничать - это не говорить ничего. И Джеймс почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, похожее на злость, но он задавил это в себе. Не сейчас. Не так. Он не хотел ссоры, а действительно хотел понять.

Джим проводит рукой по волосам привычным жестом, который всегда помогал ему собраться с мыслями. Но сейчас эти мысли разлетались словно потревоженные птицы. Где тот мальчишка, с которым они постоянно смеялись над Снейпом? Где тот подросток, который таскался за ними хвостом, но при этом умудрялся быть своим? Где, драккл задери, его друг? В самом темном углу сознания, куда он боялся заглядывать, шевельнулось сомнение. А что если Питер прав? Что если за всей этой дружбой стояло снисхождение и более ничего. Пусть неосознанное, незлое, но снисхождение. Эта мысль была, как холодная вода за шиворотом, слишком отрезвляющая и неприятная.

Джеймс смотрел на Питера - на его опущенные плечи и тревожные пальцы, на его глаза, которые снова уходили в сторону от прямого взгляда, и думал.
Что же ты хочешь услышать, Пит? Что я скажу, прости, я был так слеп? Что я признаю, да, ты был тенью, я знал это, и меня это устраивало? Что я поверю, будто бы я - злодей, а ты - жертва? Ты хочешь, чтоб я почувствовал вину, чтоб я мучился, чтоб я, Джеймс Поттер, который всегда был уверен в себе, всегда знал, что правильно, почувствовал себя виноватым перед тобой?

Но Джей не мог. Не потому, что не хотел, а потому что где-то в глубине, под слоями сомнений и вины, теплилась простая, как любая правда, мысль о том, что он никогда не желал Питеру зла. И если Пит чувствовал себя тенью, что ж, может, это его тень. Может быть, он сам выбрал стоять в стороне, может быть, он сам не делал шагов навстречу там, где это было нужно. Может быть, он сам все эти годы молчал и ждал, что кто-то другой придет, более сильный, смелый, уверенный, и вытащит его на свет.

- Я никогда не считал тебя неравным, - сказал Джеймс, и это была правда. Правда, которая ни черта не помогала, потому что он понимал, проблема не в том, что он считал, а в том, что он не замечал. Не обращал внимания на то, что Питер смотрит на них снизу вверх, что он всегда стоит на шаг позади, что его молчание - это не согласие, а страх. Страх быть отвергнутым, оказаться не тем, кем его хотели видеть. И Джим, который всегда гордился тем, что видит людей насквозь, оказался слеп. Слеп к человеку, который был рядом с ним больше десяти лет.

Чародей поднялся с табурета и прошелся по мастерской, медленно, словно давая себе время подумать. Стены, увешанные чертежами, казались ему теперь не защитой, а свидетельством его исключительной самонадеянности. Он думал, что может защитить всех, думал, что если будет достаточно сильным, умным, предусмотрительным, то никто не пострадает. Но вот теперь перед ним сидел человек, который страдал все эти годы, а Джеймс ничего не видел. Не хотел видеть. Потому что если бы увидел, то пришлось бы что-то менять. А менять, означало признать, что ты не идеален, что ты не герой, что ты просто мальчишка, который вырос, но так и не научился смотреть по сторонам.

Да, мам, сейчас ты была бы мной очень сильно недовольна.

- Я не знаю, почему ты не стал для меня равным. - Начал снова говорить Джим, и его голос звучал, как из колодца, - Я не знаю, потому что никогда об этом не думал. Я никогда не задавал себе этот вопрос. И ты прав - это моя вина. Мне было удобно, что ты был рядом, что ты соглашался, не спорил. Я принимал это как должное, и не спрашивал никогда, чего это стоит тебе. Я не спрашивал, кто ты на самом деле, за этой маской тихого, вечно оправдывающегося мальчишки, который всегда готов уступить.

Джеймс снова поворачивается к Питеру, тот все еще сидит молча. И Поттеру очень хочется сказать, что все это неправда, что он никогда не считал Питера глупее, что никогда не смотрел на него свысока, но слова застревали в горле, потому что где-то на дне памяти хранились совсем другие моменты. Когда он смеялся над Питером, когда подшучивал, и не всегда по-доброму, когда отмахивался от его мнения, как от назойливой мухи. “Пит, не будь ребенком”. “Пит, ты слишком много думаешь, тебе не идет”. “Пит, оставь это нам”. И каждый раз Питер молчал, соглашался, улыбался, уступал.

Он подходит к Питеру и опускается перед ним на корточки, чтоб их глаза находились приблизительно на одном уровне. Джим смотрит на него, на этого человека, который был ему одновременно и братом, и каким-то новым и чужим.
- Я не знаю, как ответить на твои вопросы, Пит, не потому что не хочу, а потому что не знаю, что сказать. Я могу сказать, что ты не был для меня ниже. Но это будет ложью, потому что я вел себя так, словно ты ниже. Я могу тебе сказать, что ты не был слабее. Но это будет ложью, потому что я никогда не считал тебя достаточно сильным. Я не знаю, как это все исправить, и можно ли исправить. Не знаю, как сказать тебе, что я сожалею, так, чтобы ты поверил. Не знаю, как доказать, что ты важен, так, чтобы ты это почувствовал. Я просто..не знаю, Пит.

Он замолчал, потому что закончились слова, и осталась только тишина, тяжелая, как стоячая вода в глубоком озере. Джей смотрел на Питера и ждал, что тот скажет что-нибудь, ответит, даст ему какой-то шанс, но поднималось к сердцу странное ощущение, будто он уже везде опоздал.
Поттер медленно поднимается. Ноги были ватными, как после долгого изнурительного дежурства.

- Что же все-таки происходит, Пит? - спрашивает он снова, и голос его звучит почти шепотом. - Я спрашиваю тебя в последний раз. Не потому что хочу услышать что-то конкретное, а потому что хочу понять, хочу знать, что ты носишь в себе и что скрываешь. Потому что я хочу знать, кто ты. Ведь, кажется, я никогда этого не знал, но очень хочу найти способ исправить, если не все, то хотя бы что-то немногое, что еще возможно спасти. Ты - мой друг, Питер, и я не хочу тебя терять.

"While he was still speaking a crowd came up,
and the man who was called Judas, one of the Twelve, was leading them.
He approached Jesus to kiss him, but Jesus asked him, 'Judas, are you betraying the Son of Man with a kiss?'"
Luke 22:47–48

Джеймс не сразу понял, что происходит. Мир сузился до горячего, сухого давления на губах, и это было так не похоже ни на что, что он знал, что ему даже не удалось отшатнуться. Только пальцы Питера, вцепившиеся в его виски, скулы, щеки, держали крепко, как металлические прутья, и не давали отвести голову. Дужка очков впилась в переносицу, прожимая почти до костей, стекла запотели от чужого дыхания, и где-то на периферии сознания, в самом темном углу, куда Джим боялся заглядывать, шевельнулась мысль, даже не мысль, а обрывок, тень, отголосок когда-то прочитанного в библии, что Лили привезла из родного дома: “Иуда, целованием ли предаешь Сына Человеческого?”

Он не был Сыном Человеческим. Он был просто Джеймсом Поттером, но поцелуй был именно таким, предательским. Не в смысле сладострастия, не в смысле страсти. В смысле приговора. Как будто Питер ставил точку, говорил: все, хватит, я больше не твой друг, я больше не тот мальчик, который смотрел на тебя с восторгом, я тот, кто тебя уничтожит, и мое слово станет последним.

Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался, смазанно и резко. Питер отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Джиму в глаза - привычно снизу, но уже без прежней робости, их лбы соприкасались, его пальцы не выпускали. И в этом положении было что-то невыносимо интимное, как будто Питер хотел, чтоб Джей видел его, настоящего, того, кем он стал, того, кем он, быть может, был всегда.

Сохатый смотрел и не узнавал. Перед ним был не тот Хвост, которого он знал столько лет, не тот, кто соглашался с каждым словом, не тот, кто молчал или уступал. Перед ним был человек с затаенной злобой в глазах, наслаждающийся своей властью. Человек, который ждал этого момента, быть может, годами. А Джеймс, который всегда гордился тем, что видит людей насквозь, вдруг понял, он не видел. Он смотрел на фасад, а фундамент давно прогнил, и теперь обрушился, прямо на него.

Джей хотел что-то сказать, спросить, мол, Пит, что ты делаешь, хотел оттолкнуть, но тело словно не слушалось, ноги были ватными, а руки - словно чужие. Где-то в груди под ребрами разрасталось что-то холодное и тяжелое. Это был не страх и не злость. Может, предчувствие.

Он слышал каждое слово Питера. И про блеяние овечки, и про голосок, и про хочу. И каждое новое слово ложилось на него, как удар, не потому что было обидным, а потому что было знакомым, только что произнесенным, вот только тон исковеркан, унижен, практически растоптан.

Каждое слово возвращалось бумерангом, и Джеймс понимал, что Питер не забыл и не смирился, а теперь предъявлял ему счет. Петтигрю говорил про Лили, про Гарри, и Джим чуял, как закипает ярость в области сердца, но не огненными всполохами, а какими-то ледяными искрами. Это была не та ярость, что вынуждала кричать, но та, что заставляла действовать. Поттер медленно поднимает руки, без грубостей и резких движений. Он берет Пита за запястья и снимает их с себя, сначала одно, потом второе, ровно и твердо. Так снимают с горла чужие руки, потому что друг душил его, не физически, но морально, своей злобой, своим презрением, своим приговором.

Джим отстраняется медленно, не отводя глаз, и смотрит на Питера, на этого человека, который был ему почти как брат, а теперь выглядит максимально незнакомцем, кажется, в этот миг Джей понимает, что ничего не сможет исправить, и спасти его не сможет, потому что Питер уже выбрал, и выбор этот был сделан уже давно.

А слова как будто закончились, те самые, которые он говорил про дружбу, про прощение про “ты всегда мог”. Растворились, как дым, как утренний туман, как та самая корочка льда на ноябрьской луже, которую безжалостно растоптали, а под ней оказалась самая настоящая грязь. Холодная, темная, словно живая.
Джеймс не стал отвечать на “последний шанс”, не стал оправдываться, умолять, потому что понял. Это не шанс, это ловушка, и если он в нее попадет, если начнет объяснять, доказывать, искать слова - он проиграет, но не Питеру, а самому себе, потому что перестанет быть собой, а станет тем самым блеющим капризным ребенком, каким его пытается сейчас выставить Петтигрю.

Он этого не сделает.

Джей делает шаг назад, потом еще один, но не из страха, а потому что просто не хочет сейчас быть рядом с Питом, не хочет чувствовать его запах, видеть эти глаза. Он отступает и чувствует, как с каждым новым шагом внутри него что-то умирает, что-то, что называлось “надеждой”. Надеждой на то, что друг - все еще друг, что он просто запутался, что они обязательно во всем разберутся, и все будет хорошо. Поттер поднимает руку, очень медленно, словно та весит не меньше тонны, и снимает очки. Стекла были запотевшими и перепачканными, он протирает их краем рубашки, механически, привычно, словно сейчас это было самое важное в мире действие, словно если сейчас, вот прямо сейчас он не протрет эти чертовы стекла, то все, что происходит, станет реальным. А ему бы этого очень не хотелось. Пусть все это окажется дурным сном, мороком, наваждением, чем угодно - только не правдой.

Но стекла протерлись, мир стал снова четким, и Питер тоже. Он стоял перед ним - сгорбленный, но не жалкий, с мокрыми губами, которые только что его целовали, с глазами, которые только что его ненавидели, с руками, которые только что держали его лицо, как держат голову врага, чтоб плюнуть в нее. И Джеймс, надев очки обратно, увидел его таким. Окончательно.

Он опускает взгляд а свои руки, на костяшки, которые помнили не одну драку. Эти руки умели защищать, сражаться, но сейчас не хотели причинять боль, не хотели отвечать ударом на удар, не хотели опускаться до того уровня, на который Питер его провоцировал.

Джим сжимает кулаки медленно, до хруста, до белых костяшек, но не для того, чтоб ударить, а для того, чтобы удержать себя самого, потому что где-то в глубине, под слоями холода и усталости, зашевелилось чудовище, готовое сорваться. Но сам же Джеймс хотел просто остаться человеком, который умеет держать удар, который сумеет не отвечать злом на зло, который умеет оставаться собой, даже когда мир рушится к чертям. Кулаки разжимаются на выдохе, медленно, палец за пальцем. Взгляд из-за стекол возвращается к Питеру, но в этом взгляде уже нет места ненависти или обиде. Но есть кое-что похуже. Равнодушие. Потому что там, где раньше жила любовь, теперь зияла пустота.

Он поворачивается, не резко, не демонстративно, просто разворачивается на пятках, привычно, и шагает в сторону двери, открывая ту на себя и окидывая взглядом пустую библиотеку.
- Убирайся, Хвост.