Ты на берегу, а я вижу море
Не прошу для нас у него покоя
Память режет волнами
Разум - провал
Я бы сжёг это все
Сжёг это все к чертям . ©

Можно было на кофейной гуще гадать, сколько должно было еще пройти времени, прежде чем Алекто в своем отделе перестанет быть девочкой на побегушках, хотя бы просто потому, что она одна из самых младших, если не считать вчерашних выпускниц, которых почему-то сушеная обезьяна - ее начальница - не спешила брать под свое общипанное крылышко, предпочитая и дальше катиться на спине Лекто. Именно поэтому сегодня после работы она отправилась в Лютный переулок с запиской и кошельком, набитым казенными деньгами. В лавке Последний дом ей нужно было оплатить гроб для одного из престарелых коллег, решившего покинуть рабочее место вперед ногами, пару венков и странный пузырек по личному заказу макаки. К некоторому собственному удивлению и явно слишком кислому своему лицу, Кэрроу умудрилась сторговаться, сбить цену и теперь прикидывала, какая сумма из выделенных средств благополучно осядет в ее плотном кармане. В деньгах Лекто нужды не испытывала никогда, сколько себя помнила, да и сколько не помнила тоже. Однако, некоторая прижимистость в плане денег, попадающих непосредственно в ее руки, в ней присутствовала. Там, где она могла смело транжирить деньги отца, до своих она относилась с заботой Эбенезера Скруджа.

Итоговые подсчеты ее максимально устроили, а потому настроение чуть улучшилось, оставалось только аккуратно подальше убрать оплаченные счета из ритуальной лавки, и можно было отправляться куда-нибудь поужинать, а, может, и к Итану заглянуть, если он не дежурил сегодня.

От утренней свежести к вечеру не оставалось и следа, воздух прогревался согласно майскому календарю, потому Алекто ослабила завязки на мантии, позволяя той остаться лишь на плечах и открыть окружающим ее новое платье цвета кармина, длиной ровно до середины икры, перехваченного в талии широченным черным кожаном поясом, позволявшем собрать под грудью выгодную драпировку, которая вместе с квадратным широким декольте придавала всему виду ведьмы и некоторую официальность, но в то же время позволяло демонстрировать, как говорится, товар лицом, И не только лицом. Позвякивали браслеты на левой руке, когда она убирала в небольшую сумку все то, что еще минуту назад покоилось в ее пальцах, когда Кэрроу тревожно вскинула голову, отбрасывая витые кудри, упавшие на лицо. Кто-то назовет это предчувствием, кто-то обычной тревожностью, но Алекто в воздухе явно почуяла что-то нехорошее. Такое чувство обычно рождается в позвоночнике, когда кто-то пристально на тебя смотрит, не с самыми добрыми намерениями. Ведьма вскидывает голову, сжимая параллельно свои длинные пальцы на древке волшебной палочки, и осматривается по сторонам. Ничего подозрительного, что выбивалось бы из контингента Лютного, ее внимательный взгляд не замечает, пока она не слышит истеричный вскрик, а после не чует, как в ноги ей ударяется отбрасывающее заклятие, цепляющее ее скорее рикошетом, но роняющее лицом в мостовую, даром что она руки успела перед собой выставить.

Такой неслыханной наглости она себе даже в страшном сне не могла представить, а потому спохватывается Алекто моментально. Она движется быстро, успевает взмахнуть палочкой и поймать постаппарационный след того, кто почему-то решил, что сможет остаться безнаказанным за подобный весьма опрометчивый поступок. Один прыжок. Второй. Третий. Ведьма ловит каждый, не успевая даже задуматься, что это может быть ловушкой, она лишь злится все сильнее, пытаясь понять, как долго еще этот трусливый заяц, непосмевший ударить ей прямо в лицо, будет удирать. Мысли эти несутся вихрем в ее темноволосой голове ровно до тех пор, пока ноги, обутые в закрытые туфли на невысоком каблуке, не ударяются о зелень травы.

Серо-зеленые глаза невольно щурятся. Закатное солнце отчаянно ярко дробится об отвесные меловые бока высоких скал. От этого кажется, что они светятся изнутри, вынуждая непроизвольно задержать дыхание, как будто забылась разом причина, по которой Алекто оказалась здесь и сейчас. Открывающееся ей великолепие не дает двинуться с места, кажется, что моргнешь еще пару раз и все исчезнет, а останется только музыка. Музыка ветра в каждой поре этого мелового камня, в котором миллионы лет спит эхо, шум доисторических морей и шорох давно вымерших раковин. Скалы похожи на огромные белые зубы дракона, которыми Англия впивается в побережье, не желая отдавать ни дюйма своей земли. Кто бы ни был тот, за кем так отчаянно гналась Алекто, ему сложно было отказать во вкусе и понимании красоты окружающего мира.

Ведьма закусывает нижнюю губу и медленно скользит взглядом, чтоб хотя бы попытаться охватить горизонт, но тут же замечает, как магглы решительно обходят один определенный участок, расположенный поближе к обрыву, делают это они очень резко, значит, магглоотталкивающие чары были наложены в спешке. Мягко шагая вперед Лекто чуть прищуривается и склоняет голову к левому плечу. Волосы закрывают ей лицо, поднимаясь от очередного очень резкого порыва ветра, она откидывает их небрежно, чувствуя, как те прилипают к помаде, но возвращается взглядом в точку, которая привлекла ее внимание. Воздух там будто бы движется в другую сторону легкой рябью, какой покрывается гладь озера стоячей воды, когда по ней пробежит крошечная водомерка. Ровно секунда, но ей хватает. Почти физически она чувствует, как пересекает барьер для магглов, взмахивает волшебной палочкой, поднимая с края утеса легкий ураганчик в котором смешана мелкая галька, веточки и какой-то мусор. Тот разбивается о нечто, похожее на силуэт, сидящий прямо на краю, и тогда уже уверенно и решительно Лекто кастует фините инкантатем, а уже через секунду задыхается смехом, когда даже по затылку понимает, кто перед ней.

- Да ты действительно считаешь себя бессмертным, Петтигрю. - Ведьма не повышает тона, зная, тот кожей услышит, ведь не просто так удирал от нее, петляя всеми возможными для себя способами. Не размыкая губ, она выбрасывает вперед руку и с кончика ее палочки слетает заклятие невидимого хлыста, призванное обвиться вокруг шеи Питера и подтащить того к ее ногам, чтоб посмотреть на него поближе.

Солью водить по камню
Что не закат - полоса
Сжечь это все разом
Помнить твои глаза  ©

Алекто смотрела вниз, не торопясь убирать хлыст с шеи Петтигрю, чувствуя, как под ее пальцами пульсирует его жизнь. Тонкая, почти птичья жилка, идущая от самого сердца, которое вопреки всем ее ожиданиям, все еще билась, не желая сдаваться. Ее дымно-зеленые, цвета осеннего лишайника глаза оставались холодными. Казалось, что даже огненный закат яркого майского солнца, опускающего свой полыхающий бок в холодные воды пролива, не мог согреть этот холод женского взгляда. Серый лишь становился пронзительно перламутровым, а зеленый бликовал натуральным перламутром. Будто бы золото дневного светила удорожало драгоценные камни ее глаз.

Она наблюдала за тем, как он, пойманный и обездвиженный, пытается совместить несовместимое: свой умоляющий взгляд, на который она больше не купится никогда, подрагивающую руку с окровавленным пальцем и ту самую крадущуюся в карман ладонь, которую сам считал незаметной. Ведьма хмыкнула, почти беззвучно, дернулись лишь уголки полных губ, но это движение зачастую было страшнее самой ядовитой ее усмешки.

- Ты, видимо, Пит, решил, что я родилась позавчера или совсем за дуру меня держишь. - Ведьма говорила негромко, намеренно растягивая слова, стекающие с ее языка, как течет разогретая до нужной температуры карамель с металлической ложки. - Но в любом из этих случаев ты крупно просчитался. Впрочем, неудивительно для тебя.

Она ленивым, но не без изящества движением вытянула руку вперед, и кончик ее волшебной палочки описал короткую дугу. Хлыст на шее Питера сжался на долю секунды, не давая ему ни вдохнуть, ни, тем более, даже шевельнуться лишний раз. А потом ослаб, перед тем как исчезнуть совсем. Он захрипел, жадно втягивая воздух ртом, будто только что из ледяной воды вынырнул.

Но в планах Алекто не было пункта с передышкой, поэтому, пока Петтигрю пытался понять, что происходит, Кэрроу резко опустила ногу, обутую в изящную туфельку на каблуке, и со всей тяжестью наступила на запястье той руки Пита, которая так стремилась в карман за волшебной палочкой.

Он взвизгнул негромко, скорее сдавленно, и попытался выдернуть кисть, но Лекто лишь сильнее придавила, чувствуя, как хрустят суставы и трутся друг о друга мелкие косточки. Ей не было нужды смотреть на творение своих ног, она смотрела лишь в его глаза, расширенные от боли, и видела в них то, что хотела. Покорность. Но не только ее. Тот, кто впервые видел Питера Петтигрю, наверное, купился бы на это. Но только не она. В самой тонкой тени зрачка, на грани цветной радужки и абсолютной черноты пряталось то, что он всегда старался затолкать подальше от чужих глаз. Мстительноть, злоба, хрипатое отчаяние, маскируемое трусостью. Куда опаснее. Как глупая лягушка, которую никто не воспринимает всерьез, пока не поймет, что та смертельно ядовита.

- Вот так, - проговаривает Алекто и с легкостью выуживает волшебную палочку из кармана Петтигрю, наклоняет голову, и кудри ее покачиваются в такт ветру. - Теперь мы можем и поговорить.

Ведьма опускается на корточки перед ним, и теперь ее лицо оказывается почти на одном уровне с его лицом. Так близко, как они всегда волею судеб оказываются постоянно, но каждый раз это настолько кардинально отличающиеся друг от друга эмоции, что даже дыхание сбивается от предвкушения. Она чувствует на своей коже его сбивчивый выдох, может разглядеть бисеринки пота по линии роста его волос, превращая его в паникующее перепуганное существо, видит его боль, обиду, ненависть. Целая гамма эмоций, приторно-горькая, вызывающая и восторг, и отвращение одновременно.

- Ты ведь хотел, чтоб тебя нашли. - В голосе ее звучит та же усталость, что и в его мольбе, только у нее она приправлена не животным страхом, а скорее иронией от того, что они снова друг напротив друга. - Ты оставил за собой следы, как ребенок, который рисует стрелочки мелом на асфальте и верит, что его ребус никто не разгадает. Чтоб мамочка знала, куда он решил сбежать из дома. Только мамочка здесь получается я? И мне не до детских игр. Что ты пытался доказать? Что ты все еще жив, или что ты уже мертв, но почему-то продолжаешь дергаться?

Ей нет никакого дела, зачем он зарядил в нее заклятием в Косом. В голове у Пита всегда было насрано, и разбираться в причинах и следствиях было себе дороже. Потому она лишь медленно проводит кончиком своей волшебной палочки по его щеке, спускается вдоль скулы по линии подбородка к его шее. Губы ее размыкаются, по ним скользит кончик ее розового нежного языка, она кастует как умеет, невербально, но с легким выдохом, чтоб он был готов. Как только волшебная палочка ведьмы спускается к ключице, Петтигрю чувствует резкую боль, за которой на коже остается красный след ожога, рубцующийся почти моментально. Жалящее заклятие - изящное, невесомое для колдующего, максимально болезненное для того, кому назначено. Он вздрагивает, следом всхлипывает, а она лишь удовлетворенно выдыхает, прикрывая глаза, и выдох ее похож на ветер, гуляющий в ее тяжелых темных локонах, что упали на девичье лицо, скрывая на мгновение ее прикрытые от откровенного удовлетворения глаза.

На покрытых привычной вишней, но сегодня разве что более винной, губах мерцает улыбка, словно ведьма сама оценивает аккуратность своей работы. Она медленно поднимает ногу, позволив ему отползти на полметра, наблюдая за тем, как инстинктивно Пит прижимает руку к груди. Алекто выпрямляется, отворачивается чуть в сторону, не глядя на то, как Пит корчится и хрипит в траве. Кэрроу делает несколько шагов по направлению к обрыву, и закатное солнце осыпает ее плечи и волосы оранжевой пудрой природной магии. Ветер играет с подолом ее мантии, позвякивают браслеты на левой руке в такт легким шагам. Ведьма поднимает лицо к небу, будто сбрасывает со своих плеч все лишнее. И злость, и недоумение, и даже легкое сожаление о том, что к Итану она сегодня вряд ли попадет. Потому что в голову ей приходит мысль, на долгое обдумывание которой у нее сейчас попросту нет времени. Но и сомнений огромных нет, а значит, можно попробовать поверить интуиции, которая пусть и не была у нее слишком сильно развита, но от чего-то именно сегодня в нее хотелось поверить.

- Когда в следующий раз решишь устраивать представление, готовься получше, Пит. С каждой нашей встречей ты выглядишь все жальче и жальче.

Лекто поворачивается спиной к солнцу, закрывая его собой так, чтоб Петтигрю перестал жалобно щуриться и пытаться прикрыть отдавленной рукой свои глаза.
- Поднимайся, - голос ее резкий, явно демонстрирующий, что ждать она не намерена больше ни минуты. С некоторым удовлетворением она замечает вспухший налитый кровью рубец у него на шее, сочащийся кровью, ей даже вспоминать не нужно, каков он на запах и вкус. Ведьма закусывает нижнюю губу и дожидается, пока Питер поднимется в полный рост, чуть сутулясь, словно хочет раствориться прямо на месте. - Никаких крыс, Петтигрю, - звучит ее предупредительный голос. - Никаких аппараций. Я поймаю тебя в любом случае, и будет только хуже. - Он не понимает, и, заметив это, Алекто фыркает, - Ты же был таким смелым в Лютном переулке, так продолжи. - Ведьма выбрасывает вперед свою руку, сжимавшую его волшебную палочку, искрящую сейчас недовольством от чужих пальцев. Зачарованная деревяшка летит в сторону своего хозяина, одновременно с тихим, но явно слышным “Нападай”, срывающимся с губ Кэрроу.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-09-13 14:02:15)

i can dance
i can drink
in the dark
it's all a trick

across the room
across the street
i'm in the moment
can't you see
i'm a party girl ©

Алекто даже не шевельнулась.
Заклятие хлыста пронеслось в дюйме от ее левого уха, обжигая воздух и заставляя несколько прядей ее волос взметнуться в направлении противоположному ветру. Где-то за ее спиной, в пустоте над проливом, заклинание растворилось бесследно, не встретив преграды, не достигнув цели.

Ведьма стояла неподвижно.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Ни ресницы, ни уголок губ, ни даже легкой складочки между бровей, которая появлялась неизменно, когда она задумывалась или злилась. Мама всегда была этим очень недовольна и не упускала возможности привлечь внимание своей дочери к важности сохранения красоты и свежести. Сейчас она не думала и не злилась. Она просто смотрела.

Ведьма смотрела на Питера Петтигрю, который все еще держал руку вытянутой, сжимал собственную, только что вернувшуюся к нему палочку, смотрела на его расширившиеся глаза. Обычно ясные и голубые, в которых она когда-то видела искреннюю просьбу и откровенную похоть желания, сейчас напоминали подтаявший лед. Мутные, влажные, а на самом дне какая-то безысходная тоска. Этот водянистый блеск выдавал страх, который он так пытался спрятать. Смесь торжества и ужаса плескалась на поверхности, грозясь оборваться слезами с его довольно длинных пусть и не загнутых, как у херувима ресниц, это она помнила, потому что не раз смотрела в его лицо с неприлично близкого расстояния. А сейчас Алекто видела, как вздымается тревожно его грудь от учащенного дыхания, как он сам, кажется, не верит в то, что только что попытался сделать.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Алекто очень медленно поворачивает голову, прослеживая траекторию по которой пронеслось его неудачное заклятие. Их зрительный контакт разорван. Она скользит глазами по пустому пространству слева от нее, задерживается на секунду на кружащихся в воздухе пылинках, приподнимает руку и кончиками пальцев словно касается остатков его магии, парящей у ее головы. Магия злости, ярости и обиды. Она оставляет следы, которые Лекто может почуять носом, что и делает незамедлительно, чуть вскидывая подбородок. Дымчато-зеленый, словно очень сильно уставший, ее взгляд возвращается к Петтигрю. Кэрроу смотрит на него с сожалением, с таким смотрят на внезапно проявившуюся трещину в дорогом фарфоре, а потом вспоминают, что фарфор не твой, и сожаление становится легким. Почти вежливым.

- Вот как, - только и проговаривает она, размыкая, наконец, свои пухлые губы, покрытые сегодня цветом вишни на веточке. Красновато-розовым, с легкой прохладой от темного черенка.

Голос ее был ровным, лишенным какой бы то ни было эмоции, и в этой пустоте, в этой абсолютной нейтральности было что-то куда более страшное, чем возможный крик или ярость. Это был голос человека, который принял для себя решение, и решение это было окончательным.

Лекто медленно разворачивается к Питеру всем корпусом, грационзно, как кошка, которая никуда не торопится, потому что знает, ее жертва никуда не денется. Каблуки ее туфель мягко утопают в траве, от того длинные складки мантии чуть волочатся по земле, собирая пыль и сухие травяные былинки. Браслеты на левой руке позвякивают, отбивая ритм ее шагов, и звук этот, такой мирный и мелодичный, в тишине вечера кажется почти издевательством.
Она остановилась в двух шагах от Петтигрю, чуть склоняя голову к своему левому плечу.

Он дрожал. Это было видно даже в полумраке, его плечи мелко тряслись, палочка ходила в его руке ходуном, и теперь, когда первый порыв отчаянной смелости иссяк, на его лице проступило то самое выражение, которое Алекто знала очень хорошо. Паническое осознание собственной глупости. Но под ним пряталось что-то еще. Мелькнуло в самом краешке внешнего уголка его глаза. Отразилось в замершей слезинке, зацепившейся разве что, за кончики ресниц. И осознание этой мысли заставило Лекто саму чуть шире распахнуть глаза.

Он хотел быть здесь. Не конкретно в Дувре. Он хотел быть рядом с ней. Так близко. Снова. И плевать, насколько велика была цена. Он боялся и хотел одновременно, а по итогу ничего не мог с собой поделать. 

Какой же ты глупый, Пит. Как же ты не понимаешь, насколько я отравлена. Я уничтожаю все вокруг себя, что не может дать мне отпор. Я могу быть счастлива и спокойна только тогда, когда рядом со мной оказывается характер в разы сильнее, способный подмять меня под себя, показать, кто тут главный. Я - типичный свитч. С одними я контролирую, задаю темп и решаю, что делать. Но мне жизненно необходим и другой, тот, за которым я буду идти слепо доверяя, полностью подчиняясь и получая от этого удовольствие, быть может, даже большее, чем в случае с собственным контролем. Тебе нужно бежать от меня, а не искать со мной встреч, пока какая-нибудь из них не стала нашей последней.

Ведьма смотрит на него исподлобья, чуть прищурившись, позволяя своим губам снова изогнуться в улыбке. Тонкая, едва заметная, почти нежная, но от этой улыбки кровь стыла в жилах, потому что в ней не было ни капли веселья, ни толики злорадства. В ней была только уверенность.
- Ты, - продолжила спокойно говорить Алекто, - видимо, Пит, решил, что я шучу.

Она по-прежнему зовет его Пит, словно они старые приятели, словно не было между ними ничего после того, как она протянула ему руку, и будто бы не от ее зубов на его щеке остались едва заметные ямочки. Так и не скажешь сразу, что это не природа-матушка ему их подарила.

Кэрроу делает еще один шаг к нему, сокращая расстояние, и теперь может рассмотреть каждую деталь его лица, вплоть до белизны прикушенной нижней губы. Он смотрит на нее снизу вверх, даже не пытаясь выпрямить сгорбленную спину, и в этом взгляде было столько обреченности, что внутри нее самой, так глубоко, куда редко допускали посторонних, шевельнулось что-то, чего быть не должно было.

- Я дала тебе шанс, - продолжила она, и голос ее стал чуть громче, - я вернула тебе палочку, позволила напасть, а что в итоге?
Алекто разводит руки в стороны, приглашая Питера оценить результаты собственной работы. Мантия ее распахивается, обнажая платье, сидевшее на ней, как вторая кожа, и на миг ветер снова взметнул ее волосы, будто тоже принимал участие в этом спектакле.

- Ты хотел показать мне зубы, показать, что ты не просто трусливый зверек, которого можно пинать и мучить, показать, что ты…достоин моего внимания, да? - В ее интонациях слышится легкий почти снисходительный укор, но с налетом такой немыслимой внутренней горечи, будто все, что она хочет сейчас, так это крикнуть ему, чтоб бежал со всех ног и как можно дальше от нее, ведь жернова уже запущены, и они могут перемолоть их обоих. - Ты промахнулся, Пит. Стоял в двух метрах от меня, я даже не шелохнулась, а ты все равно не попал.

Она покачала головой, и в этом движении было столько досады, что оно казалось почти искренним.

- Но я не злюсь, Пит, я разочарована. И это гораздо хуже.
Ведьма медленно выпрямилась, отстраняясь от него, сделала шаг назад, давая себе пространство. Тонкие пальцы свободной руки касаются кулона на ее шее и резко дергают тот вниз. -  Лови, - со смешком проговаривает Кэрроу, бросая в сторону Петтигрю то, с чем не расставалась ни разу в своей жизни ни на одно мгновение. Серебряная змейка с распростертыми крыльями, как символ той самой мстительной и разящей Алекто, карающей и сводящей с ума. Она чуть прищуривается, чтобы ухватить тот момент, когда кулон должен коснуться кожи Петтигрю на его распахнутой инстинктивно ладони, и кастует невербальное заклятие пылающей руки, чтоб пролезть болью к нему прямо под кожу.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-09-10 17:12:15)

Can You Feel My Heart

Он просит прощения. Слова срываются с его губ, как перезрелые ягоды с ветки. Тяжело. Мягко, с той особенной влажностью, что бывает у плодов, которые слишком долго висели на солнце, ожидая, когда их соберут заботливой рукой. Алекто слушает. Она не подставляет ладони, а просто позволяет словам падать. Те будто бы прилипают к ее коже, к подолу ее платья, и она думает, что если прощение можно было собирать, как фрукты в корзину, она уже стояла бы по колено в этом подгнивающем сладком смрадном месиве.

И сейчас она видит в нем мальчишку. Мальчишку с дрожащими руками и мокрыми ресницами, наверное, такого, каким он сидел на скамейке в Большом зале, когда она зачастую смотрела просто сквозь него, а сейчас изучала так пристально, как никогда в жизни, словно она была солнечным лучом, а он - широким листом цветущего растения, которое за этим самым солнцем поворачивалось.

Алекто слушает его откровения, и, к собственному удивлению, верит ему. Не потому что он не умеет врать. Умеет, иначе уже сдох бы давно где-нибудь в подворотне. И это вранье, пожалуй, единственное чистое, как задержавшаяся слеза на реснице, которую он никак не сморгнет. Она ему верит, потому что знает и умеет внушать страх. Теперь знает. Он стал ее прекрасным…прекрасной подопытной крысой. От этой аналогии губы ее снова искривляются в привычной усмешке, вот только ощущения гордости за саму себя в ней пока нет никакого. А ведь должно было наполнить ее высокую грудь тем самым мстительным удовлетворением, от которого, говорят, даже теплеет в области сердца. Но у нее в груди пусто. Там гуляет ветер. И он пахнет солью, гарью, розами и жасмином. Будто пепелище - это она сама.

Ведьма не смотрит ему в глаза, куда интереснее сейчас для нее его руки, как он прижимает их груди, словно что-то живое пытается внутри удержать. Может, остатки совести, может, остатки смелости. А быть может, остатки самого себя. Алекто видит, как закатное солнце превращает капельки пота на его лбу в крошечные драгоценные камни, рассыпанные по бледной коже, видит влагу на ресницах, и ловит себя на мысли, что если бы она могла собрать ее, то, быть может, умылась бы ею и стала в разы чище, чем чувствовала себя сейчас.

Он говорит, что выучил урок, будто кается сейчас перед святым алтарем, на котором она вместо божества. А она не знает. Не знает, что с этим делать. Она не просила этой неприкаянной молитвы, не хотела ее. Она хотела, будто бы уже в прошлой жизни, просто хотела помочь ему. А он поступил с ней так, как поступали почти все мужчины в ее жизни. Видели только наружную оболочку, которую отчаянно хотели залапать своим мерзкими руками. За это и получали. За это и он получал.

На сотую долю секунды она даже радуется, когда зачарованный кулон летит мимо его рук.
Неудачник, смеется она внутри себя. Кто-то там наверху очень сильно тебя бережет.
Но тут он опускается к траве, чтобы поднять брошенную змейку из серебра, и Алекто подается вперед, размыкая губы, чтоб остановить его, нет, дурачок, не трогай, брось, ведь не сможешь уже оторвать ее от себя без боли. Но не успевает. Лицо его меняется стремительно, и помимо боли, на нем отчетливо читается детская обида, будто это она сейчас предала его.

Кэрроу слышит, как меняется его дыхание. Оно было сбивчивым, теперь он будто дно нащупал. И это дно было его злостью. Словно Пит нашел в себе какой-то стержень, который она, кажется, перебила ему вместе с хребтом, но тот, вопреки всему, еще держится.

Цепким и внимательным своим взглядом ведьма видит, как разглаживаются складки между его бровей, как из глаз уходит тот мутный, водянистый блеск, как зрачки расширяются. Сначала совсем чуть-чуть, как в темнеющей комнате, чтоб уловить ускользающий источник света, а потом сильнее, и в этой черноте больше нет мольбы. Там что-то совсем другое. Что-то, что заставляет кожу на ее затылке покрыться мурашками, хотя ветер теплый, даже здесь, по-настоящему майский.

Он выпрямляется.

Но не до конца. Не так, как хищник перед прыжком, проверяющий все свои суставы на готовность. Так скорее выпрямляется человек, который слишком долго стоял на коленях, а теперь решил, что ему хватит. Что колени болят, что пол холодный, что Бог, которому он так усердно молился, не отвечает, а, быть может, и не отвечал никогда. И в этом движении нет угрозы. Но есть предвестие. Есть тень, которая уже поднимается за его спиной, и Алекто чувствует ее присутствие, как чувствуешь приближение грозы по воздуху, становящемуся разреженным, как затихают птицы на милю вокруг, как листья на деревьях начинают дрожать без малейшего намека на ветер.

Он смотрит на нее.

И в этом взгляде не покорность. Не мольба. Не страх. Не ненависть. Что-то иное. Чего она никак не ожидала. Что-то, от чего у нее внутри все сжимается, как кулак, пока не решивший, бить ему или расслабиться. Это не любовь, Любовь она бы узнала. Это не похоть. Похоть в его глазах она видела, та была липкой, жалкой, как паутина, в которой запутался паук, забывший, что он вообще-то хищник. Это не смирение. Смирение - это когда принимаешь свою участь. Его губы говорили об этом, но глаза кричат совсем о другом, он решает. Что-то решает. Прямо сейчас. В эту секунду. И Алекто не знает, что именно, но знает, что это решение касается ее.

Сердце в девичьей груди бьется чаще. Она чувствует его всей реберной клеткой, оно живое, все еще умеет стучать, хотя она думала, чот давно уже подчинила его себе и своей воле. Но оно стучит, как дятел по стволу. Настойчиво, требовательно, будто пытается до чего-то достучаться. До чего-то, что она сама забыла найти.
Кэрроу смотрит на руку Петтигрю.

Пальцы, которые только что были скрючены от боли, теперь почти расслаблены. В них нет напряжения. Нет готовности. Нет ничего, и это ничего пугает ее больше, чем любое заклятие, которое он мог бы в нее бросить. А в пустоту, как известно, можно вдохнуть все, что угодно. И он вдыхает.
Его рот медленно открывается.

Алекто ждет продолжения речей. Ждет очередной мольбы. Новой порции его жалкого, перезрелого покаяния, которое она могла бы смять в кулаке и швырнуть ему в лицо, как швыряют скомканный черновик неудавшегося письма. Она ждет, что он снова скажет прости. Или пощади. Или я сделаю все, что ты только захочешь. Ну, хоть что-нибудь, Петтигрю. Скажи не молчи, что любишь меня.

Лишь бы это было слово. Лишь бы это был звук. Лишь бы это был он - тот, кого она знает, чьи действия может предсказать, тот, кем она может управлять.

Но он не говорит.

Он выдыхает.

И в этом выдохе заклинание.

Алекто узнает его почти сразу. По тому, как воздух между ними становится плотным, как пенка от абрикосового варенья. По тому, как в ушах у нее начинает звенеть. Очень тонко, по-комариному, на одной непрерывной ноте. По тому, как ее мысли, только что текшие, словно река в половодье, вдруг начинают замедляться. Застывать. Превращаться в густое желе. Она знает это заклинание. И тогда вместе с пониманием в ней рождается страх.
Империо.
Оно входит в нее, как входит в воду камень. Никакого усилия, никакого сопротивления. Просто потому, что вода не умеет сопротивляться. Алекто чувствует, как чужая воля растекается по ее венам, по ее костям, по ее мыслям. Она теплая. Удивительно. Почему-то ей казалось, что должно стать холодно, будто ледяная хватка сомкнется на ее шее, застынет вся кровь. Но нет. Это тепло, как чужие руки, которые обнимают тебя, когда ты думал, что никому не нужен. Как голос внутри, который говорит, что все будет хорошо, и ты можешь перестать бороться, а просто отдохнуть.

Алекто падает на колени. Не потому что заклинание так велит, а потому что ее ноги вдруг становятся ватными. Потому что все, что ее держало вертикально - злость, гордость, ненависть, страх - все это становится незначительным. Ненужным. Она отпускает это. А земля под ее круглыми коленками мягкая, пахнет травой и пылью.
Теперь он стоит, а она на коленях. Все перевернулось. Мир перевернулся. И она должна была чувствовать ярость. Должна была сопротивляться. Бороться. Она - Алекто Кэрроу. Так, кто ломает, так, кто не гнется, так, кто умрет скорее, чем подчинится. Разве не так?

Но она не сопротивляется.

Она не может.

Не хочет.

Она смотрит на него, и в ее темноволосой голове, где-то очень глубоко, под слоями чужой воли, еще бьется крошечная мысль. Она пульсирует синеющей жилкой на виске, цепляется за что-то важное. За что-то, что она не может априори забыть никогда.

Амикус.

Имя вспыхивает в темноте. Ее брат. Ее близнец. Ее половина. Тот, кто всегда был с ней рядом. Тот, кто держал ее за руку. Тот, кто говорил ей “Какая ты глупая, Лекто, не бойся, я всегда буду рядом, я никогда тебя не оставлю. Я убью за тебя любого”.
Она цепляется за это имя, как тонущий цепляется за обломок корабля. Она держит его в кулаке, в самом центре его сознания, она повторяет его, повторяет, как самое сильное заклинание. Как единственное, что может ее спасти. Амикус. Амикус, ты так нужен мне сейчас. Спаси меня. Не дай мне утонуть.
Но он не отвечает. Он далеко, там, где ее нет, там, куда она не может дотянуться, и она остается одна, с чужой волей, разливающейся по ней, как мед по горячему хлебу. Одна с чужеродным теплом, обнимающим ее, как чужие руки. Одна с чужим голосом, который внутри ее головы шепчет, что все будет хорошо.

И Алекто слушает.

Она хочет, чтоб он говорил. Но тот молчит, будто сам пока еще не особенно сильно верит в то, что сделал. И в его молчании она слышит только свое дыхание. Ровное, спокойное, умиротворенное. И где-то на самом дне этого спокойствия, в самой глубокой темной точке ее сознания все еще пульсирует имя брата. И она держится за него. Как за последнюю нить, связывающую ее с миром. Она держится за него, потому что, если отпустит, то раствортся, исчезнет, станет ничем. Станет то, кем хочет видеть ее Питер. Станет его.

А она не хочет быть его.

Она так хочет быть своей.

Но она так устала.

Быть может всего лишь на минутку, на одну короткую минутку, она может позволить себе не быть. Может позволить себе…

Где-то на периферии сознания за пеленой умиротворения Алекто чувствует, как что-то тянется к ней. Что-то тонкое, как паутина, острое, как игла. Она не успевает понять, что это, не успевает выстроить защиту, не успевает даже испугаться.
Она просто чувствует, как рвется последняя нить, связывающая ее с собой.
И тогда она понимает, что боится.
Впервые за долгое время.
Она боится не Питера. Не его заклинания, не того, что он сделает с ней. Она боится того, что он сделает с ее памятью. С ее связью, казавшейся такой нерушимой.
И в этот момент, когда страх острым шипом входит под ребра, она понимает, что все еще жива. И с пухлых девичьих губ срывается тихий и очень осторожный стон. Настоящей боли, смешанной с откровенной мольбой.
- Не надо, - выдыхает она, понимая, что уже ничего не может сделать. Только смотреть на него. Только ждать. Только пытаться помнить.

Mind dissolves, the edges fade, every shadow turns to shade

Мир плывет.
Не сразу. Сначала только края. По периферии зрения, там, где заканчивается закатное солнце и начинается серость сумерек, все вокруг становится мягким, как акварель, которую размыли мокрой кистью. Линии теряют четкость, а контуры - определенность. Трава под коленями уже не трава, а как будто бы зеленое дыхание земли. Небо уже и не небо вовсе, а чьи-то огромные, усталые глаза, которые смотрят на нее сверху и не осуждают.

Мир плывет.
И в этом плывущем мире остается только одно - голос. Чужой. Теплый. Он не приказывает, не давит. Он просто существует, говорит ей, что все будет хорошо, и она верит. Потому что не верить - это значит бороться, а бороться - значит быть одной. Быть одной - значит, утонуть. А она так устала тонуть. В чужих ожиданиях, в чужих страхах, в чужой ненависти. И вот теперь в мареве плывущего горизонта кажется, что кто-то протягивает ей руку, чужую, лживую, такую, какая способна ударить через минуту, но она хватается за нее, как за соломинку хватается утопающий, как за мать хватается ребенок, который потерялся в толпе, как хватается за жизнь тот, кто уже и не помнит, зачем ему жизнь.

Мир плывет.
И в этом плывущем мире перед ней не Питер.
Амикус.
Она видит его так ясно, как не видела никогда. Его лицо, его глаза, его улыбку, самую любимую, чуть кривоватую, с ямочкой на щеке, точно такой же, какая была и у нее. Она видит его волосы, темные, чуть волнистые, которые он вечно откидывает со лба нетерпеливым жестом. Она видит его руки, такие аккуратные, с длинными пальцами, которые умели быть нежными, когда он гладил ее по волосам, твердыми, когда он сжимал ее плечо, чтобы она перестала дрожать. Она видит его всего, каждую черточку, как видит всякий раз, когда просыпается с ним в одной постели и пользуется тем, что он позволяет ей себя разглядывать.
Алекто смотрит на него. И в этом взгляде все. Вся нежность, вся любовь, все тепло. Она смотрит на него, как смотрят на рассвет после долгой ночи, как смотрят на берег после долгого путешествия, как смотрят на дом после долгой дороги. Она смотрит на него, и ее глаза - дымчато-серые, подернутые зеленцой осеннего лишайника - текут, как река. Не водой, но светом. Тем светом, который бывает только у людей, которые, наконец, нашли то, что искали. Тем светом, который бывает у детей, которые еще не разучились верить. Она смотрит на него, и в этом взгляде нет ни капли той Алекто, которую знает Питер. Нет ведьмы, нет палача, нет хищницы, нет той, кто ломает кости. Есть только девочка, маленькая девочка с растрепанными кудрями и огромным лиловым бантом на голове, которая смотрит на своего брата - на свою половину, на свое отражение, на свое единственное спасение - и не может насмотреться, никак не может насытиться, не может поверить, что он здесь сейчас, рядом с ней.
Она смотрит на него так, как будто в мире не осталось ничего другого. Как будто мир - это он. Как будто все, что было до - было подготовкой к откровению этого момента, как будто все, что будет после, останется лишь эхом одного этого выпрошенного взгляда.

Мир плывет.
Алекто поднимает руки.
Медленно. Так поднимают руки к огню, чтоб согреться, к небу - чтобы попросить, так поднимают руки к лицу того, кого любят, чтобы запомнить навсегда. Ее ладони ложатся на его щеки. Теплые, живые, настоящие. Она чувствует под пальцами его кожу, гладкую, его скулы, его дыхание - ровное, такое родное, что внутри нее что-то обрывается. То, что держалось на честном слове, на злости, на страхе. Оно обрывается и падает в какую-то бездонную яму его взгляда, такого же точно, как и у нее, в единственное, что у нее оставалось сейчас настоящего.
Алекто наклоняется.

Медленно. Так наклоняются к источнику, чтоб напиться, к ребенку, чтоб поцеловать, так наклоняются к жизни, чтобы попрощаться. Ее губы касаются его переносицы, того места, где кожа такая тонкая, что видно, как бьется жилка, туда, где сходятся его брови, когда он хмурится. Она целует его легко, почти невесомо, как целуют перед сном, как целуют в детстве, когда хотят сказать “я рядом”, как она всегда целует его, потому что слова о любви рассыплются горохом и канут в неизвестности, а прикосновения им всегда были куда ближе, чем сотрясание воздуха.
И в этот момент взгляд ее окончательно покрывается поволокой, а на поверхности радужки дрожит вода.
Нет ни всхлипов, ни истерики, ни судорог. Это просто слезы, тихие и теплые. Они текут из ее глаз, как вода течет из родника, без лишних усилий. На ее округлых и нежных щеках, без грамма румян, остаются мокрые дорожки, блестящие в свете закатного солнца, как серебряные нити. Они капают на его лицо, на его щеки, губы, подбородок. Она чувствует их вкус соленый и горький, знакомый, но такой забытый. Вкус моря, вкус крови, вкус всего того, что она может потерять, потому что вся ее жизнь находится сейчас в чужих руках.
Алекто не спешит вытирать их или прятать. Ей нечего стыдиться, ведь перед ней Амикус. А перед ним не нужно быть сильной, не нужно быть злой, не нужно быть той, кем она стала. Перед ним можно быть просто Лекто. Той самой, которая до жути боится пауков и любит топить его в своей ванной, покрытой лавандовыми облаками пены.

- Амикус, - шепчет она, но голос ее не слушается. Он дрожит, рвется и срывается в очередную пропасть. - Амикус, пожалуйста. Забери меня отсюда, я не хочу здесь быть. Я не хочу.

Мир плывет.
Амикус молчит.
- Обними меня, - просит она, - пожалуйста, крепко, так, чтоб я не могла дышать, чтобы я не могла думать, обними меня так, как ты умеешь, как в тот день, когда я проваливалась в беззвучия после зелья для сна без сновидений. Обними меня.
Ее ладони все еще на его щеках, ее лоб почти касается ее лба, ее слезы капают на его кожу. Алекто чувствует его тепло, его дыхание в унисон со своим, что не отличить, она чувствует его присутствие. Пусть вымышленное, придуманное, невозможное, но для нее оно есть.
- Не отпускай меня, - шепчет она, - держи меня крепко, как всегда, когда помогаешь мне спуститься с мостков в наш пруд, обещая, что там не осталось ни одного ужа. Я просто очень боюсь, Мик.

Она замолкает. Секунды утекают, как и ее не останавливающиеся слезы. Мир все еще плывет. Амикус все еще здесь, все еще держит ее крепко, все еще не отпускает. Лекто прижимается к нему ближе, насколько может, насколько позволяет тело, насколько позволяет мир, все еще вращающийся по какой-то только ему известной траектории. Сквозь это придуманное ею для себя спасение в руках брата, к ней тянется что-то тонкое, острое, совсем не Амикус. Это не спасение, что-то тревожное, пытающееся будто вырвать ее из дымки этого безумия.

Мир плывет.
Амикус молчит.
Алекто плачет.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-09-13 10:46:53)