За окном холодно и льет дождь.

Римус бестелесным измождением смотрел в окно, вынуждено прижимаясь щекой к белоснежному хрусту наволочки. Он здесь чаще, чем дети едят конфеты, чем курят взрослые и умирают старики.
Под его глазами застыли темные полнолуния, из его груди до сих пор рвется чудовище, разрезая когтями ночь, выплескивая пепел в зубы забвения. Цвет его глаз мутный, как грязные слезы, в сосудах - тяжесть зверя, который не успел уйти, кожа - разбитый лед.
За окном - свет. За окном холод и проливной дождь. И мир тонет в тягучей, как старая боль, капле рассвета, пока чудовищный голод ложится на грудь, и Римус дышит, но дышит сквозь новые раны.

Взгляд обездвижен, как лесной пруд, а в пруду нет течения.
Он снова здесь. И госпиталь встречает его тяжелым нашатырным запахом стеклянных склянок и бинтов. Одеялом, которое его укрывает, но Римусу мерзко ощущается, будто наоборот обнажает его раны, шрамы и всю ту правду, что он оставляет в Воющей хижине на рассвете.

В полнолуние, пока чудовище рычит и ищет кровь, Римус иногда видит сны.
Сегодня ему снилось, как он искал яблоневый сад. Будто бы единственное, что сможет утолить его жажду, притупить его желание - красное яблоко. Он думал об этом, как о нестерпимой необходимости. Пытался поймать след, выгрызая его из влажной почвы, но ветер и дождь украли запах. Его зубы остались так одиноки без сладкого надрыва алой кожуры, его язык одичал без яблочного вкуса, а в сердце монотонной болью зациклился болезненный голод разочарования.
Это был сон.
Римусу давно не снились сны в полную луну. Последний был в ночь, когда его чудовище впервые попробовало плоть.

Он больше не чувствует запах своих ран, его скрывает душная вонь лекарств, которая вживляется в обоняние и, словно вирус, заменяет собой все приятное. Нет запаха школы, наполненного ветхими книгами и пергаментами, нет запаха человеческой речи и смеха, нет чернил и густого аромата поле обеда.
Но все это стоит того, каждый этот долбанный визит в госпиталь, потому что Римус понимает: это одна из плат за возможность поверить, что он, как все, и быть в Хогвартсе.

Прикрывая глаза, он вдруг явственно вспоминает холод. Единственный, от которого не хочется зарыться в горячую кровь поглубже.
Ее пальцы, сжимались в кулак, чтобы ударить его. Ее пальцы - раскрытая ладонь - и она касается его шеи, чтобы обнять.
Ему нравится думать об этом. Римус не позволяет другому вторгаться в мысли. Он снова и снова, будто любимую кость, обгладывает это воспоминание. Свежее, как яблочный аромат, и новое.
Он думает о том, как они падали, возводя мгновение в абсолют. Вспоминает, как она на мгновение - или ему показалось? - задержала его, будто не хотела, чтобы он уходил. Ему кажется, что он лишь чувствует то, что хочет. Потому что это с ним впервые. Потому что он все ощущает иначе, глубже, преданнее. Он замкнулся в этом спасительном моменте, теряясь на уроках, становясь еще более молчаливым с друзьями, хотя казалось, куда еще?
Она коснулась его и, даже когда ее нет рядом, это прикосновение остается с ним.
На шее прохладной волной, на коже остывающим океаном и под ней сладкой солью ее голубых глаз.

Римус вспоминал ее лицо. Рассматривал в собственной памяти, понимая, что самолично обрекает себя на кандалы ее образа. Это тяжело, пусть они и легкая, боже, какая она легка, стоило ему потянуть, как она упала вместе с ним. Упала без сопротивления, криков, просто обнимая своими белоснежными, своими холодными пальцами его прокаженную жаром проклятия кожу.
Вспоминает ее волосы, а в них запах самого высокого ветра. Римус так никогда не поднимался. А она - океан, который выше облаков.

Переворачивается, чтобы больше не смотреть в окно: оттуда слишком дразняще пахнет свободой.
Он опять пропускает уроки, придется после приходить к преподавателям и оставаться дольше, чтобы вечером вернуться в спальню и сидеть со свитками, мешая веселью мародеров. Или они втроем снова убегут творить то, за что Римус, как старости, должен их наругать, но он не станет.
Он не хочет быть старостой, это нечестно. Ведь он на все закрывает глаза.

В моменте он замирает, пусть и лежал без движения. Замирает не он сам, а все внутри него, и только сердце ускорило бег.
Он чувствует запах, которого здесь просто не может существовать. Чувствует аромат высоты - это разряженный воздух, спутанный с облаками. Чувствует запах дождя: петрикор и свежую воду. Чувствует запах осеннего холода, который так хочется согреть. Ощущает кожей буйство, адреналин, падение.
Падение... Одно на двоих. И ее пальцы и раскрасневшееся яблоко щек.

Она.

Ему вдруг страшно от этого осознания. Будто он сам призвал ее мыслями. Своими настолько навязчивыми, неуместными мыслями, от присутствия которых ему становится стыдно. Будто его поймали с поличным и некуда отступать. Ему кажется, что она знает: его мысли осязаемы, прилипли к ее коже.

Римус вновь закрывает глаза, словно прячущийся в глубине леса зверь, в надежде, что его не увидят. И одновременно с тем желающий этого.

Красная соленая вода, вязкая вода, сквозь толщу которой не видно ничего, кроме боли.
Кровь всегда найдет дорогу, она идет раньше имени. Кровь идет даже тогда, когда тело устало слушаться.
На бинтах Римуса след, тонкий, как признание. На его бинтах след, от которого уже не больно, а просто тихо. Кровь, как и звери, не умеет лгать. Кровь в венах Римуса - тлеющая стая.

Но Ее кровь - совершенно иная материя. Она не должна покидать ее бледной кожи. Одна лишь мысль - лезвие, которое режет их обоих.
Сердце вскрикнуло, будто бы он вновь убивает. Потому что неспасение равняется приговору.
Ее не должно здесь быть, как и запаха ее крови. Но почему, почему они вечные спутники друг друга: она и ее раны.
В этот раз раны пахнут обильнее, произрастая из ее кожи красными поцелуями, красными яблоками. Чудовище в нем шепчет, что все правильно. Она - яблоко, а яблоки должны быть съедены, иначе они сгнивают. Яблоки падают в головокружительном осеннем танце горящих листьев, падают с самого неба на землю, разбиваются и из них вытекает самые сладкие кровеносные мысли. Его чудовище любит кровь, любит яблоки: оно поразительно всеядно.

Запахи не обманывают, но Римус так отчаянно хочет быть сейчас обманутым.
Так много крови, он никогда не ощущал так много. Беспредельно много, аморально много, и он задыхается. Этот запах проникает удушающей симфонией, остается на языке алым слоем ее боли, ее крика, который еще не вскипятил его сердце, но чуть позже разорвет.

Почему ему так плохо? Она просто девчонка, которая ударила его, которая коснулась его, которая увидела его. Римус иронично думал: как дешево.
Как легко он продал свои мысли, свои сны и желания той, кто просто столкнулась с ним, когда была не в настроении, а потому решила задушить его нефтяной пленкой отравленного океана.
Римус думал об этом. Что все это так смешно, так убого. Так унизительно искать и ждать ту, кто просто однажды погладила беспризорного пса из жалости к его изможденному виду. И что еще хуже - не честно к самому себе. Он знал, что ему не нужны эти надежды, но все же питался ими, как раненный волк не откажется от падали. Он вгрызался зубами ночью в ткань постмортема, чтобы гниль червивых домыслов шевелилась на его языке, напоминая о беспомощности.
Эти опарыши проели в его сердце безымянный облик, у которого есть лишь запах. Прекрасный аромат яблок, высокого ветра, мягкой кожи, росчерка крови на лице.
Он думал о том, как нечаянным жестом чувств возвел ее в богиню собственных мыслей. Она прекрасна, кем бы она ни была на самом деле. В его голове - она океан, а это самое красивое.
Он лишь думал о том, как найти панацею, но прекрасно понимал, что никто, а только она, сможет смотреть в изогнутую тень лесного скелета и видеть Римуса. А значит от нее нужно бежать, бояться ее, как волки боятся флажков.
Ему не хотелось спасаться, но это было необходимо.

И вот она здесь, ее присутствие сломало очередную кость, ударилось радиоактивным снарядом в дыхание, и оно обесточилось. Это тантрический гипноз ужаса. Из сырой земли, из могил к нему потянулись волчьи воспоминания.

Поднимаясь, Римус идет к дверям. Потолки такие высокие, но она летает выше. А потому падать больнее.
Потолки такие высокие, своды такие грандиозные, но ее крик выше всего, безумнее самых темных ночей, внутри которых светит фосфор злых глаз.
Она кричит, но звук идет внутрь. Она кричит, а в нем ломаются струны, гвозди. дыхание. Воздух дрожит, словно пытается уйти.
Шаг вперед, выступая из-за белесой, как катаракта, ширмы. Она кричит, и он слышит, но не ушами, а костями, где каждая крошится, повторяя ее звук боли. Даже если она затихнет, этот крик будет жить под ее кожей, как свет, когда она коснулась его лица холодными пальцами.

Римус делает еще шаг, он хочет подойти, хочет помочь, но не знает как, хочет быть нужным, но не знает хочет ли она этого.
Это эгоистичное "я хочу", разве это про него?
В его мире не существует "хочу", есть лишь "должен" и "обязан".

Он не знает как, его не пустят, ему не позволят, его руки пустые и в них только тишина. Он видит ее, чувствует, как боль течет по коже, словно дождевая вода по стеклу. Он хочет дотянуться, но боится разбить шум ее прибоя. В его взгляде ночь сходит с ума от зловещего шепота.
Но он понимает, что помощь - это когда не уходишь, когда их боль на двоих дышит вслух.

Когда Римус подходит так близко, что почти чувствует на своих руках кровь, когда он оказывается так рядом, что его замечают, мед сестра тут же отгоняет его рукой, то ли чтобы не смотрел, то ли не мешался.
- Я должен помочь, - в голосе отчаяние, в голосе желание, но он все еще не осмелился сказать "я хочу".

Я хочу помочь тебе.

Тогда мед сестра ему отвечает, поспешно отводя ее к койке, чтобы уложить в гнездо для упавших морских птиц со сломанными крыльями. Отвечает, что он будет только мешать.
Он знает это, но ему нужно остаться. Он должен остаться, потому что хочет этого.

Мед сестра говорит, что это не шутки, что здесь не на что смотреть. Но здесь она, а значит есть. Смотреть, как ее лицо измазано кровью, как ее форма испачкана после акта падения в глубину. Она спустилась в ревущую впадину океана, не в силах спастись в одиночку.

Это невозможно. Она будто обращалась, как делает он каждое полнолуние, но так и не смогла содрать с себя кожу, отрастить клыки и новые кости. Она сломалась, застряв между болью и невозможностью вернуться.
Ее прекрасное сломанное обращение сводит с ума своей незавершенностью, своей искаженной игрой в боль. Будто пытка без окончания.
Римуса гонят, но он впервые не слушается, оставаясь рядом, смотря, как ее тело плачет, окрашивая простыни в алый.

Отредактировано Remus Lupin (2025-10-10 02:44:35)

Ее взгляд вдруг остался на коже кровавыми следами. В ее глазах разлилось красное море медуз, чьи жала, жвала, жилы цепляют взгляд Римуса.
В его синопсисах кишат страхи. Мучная рыбья чешуя и желе промокших плавников; ультрамариновая боль и бриз из пустых гильз; сломанный маяк китового жира и остывший борт разбитого корабля.
Мачты воткнулись в соленый песок, теперь глубина океана кровоточит.
Чайки, в припадках последнего крика, тонут, сдаваясь в объятия волн. Их выбросит на берег, океан отдает все то, что обглодал.

Она смотрит. И ее голубые глаза на красном теперь превращаются в совершенно ослепляющий алмаз.
Это страшно, но больше красиво.
Это странно, но Римус чувствует, как ей подходит эта боль. Как на ней красива алая кровь. Словно разбитые грозди рябины, словно след от упавшей птицы на снегу.

И она снова кричит.
Римус продолжает смотреть, не зная для чего. Ему больно смотреть, ему больно слушать и чувствовать запах крови. Ее крик возвращает его в ночь полнолуния, когда кость меняет анатомию, когда коже слишком темно в человеческих границах, когда зубы хотят заостриться, а когти изогнуться серпом для жатвы.

Как же ей больно. Она поет об этой боли, срывая голос.
Римус тоже кричит в полную луну, пока его голос сливается с утробным рычанием изнутри в единую симфонию, когда инфернальный клокот заполняет его на изнанке, а вертикальный янтарь бездушного зрачка разрезает ночь ясновидением.

Она цепляется за койку, словно абстрактный художник провел кистью. На белом красное. На белом, которое так ненавидит Римус, красное.
Цепляется и просит дать ей руку.
Мгновение непонимания, а после - пожухлая ухмылка уязвимости.

Он знает, что это просто совпадение. Просто совпадение то, что она здесь. Это совпадение и падение. Но не то падение, от которого сходишь с ума, пока пальцами по шее, нет, не то, от которого холодным по горячему. Это падение полностью пережевывает, а после выплевывает на больничную койку, чтобы она кричала, как новорожденная белокрылая птица, которая впервые вдохнула воздух: он оказался нефтяной порчей, он не был чистым, как ей рассказывали в утробе.

Римус понимает, что все это лишь случайность.
Но зачем так происходит? Она, чье имя он даже не помнит, стала бессмертным образом в его голове. Осталась росчерками крови, красными лужами крика.
Она всегда появляется, когда он ее не ждет. На ней всегда кровь, запах ветра с дождем, ее взгляд всегда так сильно пахнет океаном, и касания между ними неизбежны, даже если Римус возвел в абсолют "не трогай".
Она подчиняет его взглядом, чтобы прикончить.

Сейчас она здесь и он тоже. Будто преследует его, или он поджидает ее в засаде, как хищник.
Сейчас она здесь и он тоже. Поэтому Римус склоняет голову, позволяя болезненной мысли проникнуть и ужалить трезвой правдой.

Если бы меня не было здесь, ты бы попросила другого дать тебе руку?

Он помнит: она любит касаться.
Поэтому ему страшно почувствовать на кончиках ее пальцев чужое тепло. Поэтому ему так не хочется ощутить на ней что-то кроме соленых волн. Если ее запах станет другим, значит... Римус не знает, что тогда. Наверное, просто ничего. Тогда просто ничего. Значит он был прав и от этого легче. Когда мир остается прежним, когда ты продолжаешь прятаться в его скорлупе от всех, кто мог бы что-то изменить, то вдруг становится проще. Не лучше, нет, просто надежнее. Когда ты знаешь, что будет дальше, как бы херово не было. Ты просто знаешь, а это уже кое-что.

Не трогай меня, а я не буду трогать тебя. Не прикасайся и никто больше не упадет, не ударит и не нужны будут эти бесполезные извинения.
Давай просто оставим все, как есть, давай не будем сводить нашу боль в одно целое?
Просто оставайся в крови, как я в бинтах и шрамах.
Ведь ты от своего не откажешься, а я от своего не сбегу.

Не прикасайся ко мне, не трогай меня.
Вот, держи мою руку, забери меня у самого себя.

Ее пальцы холоднее, чем в прошлый раз. Но он снова их чувствует, словно опуская ладонь в ледяную воду умирающего моря. На его пальцах остается песок, что наждачкой повторяет крик, на его руках смешалась ее кровь с дождем.
Она сжимает его руку, будто пытаясь объяснить, как же ей больно. Его рука расслабленна, но после он едва сгибает пальцы, чтобы удержать ее ладонь в своей, будто бы отвечая на ее безмолвный спазм "я понимаю".
Она сжимает его ладонь. Они в крови, разрисовались ее падением. Она так сжимает его ладонь, как руки матери, должно быть, сжимали волчью шкуру, пока чудовище выгрызало терпкую жилу жизни.

Римус судорожно вдыхает, в горле свертывается комок, в носу пощипывает, он поднимает голову, поднимает взгляд к потолку.
Как же это несправедливо. Почему все в крови.
Он думает о доме, который навсегда пропах убийством. Он ненавидит этот дом, эти стены с брызгами, эти паркетные доски, внутри которых остались молекулы.
Он никогда не представлял, как это было.
Никогда не думал, какого было маме, пока эта девчонка, котоаря его ударила, которая его коснулась, не сжала его руку с такой силой, что его пронзило зарядом красного цвета.
Он всегда думал о себе. Как ему паршиво, как он ненавидит себя, как ненавидит этот дом и злость в себе, от которой нигде не скрыться.
Но только сейчас он сумел вообразить о том, что ощущаешь, когда тебя проглатывает безмерная пасть чудовища.
Она надеялась, что Римус опомнится? Должно быть она думала, что любовь имеет значение для проклятья, должно быть она надеялась, что особенная. Но она всего лишь маггл, всего лишь агент по недвижимости, всего лишь корм для чудовища.

Отвратительно.
Ему мерзко от самого себя. И эта злость высушивает слезы, которые так и не скатились с мокрых ресниц.
Ненавистно быть самим собой.
Но она говорит, и Римус сразу перегрызает горло мыслям, что воют в его голове, чтобы они затихли, чтобы слушать только ее голос.

Шутит.
Или нет?
Он плохо понимает, что это значит. Поэтому едва хмурится, отводя взгляд.
Должно быть, это правда.

Хреново выглядит.

Римус вздыхает. Он знает. Конечно, знает это. И ему бы хотелось сказать, что она выглядит красиво. Даже сейчас, когда ей так больно, когда она в красном, пусть и не платье. Она красива любой. Когда бьет его, когда падает с ним, когда кормит кровью стерильные наволочки.
Он бы сказал это ей, но это неловко, это неуместно.

Он молчит, пока ей вправляют ребро.
Он бы и дальше молчал, но медсестра уходит и ему тоже нужно уйти или что-то сказать. Если хочешь оставаться с людьми, то нужно уметь разговаривать.
Отпускает его ладонь. Снова пусто. На коже лишь осталась кровь, ее запах, ее боль.
Римус ловит себя на мысли, что как бы это страшно не было, но почему-то ему это даже нравится. Потому что они близко. Эта мысль его пугает. Так может думать только чудовище.

Зачем я тебе?

- Ты умеешь эффектно появляться, - это не насмешка, не укол, это просто факт.

Отредактировано Remus Lupin (2025-10-10 16:36:28)

Говорит, что соврала.
И странное чувство страха стреляет не в сердце, а в голову жаром. Странным разочарованием, от которого становится неуютно, от которого хочется бежать, но оно быстрее и всегда догоняет. Это неуютное чувство, такое подростковое, когда в голове ты придумываешь то, чего нет, но веришь в это так сильно, что оно тебя разрушает. Так бывает, когда ты в себе не уверен. Когда что угодно может ранить тебя, но ты ни к чему не приближался, а потому оставался в безопасности.
Она солгала.
Не успевает ее дослушать, но в голове уже ползают давящие мысли.
О чем?
Обо всем.
О прикосновениях, о падении, о нем. Но она ничего не говорила. Она солгала, но это была не она, а его собственные ожидания. Сам себя обманул, запутался и укусил собственный хвост.
Все это ничего не значит. Как он мог подумать, что это вообще может быть чем-то большим, чем просто удар, будто ей было скучно, а он, как сигарета, сгладил ее пустоту, но ненадолго. Теперь он не нужен, он это итак знал, он хотел этого признания, чтобы больше не страдать.
А вот теперь оно тут, а ему теперь так паршиво.
Будто бы он тоже себе солгал.
Ведь на самом деле ему не хочется, чтобы это было всего лишь просто так.
Он ведь держит ее за руку, пока ей больно. Когда ему больно, никто не держит его руку, потому что его пальцы - когти, потому что Римуса там не остается, он растворяется, как снежинка на языке. Его никто не будет держать за руку, потому что тогда он сожрет.

Да, он бы съел тебя, потому что тогда для него ничего не имеет значение, кроме голода. Если чудовище - это проклятье Римуса, то проклятье чудовища - голод. Может быть оно также страдает, также судорожно ненавидит себя, поэтому съедает свидетелей своей агонии. Ищет и съедает их.

Красивый.

Что?

Римус замирает. И смотрит на нее, но она уже не смотрит. Ее веки прикрыты и так даже проще. Он смотрит и никак не может поверить, ему проще принять то, что она солгала ему обо всем, кроме этого.
Пусть заберет свои слова назад, позволяя ему жалко оплакивать размазанные по земле ожидания.
Какая же эта слабая, какая же эта смешная юность. Пунцовая, сиюминутная, соленая от слез и пота, горькая от разрушенных надежд и сладкая от чувств, которые так безжалостно вычисляют слабости.
Ее так легко сломать, как ломают крылья птенцы.

Я красивый.
Эти мысли никогда не жили в его голове.
Ты красивый.
Эи слова никогда не были адресованы ему.
Он изредка видел себя в отражении, понимая, что этот изувеченный силуэт просто хочет скрыться от чужих глаз. Красивое не скрывается. Он, как коряга в центре леса, куда никто не дойдет, как больное животное, укрывшееся под слоем грязи в ожидании смерти. Он не больше. Он может даже меньше. Эмбрион собственной ненависти. Такое не может быть красивым.

Римус рад, что ее глаза закрыты. Ему повезло спрятаться за ее веками от невыносимой правды. Внутри бьются стекла, выгорают леса, сходят поезда с рельсов. Внутри катастрофа, которая лишает его чувств.
Она так просто отключила его предохранители. Осталось только смущение.
Римус отворачивается. Отводит взгляд в сторону, потому что, как бы ему не хотелось смотреть на ее лицо, он не может. Это выше него самого, выше, чем она летает.  Он знает какого это, он видела, какого это падать, если небо утянуло в объятия. Он весь будет в крови, ему будут вправлять ребро, но никто не будет сжимать руку, потому что его пальцы - когти.

Он смотрел, как медсестра возвращается со склянкой. Смотрел и ждал, что она вновь посмотрит на него. Своими голубыми глазами, а внутри будет гильотина, которая с такой злой насмешкой обезглавит все то, что она сказала ранее. Она обнажит правду о том, что не лгала. И ей будет смешно, ему - больно. Тогда его мир останется в равновесии: убеждения целы, ожидания - не оправданы.
Он смотрит на медсестру, и она - спасательный круг, который ему подкинула случайность, видя, как исхудавший волк устал бороться с целым океаном. Океан ее глаз. Он бы не справился. Не сейчас.
Это так жестоко. И он ведь даже не знает ее имени.
Это так жестоко и ему нечем бить эту карту. Нечем и незачем. Римус не дает сдачи, потому что так начинается бой. Если он сделает свой шаг в попытке защититься, она просто ударит его поддых. Но в этот раз они не упадут в золото листьев, она не обнимает его холодными пальцами. Все будет иначе: она останется, а он уйдет. Вот и вся блядская лирика.

Если бы не медсестра, Римусу пришлось бы что-то сказать. Но вот она тут спаивает такие знакомые зелья.
Римус смотрит куда-то сквозь них, надеясь, что этот раунд ему удалось пасовать.
Возвращает взгляд. Ему стыдно от ее слова, ему злобно от собственных мыслей. Она была права: он - дурак.
Логика так отчаянно просит прислушаться к тому, что он понимает лучше всего: к правде. Внутри него загнанный волк не хочет есть этот сладкий кусок. Не хочет снова откусывать яблоко, чтобы по морде стекало то, о чем он так мечтает, то, чего он боится: признание, что его видят, что его не бояться и не хотят оттолкнуть.
Оттолкнуть, как и ударить, - тоже прикосновение.
Но она ведь не хочет этого? Он чувствует. Но ему так плохо, что поверить - вскрытое горло.

Медсестру зовут, и она уходит.
Легкая паника. В ладони пустота крови, в глазах просьба о помощи, он забыл, что нужно дышать и ему все хуже.
Зачем она это сказала? Как она может так просто говорить такое?
Для него - это не просто слова. Это что-то, чего он никогда не ожидал. Как капкан на лапе, когда зверь тихо идет по лесу.
Она поймала его. Это жестоко, это неоспоримо. Он истекает, как кровью, необъяснимым чувством. Это чувство соединяется в его голове созвездием имени, которого он не знает.

- Это второй раз, - голос охрип, потому что слова на языке выжигает ее правда, - ты в крови. Тебе нравится квиддич или падать?

Слова ни о чем. С ним такого не бывает. Но между уйти и "ни о чем" он выбирает второе. Просто, чтобы остаться.

Все еще думает о ее смехе.
Он слышал смех вокруг, когда попал в Хогвартс. Это как особый вид человеческого общения. Намного больше, чем слова. Это эмоции. Смеешься либо с кем-то, либо над кем-то. Это Римус понял позднее. Когда мародеры травили слизеринца. Маленький прячущийся змееныш, которого кусали звери. Римус его не трогал, это было бы лицемерием.
Он слышал смех, но теперь этот смех для него и только для него. Он не умеет шутить, но ей смешно. И это тот смех, от которого тепло, который лечит его изнутри. Смех, как весна с цветущей яблоней. Белые лепестки подхватывает ветер, так она пальцами перебирает волосы.
Она смеялась - в этом звуке ломается ночь. Воздух нежно дрожит, как если бы мир снова позволил дышать.
Смех бежит по ее губам, как свет по воде, и хочется остаться в этом мгновении вечно тонущим.
Римус не смеялся, а просто слушал, как ее голос отчищает от злых примесей нашатырного спирта этот маленький белый мир.

Когда она отвечает, он удивляется, потому что не ждал ее слов.
Но она отвечает. И они говорят. Это красиво. Это просто. Когда говоришь и не бесцветное "мне пора", "нет времени", "не трогай меня". Все это не разговор, а фразы, которые он оставляет вместо своего присутствия. А сейчас он здесь, она тоже. И они говорят.
Говорят, будто бы знают друг друга, будто бы им есть о чем.
Диалог между ними - не натянутая тетива, если кто-то отпустит, стрела не вонзится в тело.

Она улыбается ему после. И он понимает, что в ее случае боль - это не слабость.
Боль - прикосновение, к которому она привыкла, которое ее не пугает.

Ее следующий вопрос заставляет ощутить легкий холод. Это испуг. Будто она знает "почему", поэтому спрашивает "давно ли". Этот холод остается в животе, как прожорливый паразит: он ест его тепло.
Он лишь единожды вдыхает глубже, выдавая нервозность, она зябкой болезнью разъедает самообладание. На коже мурашки, будто бы вздыбилась шерсть. Будь он полностью зверем, пригнулся бы к земле, оскалив в зубах желание скрыться.

- Нет, - три буквы сложились в опасное отрицание. И даже этого много. Он не хотел говорить.
И тут же поднимает голову к медсестре. Она смотрит на них, словно они не "два", а будто "одно". Эта мысль вызывает мандраж. Это экзекуция над его изломанными смыслами, которые он видит сквозь реальность.
Он наблюдал эту медсестру столько раз, но совершенно ее не знает. Его лечит и о нем знает правду лишь мадам Помфри. Ее одежды красные, а сверху белый фартук и чепчик. Но он отличит ее и без этих атрибутов.

Он не совсем понимает, отчего все застыли, будто что-то от него ожидая. Римус неуютно повел плечами, чуть склоняя голову, смотря исподлобья. Пока ощутимо не обомлел от осознания. Он смотрел на нее, а она будто бы смущалась; от этого сперло дыхание, и он тут же шагнул назад. Тело само отстранилось, словно бы по привычке.
Уходить - это самое простое для него, ведь так?
Он думает об это, и снова отходит, чтобы сесть за белой ширмой. Смотрит перед собой, не различая белых простыней, не видя коек, абсолютно ослеп, ужаленный пониманием.

Даже в мыслях он не может озвучить. Ему казалось, что так он сам пробирается под ее одежду, касается ее кожи, пока она не закричит "чудовище!". Она должна закричать. Он уже слышал ее крик. Если он позволит себе, все повторится. Крик под шум прибоя. Кровь на ее белой коже. Боль в ее голубых глазах.
Она слишком красива для его когтей. Она слишком легкая, какая же она легкая, как перо из крыла мертвой птицы.

Взгляд в пол, пока солнце не заставило проснуться его от пасмурного анабиоза.
Римус медленно, словно делает что-то запретное, поднимает взгляд. Между ними белая ширма, такая ослепительная, такая настоящая, но он ее совсем не ощущает. И его бросает в жар, словно солнце - это его новое полнолуние. Но нет.
Это она.
Это она его полнолуние. Та, что будоражит кровь.
Он поднимает взгляд, словно приоткрывая завесу между ними. Как жарко. В госпитале всегда так было?
Между ними белый чистый лист, на котором солнце рисует ее силуэт. Римус в отчаянии, словно обезвожен фантазиями, приоткрывает губы, медленно выдыхая амфетамин головокружения. Такая тонкая грань между бестелесным наслаждением и плотским удовольствием. Пальцы немеют от желания протянуть руку. Его пальцы в крови. Ее крови. Она здесь, и сейчас она ближе, чем в момент, когда обнимала его шею. Сейчас они настолько рядом, что воздуху не остается места между ними, несмотря на то, что их разделяет ширма.
Он смотрит, пусть и нельзя. Ее невесомый силуэт удерживает взгляд Римуса, как стекло удерживает пламя. Она где-то там, внутри слепящего света, в котором ему нет места. Она выдыхает и одежда соскальзывает с ее тела, Римус чувствует это, как кровь чувствует сердце - близко.
Он не прикасается, не дышит громко, чтобы не разрушить ту тонкую нить, на которой держится его невозможность. Он вдруг оказался в плену, когда стоишь в шаге от света и горишь.

Из ее движений и дыхания соткана тишина.
Дрожь отзывается в сердце, а биение закладывает уши, словно он прислонил к себе морскую раковину, а она утомленным желанием поет его сердцебиение. Оно изменяется так стремительно, что Римус понимает: он оглушен. Ему не спастись. На его ладонях, как мед, тает ее морская кровь.
И это сводит его с ума.
Он никогда не терялся в образах, которые влажными языком касались его желания так остро, так интимно. Зрачки расширяются, растопленные невозможным притяжением.
Там, за гранью солнца, она. Движение плеч, дыхание - почти видение. Это так сильно опьяняет, что он бы не смог изъясняться трезво.
Он знает: смотреть нельзя, но он смотрит. Взгляд идет по ее образу, как огонь по сухой траве. Римус не видит ее лица - и от этого видит все. Тишина между ними дрожит - знает о его мыслях.
Он не дотрагивается, не шевелится, просто смотрит, пока сердце делает шаг, совершать который нельзя.

Сердце стучит в ребра так отчаянно, размазываясь на изнанке приторным воспалением. В груди метаморфозы, которые не возможно повернуть вспять. В каждом оглушительном ударе спрятано слово, которое Римус не решится назвать.
За окном дышит суета, словно огромная собака под дождем. Мысли рвутся слишком громко; в Римусе страх: мгновение спустя солнце закроет туча и все сотрет.
Не просто желание, а израненная образом нега током под кожей, пульсом в висках. Римус заглядывает в свое сердце: там хаос, рождающий новые звезды.
Его сердце стучит, как усталый неон в ночном клубе. Ее кровь пахнет железом и свободой.

На мгновение он представляет, как они могла бы сидеть на перилах, свесив ноги в пустоту. Она бы рисовала маркером сердце на его ладонью, рисовала бы маркером, а не кровью. Они бы слушали музыку: чужая песня, которая звучала бы как их собственная.
А после он бы проснулся.

Римус вдыхает. Внутри что-то изменилось, но он не понял как.
В груди так тесно, сердце болит, словно после драки. Сердце в синяках от ударов. И чувствам плевать - готов ли он.

Ее голос. В этой немой тишине кажется таким же ярким, как мурашки на коже.
Римус сжимает кулак и прикусывает костяшки, с силой жмурясь. Он не может вернуться, не сейчас, когда теплая нега коснулась его живота.
Он кусает себя, как волк, сошедший с ума от одиночества. Кусает, чтобы прийти в себя. Но его слюна отравлена желанием. И теперь он заражен дважды.

Что она с ним натворила?

Он будто касался ее, это будто он сам снимал ее одежду, снимал пятна крови, чтобы оставить шелковую наготу.
Перед глазами плывет силуэт. И от этого миража он стал зависим.

Римус выдыхает и никак не может решиться вернуться. Будто бы она все знает. И это пугает больше, чем если бы она вдруг показала на него пальцем и сказала "оборотень". Его пугает, что его мысли превратились в слова и прошептали ей на ухо всю правду.
Минута. Или две. Римус потерял счет времени и, чем дольше он прячется, тем больше себя выдает. Эта правда, словно потроха сквозь вскрытое брюхо.

Римус выдыхает и выглядывает из-за ширмы и видит: росчерки крови, как перья птицы, на ее волосах, на ее футболке; линии полупрозрачной крови на ее лице, словно боль смешалась со слезами.
Она красива. Он бы об этом ей сказал, но она и сама знает.
Поэтому он молчит. Не знает, что сказать. Не знает, а надо ли. Сейчас ему кажется, что любой звук его голоса выдаст все то, о чем он молчит.

Отредактировано Remus Lupin (2025-10-11 04:32:05)

Мысли под наркозом: там эластичная, как жвачка, пустота. В голове ничего не осталось, кроме эха надрывного пульса. В голове ничего не осталось: все желания, вся кровь опустились ниже... в сердце, разумеется.
Римус дышал двумя противоречивыми субстанциями: страхом и восторгом. Страхом, потому что это было с ним впервые. Восторгом, потому что было.

Когда она говорит его имя, он вдруг для себя понимает, что это становится привычным. Ее голос и его имя превращаются в одно целое, словно встретившиеся полярности магнита. Соединяются в новое, как скопление звездных частиц на аккреционной орбите черных дыр.
Эта мысль пылает в сосудах, как раскаленная плазма. Перед глазами стая медуз, складывающихся в ее силуэт в ниспадающем синем волн.

Она произносит его имя, но сейчас у ее голоса другой вкус. Когда существо меняется, заставляя отзываться иные органы чувств. Сейчас она не просто хотела позвать его, она не понимала, почему он еще не с ней. Это так странно, ведь он все еще не знает ее имени. И теперь думает, как лучше спросить. Когда лучше.

Римус думал, что будет дальше, когда она покинет больничное крыло. Здесь снова будет пахнуть безнадежной стерилизацией ароматов, здесь снова будет пустое, как аборт, пространство. Здесь не будет пахнуть так, а если солнце проникнет сквозь высокое стекло окон, это уже не будет иметь смысла. Если ее здесь не будет, то Римус не сможет сказать в собственных мыслях: "больничное крыло пахнет теперь тобой".
Что будет дальше, когда отпустят ее и разрешат уйти ему?
Просто день за днем, просто сульфатная ночь вперемешку с бессонницей.

Она зовет его, зачем-то поднимается с красных простыней, пусть ей никто не разрешал. Зовет его, а потом ее зовет гравитация, ужалив болью, как напоминание о том, что ее крылья сломаны. У Римуса не было выбора. Конечно. Он уже второй раз оправдывается - непонятно перед кем - отсутствием выбора. Будто бы если его напрямую спросили - возьмешь ее за руку или нет, поймаешь, если она падает, или нет, то он смог бы сказать "нет".
Да, только да, он возьмет ее за руку тогда, а сейчас... сейчас он поймает ее, чтобы она не разбилась об пол, как капля дождя.

Он подхватывает ее, пока химический состав в крови начинает кричать, истребляя ровное дыхание, вгрызаясь в сердце.
Подхватывает, и это так чертовски, так невыносимо похоже на объятия. Сначала она просит взять ее за руку, а теперь падает ему в руки. Все это так напоминает капкан, сомкнувшийся на его сердце.
Она холодная, как и прежде, от нее все еще пахнет кровью, но сладко.
Раскрытая ладонь на спине, сквозь футболку, эту белую, как ширма между ними, как снег сквозь них. Его пальцы чувствуют ее анатомию, о реальности которой он мог лишь догадываться, рисуя в сознании солнечный силуэт. Римус ощущал кожей линию позвоночника, изгиб не из костей - из лепестков, который плавился и проливался под прикосновениями, как вишневое желе.
На руках он ощущал ее легкость, ее прохладу, ее кожу, как водная гладь.

Ему никогда никто не нравился, потому что он не смотрел вокруг. У него был его тесный, но удобный мир из троих друзей, которых он не спешил делить на папки с ярлыками. Мстительный, добрый, наглый, болтливый или умный. Для Римуса все это не имело значение. Он не знает, что друзей можно выбирать, не знал, что однажды друг может перестать быть таковым. Он считал, что вот они вместе и так должно быть всегда. Ему нет смысла добавлять новые переменные в уравнение его понятного мира. Нет смысла, потому что он вырос. А друзья - это будет свидетели тебя самого. Ты меняешься с ними, ты можешь быть с ними не согласен, можешь злиться или расстраиваться, но это не повод не быть с ними. Все нормально. Природа иногда не зря создала волка и оленя в одном лесу, не зря сделала муху и росянку. Все это связано, даже если кто-то кого-то однажды убьет. Если съест. Друзья - это экосистема, в которую ты однажды встраиваешь свои днк. Ничего в этом сложного нет. Их мир на четверых назывался мародеры. Римус не смог бы представить пятого мародера. Или шестого. Также не мог представить, что Сириус или Питер, или Джеймс не будут рядом с ним. Это было бы странно. И неправильно. Римус слишком к ним привык.
И вот она. Что с ней делать?
Римус не знал, где расположить ее в своем мире.
Она будто одним своим присутствием требовала перестройки.
Целый мир, который он знает, под снос.
Это страшно.

Она рядом. Пленяет его, но так нежно и осторожно, что он не хочет спасаться.
Она заглушает его тревожность, чувство опасности, пока он смотрит в ее глаза, но стоит ему услышать ее голос, как логика, что тверже коренных зубов, прикусывает нервное окончание, заставляя прийти в себя.

Нет, она слишком хорошо для него. Без всяких "если", без всевозможных "а вдруг".
Нет. Она - человек. Он - чудовище.
Каким бы хорошим, каким бы мирным и воспитанным он ни был, но если у волка есть зубы - он укусит. Римус никогда не знает, что возбудит его инстинкт голода.
Он думал, он был уверен и обещал себе, что никогда не навредит тем, кого любит. А после съел мать.
Потому что, даже если Римус не солгал, он все равно не может ни договориться, ни бороться с чудовищем.
- Я задумался, - отпускает ее.

Ему кажется, если он поверит - игра закончится.
Римусу каждую секунду мерещится, что он идет по слишком ровно тропе, совершенно не замечая яму, замаскированную под единственно верный путь. Когда он наступит, когда попадется в хитроумное падение, то там внизу его не будут ждать позолоченные нежностью объятия в листьях, нет, там будут заостренные лезвия наказания: не нужно было верить девочкам с голубыми глазами, на лице которых свежая кровь.
Может быть кровь не ее, может быть кровь чужая.
Может она взлетает, не чтобы разбиться, а чтобы спикировать, как хищная птица с высокого синего неба, чтобы хромом когтей вспороть чужие глаза.
Может она пахнет яблоками, потому что так пахнет опасность, просто Римус еще этого не знает.

Он никак не мог поверить, потому что все это противоречило словам отца.
Оборотни и правда ужасные твари, иначе бы не плодили это проклятье. Если бы оборотни были хорошими, то первый и последний погиб еще до того, как его клыки пропитались человеческой кровью.
Римус знает, что оборотни плохие, потому что сам так часто злиться, так часто ненавидит. И эти чувства не разрушают его, нет, а просто заполняют пространство его мыслей. Он остается в темноте, задерживая дыхания, когда в одиночестве.
Иногда его бесят люди, безнадежно злит его судьба и раздражает чужая безмятежность.
Он не понимает, почему отец сказал злые слова, а нести это бремя довелось самому Римусу. Почему мир несправедлив настолько, что не научился наказывать виноватых. Как пьяный стрелок: непонятно куда попадет пуля, очевидно лишь то, что в кричащее мясо.

Поэтому Римус никак не может поверить, что это солнце захотело светить только для него. Он не верит в доброе солнце, верит лишь в злую луну.

Римус лишь поддается сиюминутным соблазнам рядом с ней. Смотрит на нее и едва жмурится от ослепительной голубизны глаз; смотрит и вдыхает ее свежий запах крови и дождя; смотрит и думает, как мог бы коснуться, если бы был нормальным.
Может и хорошо, что он все еще не знает ее имени: так будет проще ее потерять. Как сон, который обрывками или даже ощущениями остался в голове, но нет четких образов, нет слов, нет имени.

Зачем ей он?
А зачем она ему?
Чтобы сделать больно? Чтобы снова ударить, но в этот раз больнее? Чтобы обмануть его ожидания, когда чувства будут так липко разливаться, склеивая пульс желанием? Чтобы заставить думать о ней, подцепляя волчьи жабры?

Рядом с ней ему тяжело об этом размышлять, но Римусу всегда тяжело, поэтому он не перестает думать о худшем.
И уже даже не о том, что съест ее, а просто, что все это откровенный бред, который закончится, как только он сделает шаг навстречу.

Что ты сделаешь, когда я буду ближе? Я должен знать сейчас. Я не рискую, понимаешь? Несмотря на то, что мне будто бы нечего терять. Мне так нужно сохранить свое сердце, если душу не вышло. Я обязан оставить себе хотя бы это.
И свой секрет.

Римусу все еще плохо после полнолуния. И так странно, что ее боль заставляет быть про то, как ему гадко. До того, как он ощутил ее так близко, до того, как услышал крик и учуял кровь, ему было паршиво каждой клеточкой тела, будто он обращается до сих пор, будто его тело не успело перестроиться и все еще претерпевало обратные метаморфозы в человека. Это ужасно. Когда суставы выворачивает, будто в воронке, когда кровь, вскипев, начинает остывать, когда царапины и раны шипят и саднят.
Все это очень плохо, но ты не узнаешь. Потому что, если это случится, то должно быть ты уже будешь мертва.
Лежать в лесу. Быть в эфемерном покое, пока твое тело пустует без души и потрохов. Твое лицо, может быть твои глаза может быть чудовищ не тронет: ему понравится в этой водной глади, совершенно неподвижной, видеть отражение луны. Твои холодные пальцы снова будут в крови, но уже не сожмутся в кулак. Твои волосы, словно косы, вплетутся в корни и листву. На твоих ягодных губах застынет трещина крика. На ключице будет спать божья коровка.

Он прекрасно осознавал насколько опасен в облике чудовища. Он был настолько же опасен, как безопасен Римус в виде человека.
Две противоположности.

Касания - очередная катастрофа.
Жарко, как же жарко под кожей. В глазах расплывается медовый закат ее силуэта. Сейчас она в его руках, сейчас ее пальцы сладкой изморозью нежно царапают сонную артерию. Ему даже не будет жалко, если она заденет уязвимость горла и испачкается в его крови.
Когда она так близко, то Римус неожиданно для себя становится менее одичавшим. Он не так уж и молчит, не избегает взгляда и перестает бояться касания. Все еще уклоняется, но больше они не вводят его в ступор. С ней как будто это становится проще. Его кожа привыкает к ее прохладе.

- Я могу позвать медсестру, - смотрит в сторону, будто пытаясь найти ее, но на самом деле старается выдохнуть. Ему кажется, что когда она так близко, то ее тело ощущает, как его сердце механическим рвением кусает ребра.

Римус лишь надеялся, что не краснеет дальше. Он не думал, что может так легко смущаться, раньше его не смущали, раньше он не позволял кому-то подойти так близко, сказать что-то провоцирующее, раньше он был так далеко от смущения и учащенного пульса.
А с ней все близко. Абсолютно все.

Провожая ее к кровати, помогает опуститься. Почему-то ему кажется, что она такая лишь потому, что рядом он. Не было бы, она бы не кричала, она бы не просила о помощи. Она бы со всем справилась сама.

И снова вопрос.
Это только со мной так? Или подойдет кто угодно.

Смотря на нее, ему вдруг показалось, что он упускает нечто важное. До этого Римус никогда не мучился этой мыслью, потому что она не успевала в его голове обнаружить брешь, в которую можно было пустить корни. Эты мысль проста, как формула зелья от икоты, но, должно быть, каждый хотя бы раз задумывался об этом.
О своей стеклянной, о своей юности из жвачка, дешевого алкоголя, украденных сигарет, неловких, слюнявых поцелуев, о первых касании, смущении, возбуждении; о том, что взрослые не понимают, о том, что взрослые запрещают, потому что они не понимают. Римус осознал, что упускает самое яркое время, когда ты уже не ребенок, но еще не взрослый. Когда в твоей голове революция, а в словах слишком пьяная от свободы проповедь бунтаря.
Римус будто не был в этом пубертатном припадке. Застыл в раковине одиночества, в тупике которого не находил ничего плохого. От ребенка его будто отличали лишь злость и усталость. И очень остро он ощутил это отставание от других, когда был так близко к ней. Когда ощущения, которые для всех привычны и очевидны вдруг ударили его. Это как пощечина.
Послевкусие осталось пунцовым на лице. От смущения, от удара мысли.

Римус понимает, что совершенно не умеет вести себя с девчонками. У него за всю жизнь то и было три друга. Он не привык, что чему-то свойственно меняться. Эта была приятная стагнация, пока нарастающие волны не прибили его к берегу правды.
Она ему... нравится?
Но что это значит? Он хотел быть с ней рядом, но не понимал как. Он хотел с ней говорить, но не находил о чем. Он хотел быть нормальным, но он - оборотень.

Жаль, что нет такого свитка, где Римус смог бы все выучить, а потом пройти практику. Жизнь так не работает.
Ему бы хотелось быть крутыми, как Джеймс или Сириус. У них быть в днк вшита эта непревзойденная харизма: всегда знают, что сказать, как поступить и прекрасно умеют импровизировать. А Римус нет: он всегда следовал правилам отца, возвел в крещендо каждое его слово и не смел оспаривать.
Римус даже задумался, что было бы, если бы ее тогда встретил Сириус, если бы она коснулась его, а потом ударила. Наверное, до удара бы не дошло. Бродяга не такой идиот, как Римус. Вряд ли девочки лезут драться с классными парнями.
Сириус бы сказал ей что-то на альфа языке, а не это конченное "не трогай меня". Все было бы куда лучше. Как жаль, что Римус - не Сириус.

Зачем она обратила внимание на самого бесполезного из мародеров? Будто бы она не ищет легких путей. Из всех парней школы связалась с оборотнем. Она даже не представляет какой это тернистый путь. Беда в том, что Римус тоже.

Он ей не нужен. Его зубы, его когти вцепятся в ее крыло, и она больше не сможет летать.

- Извините, - зовет Римус. Его голос все еще тихий в своем обыкновенном спокойствии. Не потому что он не нервничает, а потому что не привык выражать эмоции. Будто бы любое проявление вытягивает чудовище наружу, пусть это и неправда. Оно лишь насильно вытаскивает настоящего Римуса, с которым сам Римус еще не знаком толком.
- Ей нужна помощь, - звучит странно. Инородное "ей", которое так ломает речь. Неправильное "ей". Ему бы знать имя, чтобы сказать, но он не знает и не спрашивает. Это его угнетает.
Медсестра реагирует. И Римус выдыхает.

Снова тишина. Почему с другими - это уют, а с ней недосказанная неловкость.
Римус задумчиво рассматривает столик возле кровати, пол, окно, будто все это. имеет смысл. Так глупо надеется, что всегда она будет заполнять вакуум без слов. Скоро и ей это надоест. И за это Римус уже ненавидит себя. Он так не хотел обидеть ее своим молчанием, но не привык говорить, если его не спрашивает преподаватель.

Слух колет стук в окно, Римус по-звериному резко поворачивает голову, словно бы еще до того, как птица постучится.
Такой резкий звук в тишине. Такой же непривычный, когда тишину разрушает голос, о котором Римус не просил.
У Римуса тоже была сова, а потом она умерла из-за болезни. Он не спешил заводить новую, а после мамы не стало, и теперь птица ему не нужна. Писем все равно не будет.
Этот филин был белый. Римус разбирался в птицах, как и во многом другом. Белый - значит взрослый, чем особь младше, тем больше черных пятнышек. Он думает об этом, пока идет открывать окно. Ну конечно, птица взрослая. Он же с ней с первого курса.
Знал еще совсем маленькую. Римус думает, что тоже бы хотел ее знать с самого начала, тогда бы не было этих неловкостей. Может быть.

Филин опускает на ее колени, пока она смеется. Римус прислушивается, различая смех. Этот другой, она с ним будто меньше.
Маффин. Римус вздыхает. Он даже узнал имя птицы, а ее - нет. Какая дурость.

Она ему нравится, черт, кажется это так. Она хорошая, Римус надеялся на это, потому что боялся: вдруг она понравилась ему просто потому обратила внимание. Такая неразборчивость напоминает беспризорного пса, которому нравятся все, кто прикормил.
И. это еще большая дурость.

Она снова смотрит на него. Римусу неловко: взгляд пронзительный, будто она знает каждую его суетливую, словно бешенство, мысль.

Мятные конфеты. Ее голосом все звучит вкусно. Римус не помнит - любит ли мяту. От нее холодно во рту, будто слишком сильно вдохнул на морозе и легкие обожгло. Или... будто ее пальцы на шее. Должно быть это такая прохлада.

- Не знаю, - Римус пожимает плечами, его не часто спрашивают, что он любит, наверное, потому что сам Римус об этом не задумывается. Какая разница, что он любит? Если бы его спросили, он был ответил: не быть оборотнем. Но он так давно чудовище, что уже забыл - или даже не помнит - какого это. Когда не думаешь о лунном календаре, когда не нужно скрываться, когда не страшно быть самим собой. Быть самим собой для него - роскошь. Потому что таким, как он, лучше быть кем-то другим. Например, человеком.
В груди становится прохладно, будто бы он уже съел мятных конфет.

Когда она приглашает его присесть, Римус сомневается. Ему отчего-то неловко, на мгновение хочется пространства. Будто она хочет предложить что-то неловкое.

Ну зачем ты это делаешь? Приручаешь и приручаешь.

Римус все же опускается на самый край. От птицы пахнет осенью, пахнет теплым пухом и ветром в крыльях. Чем-то филин напоминает ее. Тоже летает высоко.

На коже столько шрамов. Кожа в мурашках, но на рубцах не бывает мурашек. Они белыми равнодушными линиями ложатся на кожу. Бесчувственны, потому что свое уже отболели. Если однажды его тело наполнится шрамами до краев, тогда ощущений станет куда меньше. Раньше его это не беспокоило, но с ней страшно не ощущать. Она волнует, она заставляет чувствовать так много, что Римусу не хватает места, будто ему нужно выбрать что-то одно: удовольствие или страх, которому он привык.

Страх надежнее. Он с ним знаком с детства.

Больничное крыло больше не пахнет вязкой слизью зелий, не пахнет душными травами, не пахнет скукой и одиночеством.
Не пахнет сломанной конечностью грусти, не пахнет перебинтованной пустотой.
Потому что рядом ты.
И стены в золотом солнце, простыни в яркой крови, под потолком остался твой сломанный болью крик, а теперь и смех. Самый красивый смех.
Это странное чувство, когда привычные вещи и места вдруг способны меняться, хотя, казалось, это невозможно. Как невозможно превратить полнолуние в спокойствие. Как невозможно сделать огонь темным, а дождь - сухим. Как невозможно без тебя это больничное крыло.
Но я думаю, что, если где-то есть ты, значит это место больше не может быть невыносимым.
Идиотские мысли.
Мародеры бы над таким посмеялись, а я бы просто не поверил.
Всегда есть места, которые невозможно исправить. Но вот я смотрю на тебя. Эти глаза, какие же они бесконечные океаны, и все кажется исправимым; я верю, что любую рану можно залечить.

Ведь ночь всегда заканчивается.

Ее мама прислала конфеты.
Римус уже давно не произносил это слово. Странно, что «мама» ему больше не к кому обращаться. «Мама» не будет в будущем, это неожиданно осталось в прошлом. Слишком рано, слишком кроваво.
Но будто у оборотней бывает иначе. Они - прожорливые твари, сердце которых отключается в полнолуние.
Ее мама прислала конфеты.
И Римус подумал, а что если она спросит о его маме?
В моменте она молча задумывается, пытаясь понять, что ощущает. Для него привычно, что у кого-то есть то, чего нет у Римуса. Вся его жизнь наполнена отсутствием, но отсутствие мамы - это будто уже слишком. Ему лучше забыть это слово, чтобы оно не всплывало в голове.

Да… ее мама присылает ей конфеты в лапах белоснежной, как зимнее утро, птицы.
У Римуса была длиннохвостая неясыть. Рябая серая птица с желтым клювом. С ней было проще всего. Потому что у нее не было выбора, кого любить. Жила в семье Люпинов, а потому была к ним привязана. И ей было все равно, что Римус оборотень. Если бы только люди могли быть такими же, если бы не смотрела на ярлыки и принадлежность, а ощущали лишь отношение к себе. Может быть тогда у Римуса было больше друзей, чем мародеры и мертвая птица.

Она протягивает ему конфету. Римус опускает взгляд, думая о том, как этот морозный лепесток шоколада, будто покрытый инеем, ей подходит. Иначе быть не могло. В ее прохладных пальцах конфеты не таят. Она - ледяная водная гладь, от дыхания которой мурашки по коже.
Она протягивает ему угощение. Это потому, что он тут? Потому что это вежливость? Не хочет его обижать?
Но, скажи, будь тут кто-то другой, он бы держал тебя за руку, его бы ты угощала конфетами?

Римус не верит, что может быть особенным для кого-то. Ему просто повезло оказаться рядом с ней тогда, когда это было нужно.

Но он принимает.
Потому что сам хочет быть ближе, пусть и не знает, как подойти. Она кормит его, практически с рук, как дикого зверя. Искусство приручение, которое ей совсем не нужно. Она еще пожалеет, что он запомнил ее запах, запомнил прохладу ее рук на своей коже и захочет больше.
Он тоже пожалеет, потому что так тяжело отказывать себе, когда в мыслях лишь это. Как выгнать из каморки головы ее образы, если они сами нашли себе место и свили гнездо?

Сладкий вкус, а на языке пощипывает холод.
Ему хочется прикрыть глаза, представляя, что таким бы мог быть их поцелуй. От этих ощущений в животе разливается смущающее желание, оно вязким жаром греет, но не обжигает. Оно дурманит, становясь все сильнее, пока шоколад плавится на языке, когда поддается зубам, разрушаясь на клыках. Он бы ее съел, ухватившись за сиюминутное удовольствие. И ему стыдно от собственных мыслей. От этих звериных инстинктов удовлетворения.
Во рту мятный вкус, будто бы она так пошло коснулась пальцами его языка. И теперь он вдыхает эту горячую мысль, приоткрыв губы.
Он хочет сказать ей "не своди меня с ума", но все это лишь в его голове. Он сам себе палач.
Смог бы Римус когда-то рассказать ей, что происходит в его голове? Сейчас он не мог представить этого. Это прозвучало бы как насилие. Будто бы он не вправе думать о ней, потому что она не разрешала. Некрасиво, грубо.

И сам Римус чувствует себя грязным от собственных мыслей. Эти мысли инородной субстанцией, как черная эктоплазма с ядром похоти, размножается в крови. Это навязчивое заболевание, это вирус без эпицентра, от него нет лекарства. Это влечение кажется темным, потому что она такая светлая, а он умудрился найти причину смотреть на нее и видеть больше. Видеть сквозь ширму, видеть когда она упала в листву из-за него.
Он так виноват. А она все еще предлагает ему конфеты. Слишком добрая, а Римус совершенно нагло берет коробку и кладет в рот вторую конфету.

Поднимает взгляд: в ее руках коробка, она ведет пальцем, оставляя чистую линию.
Ее вопрос - спасение. Римусу хочется быть рядом, а она так ловко нашла повод.
- Можно, - пожимает плечами, будто она предлагает, потому что сама не знает о чем с ним говорить. Может она просто хочет, чтобы он ушел? Но он отгоняет эту мысль, если бы она захотела, то сказала бы прямо. Она никогда с ним не юлила. Никогда. Пусть они и видятся второй раз.

Доставая первую карточку с вопросом, Римус пробегается взглядом, читая вслух:
- Когда был ваш первый... - озвучивает он, и под конец вопроса голос становится все тише, пока не срывается в тишину. "Поцелуй" он так и не смог озвучить.
Римус даже не решается поднять взгляд от карточки.
Зачем он согласился? Жалкое подобие страха нервно покусывает сознание.
Никогда.
Никогда.
Он не знает, как сказать правду. Не хочет. Будто бы это позорно. Ему уже пятнадцать, а он ни разу не был в отношениях. Никогда не держал девушку за руку до сегодняшнего дня. Но даже так, это было не романтично, это было вынуждено и красное на его ладони облизывало кожу.
Как ей сказать, что ничего никогда не было? Римус не знал. Тогда ей сразу станет скучно, когда она поймет, что он совершенно ничего не умеет. Что он молчит и держится на расстоянии, потому что не понимает девчонок, когда их не касался, не обнимал, не целовался.
Потому что конченный девственник во всем. Даже в разговорах. Не умеет показывать симпатию. Флирт для него - трясина, в которой он сам себя утопит. Не знает нужных слов, кроме как идиотское "не трогай меня".

Все еще не поднимает голову. Хочется исчезнуть, стать невидимым, как он умеет. Но она видит его.
она. Его. Видит.

В ее груди все еще непогода учащенного пульса: раскаты распятых волн, вопль удушливой соли, чешуя немыслимых птиц, перья изнывающих китов.
А он смотрит на этот безжалостный приступ, имя которого он, как и ее имени, не знает.
Смотрит исподлобья, как вор, прячась в тени, чтобы умыкнуть что-то лишь для себя ценное.
Его мысли укутались в опавших листьях, сплелись с корнями и так крепко въелись в звериные лапы.
Поэтому они с ней так далеко. Она - в пучине, он - в зверином дыхании.

Сидеть на краю неудобно, но если дальше только падать на пол, то терпимо. Если бы Римус мог, он бы сел еще дальше. Не потому что ему не нравится быть с ней, а потому что он придумал, что в его когтях кровь и грязь ночи: если он будет близко, ее вода станет мутной.
Как мир за запотевшим пыльным окном Воющей хижины.

Сидеть на краю неудобно, но вся его жизнь на краю. И если ему хочется обернуться, чтобы голова закружилась от высоты погружения в темноту, то он лишь сильнее хватается за край, за свой якорь, который парадоксально не позволяет ему опуститься ниже.

Будто бы на самом краю прибита цепь. Не сорваться вниз, не уйти прочь.
Но если она рядом, то он не против жить на краю.

Так глупо думать о таком. Они ведь едва знакомы. Она ничего о нем не знает. Он знает, что она пахнет кровью, яблоками и ветром; что любит падать с метлы больше, чем взлетать; что не пасует перед дракой, что не бьет первой, а лишь бьет в ответ; знает, что у нее есть белая птица; знает, что она любит мятные конфеты; знает, как выглядит ее силуэт на солнце; знает цвет ее глаз, уже выученный наизусть; знает ее смех и ее крик; знает какого это, когда она сжимает его ладонь от боли.
И почему-то Римусу казалось, что этого хватит. Пусть этого мало, но ему хватит, чтобы проникнуться ею.
Обычно людям нужно другое: имя, день рождения, любимый цвет или музыка. Но ведь даже без всего этого они сидят так близко, и она угощает его конфетами.

Я все еще не знаю твое имя. И мне так хочется повернуть время вспять, чтобы не было этого затяжного молчания; чтобы не казаться придурком хотя бы самому себе; чтобы не читать эту идиотскую карту про поцелуй; чтобы сидеть тут рядом с тобой и уже знать, как позвать тебя.
А что сделала бы ты? Если бы могла повернуть время вспять?

Перед глазами буквы складываются в слово «поцелуй». Смысл наждачными лезвием режет губы.
Треснули от высокого ветра, вспороли лезвием, прижали к железу на морозе.
Губы обездвижены словом.

Как это глупо, как это стыдно переживать за то, что раньше ему никто не нравился. Раньше. Это хорошее слово, потому что это правда.
Римус поднимает взгляд, совершенно осторожно, будто может наткнуться на то, что ему не хочется видеть, но что неизбежно.
Так глупо переживать. Но он переживает. Потому что это она. Кто угодно другой - и Римус бы не смутился.
Не целовался. Да. Потому что не хочу.
Он прямолинейный. Он бы так и ответил.
А сейчас.
В его голове только одна мысль: «не целовался, но хочу».

И вот она двигается так близко, что Римус на мгновение думает, что они, о… боже, поцелуются.
Его вновь бросает в жар, от нервов сводит живот, будто потроха решили сжаться в коллапсе; магнитные поля крови меняются и в глазах темнеет.
Он представил, как она целует его, чтобы он мог ответить на этот вопрос из карточки лаконичное «сейчас» и между ними вспыхнул зеленый правды.
И может быть что-то еще. Что-то другое, что обычно для взрослых, но наглые подростки так хотят попробовать.

Но она лишь забирает карточку, невесомо и случайно -  черт, или специально? - касается его пальцами, холодными пальцами, а он глубоко и судорожно вдыхает, потому что забыл о воздухе на эти пару минут.
Между ними столько солнечной пыли, столько пространства, которое ему неловко заполнить.

В двенадцать.

Римус не знает, как правильно реагировать. Рациональность подсказывает, что никак не нужно. Просто факт. Это не имеет значение. Все это было до него, они были детьми.

Она этого хотела?..

Это провал. Он попался, когда позволил задать себе вопрос. Когда позволил мыслям о ее поцелуе с другим замереть так, чтобы Римус мог рассмотреть все в деталях.
Он чувствует, как ребра опаляет жар. Но это не то тепло, от которого у него кружилась голова. Это было другое. Оно ковыряло, цепляло крючком и тянуло.

Неприятно.

Чтобы скрыться от этого, Римус тут же достает вторую карточку. И роняет взгляд к ее содержание.

Ха.

Какой легкий вопрос. Его лицо словно бы превращается в маску из застывающего воска.
Такой простой вопрос.
У него не будет внутренних противоречий, смущения или ревности. Потому что он уже давно знает ответ на этот вопрос. Позаимствовал у своего отца.
- Кого вы ненавидите больше всего, - произносит вслух. Странно, но на мгновение становится легче. Наконец-то он знает ответ на вопрос, который так часто произносил, смотря в зеркало.
- Оборотней.

Он даже не колебался. Ответ был в голове до того, как он дочитал вопрос.

Костяная ненависть охотится при свете дня. Зубами соскребает с костей детскую невинность.
Костяная ненависть пустыми глазницами смотрит сквозь глаза Римуса. Ее запах - горький ментоловый дым на кончиках пальцев. Если бы она курила, если бы она выдыхала эту злость ему прямо в лицо. Не страшно. Он и сам знает, как изящнее себя наказать. Хуже, чем ненависть к самому себе, он все равно уже не испытает.
Костяная ненависть вырывает из Римуса слово «прости» и бросает в могильную яму, где нет эха. Нет звука, нет отражения. Только хруст сухих листьев, только хруст мелких косточек его и чужих под полной луной.

Римус готов до бесконечности влюбиться в ее злость, которая с треском прорезала мягкий лед ее глазной лазури; словно ложками съел все самое вкусное - хорошее отношение к себе.
Римус видел, как тень ее взгляда зарывается ему в грудь. Но там, где сердце пыталось петь, костяная ненависть создала паутину из стыда и отвращения, и молчание Римуса стало громче, чем крик.

Его ненависть - это отражение в черных лужах, в разбитых окнах, в крови на полу.
Это отражение, в которое он смотрит и, к сожалению, узнает себя.
Ненависть куда честнее, чем его беззащитное притворство. Он так легко обманывал людей, натягивая шкуру из осенних золотистых листьев. Спрятал когти за запахом уюта и корицы, укрыл острые зубы за ровной линией губ, припорошил плотоядное свечение зрачков в полумраке под ресницами и взглядом в пол.

Все так быстро меняется. Также быстро, как коротка юбка дешевой шлюхи или дорогой шлюхи, не важно, они все в коротких юбках.
Все так быстро меняется.
Она меняется. Как погода в океане.
Римус должен быть доволен, он ведь этого хотел. Чтобы она смотрела на него так, чтобы его слова были ей противны, чтобы больше не видеть, чтобы не коснуться, чтобы рядом не было ни мурашек, ни румянца, чтобы никаких силуэтов, изгибов, сбитого дыхания и конфет, и, конечно же, никаких падений.
Снова каждый падает один на один с высотой.
Она с метлы. Он в полнолуние.

Римус ведь этого хотел.
Тогда что не так?
Почему так плохо, когда она смотрит не так, как раньше. Когда смотрит так, будто узнала, что он - мерзкий оборотень.
Но она не знает. И ей дурно от того, что он ненавидит… оборотней.

Это парадокс. Это смешно. И ему хочется смеяться от абсурда, но он не может. Он просто молчит, загнанный в угол беспомощности. Римус не может сказать, почему ненавидит оборотней, равно как и не может солгать об отношении к ним.

Он застыл, смотря на нее взглядом, который абсолютно ничего не выражает, пока в сознании катастрофы устраивали апокалипсис нейронам.
Кровь отлила от лица. И смущение, которое ранее мягким пунцовым ложилось на лицо, ушло так глубоко, что Римус побледнел.
Будто становясь самим собой. Обычным вот этим Римусом, у которого кровь отхлынула от лица, потому что он так сильно хочет от всех скрыться. У которого кровь отхлынула от лица, потому что ему паршиво после полнолуния.

Что?
Почему ты так говоришь?
Разве еще не все знают, что оборотни - чудовища?
Ты такая милая, ты правда милая и добрая, от тебя пахнет ветром и у тебя лучшая сова на свете. В твоих пальцах не тает шоколад, из твоих ран вытекает кровь. И ты говоришь, что я не прав.

Но я прав.
Прости. Я бы хотел солгать, но мне не хватит ни смелости, ни мастерства поддерживать эту абсолютную дрянь в самом себе.
Если я сам в это не верю, как доказать другому, что я не чудовище?

И будто бы, если не могу я, это пытаешься сделать ты.
Мы виделись всего два раза. Но ты всегда меня удивляешь.

Римус опускает взгляд, пока карточка загорается зеленым.
Это правда, пусть она и хотела бы обратного.
Чтобы Римус ненавидел оставаться в темноте или ненавидел чужие злые шутки, чтобы ненавидел лакрицу или скрип мела о доску, ненавидел оранжевый цвет и горький вкус. Пусть будет что угодно, что не несет собой ничего дурного.
И, если честно, Лайелл никогда бы не сказал, что ненависть к оборотням - это дурной тон. Напротив, это как основа видового этикета.

Зеленый свет отражается в его глазах. Зрачки сужаются, выхватывая волшебные фотоны. Зрачки сужаются, когда он слышит ее слова, когда эти слова так несправедливо освежевывают его, что он хочет взвыть, совершенно сдаваясь.
Да, эта изощренная пытка выше всяких похвал.

Это ужасное чувство, когда единственное, что останется - быть виноватым.
Так происходит с волками, которые вышли к людям. Да, они становятся плохими.
Римусу стыдно за то, что она о нем думает, ему больно из-за того, что она все не так поняла.
Но это «не так» - не самое худшее из зол, поэтому он готов смириться.

Но вот она уходит. Нет, она не встала, не ушла из больничного крыла. Она не встала и не убежала от него.
Она отпрянула, как отходит волна от берега. И эти сантиметры показались ему разбитой литосферной плитой. Она бесшумно отстранилась, но он слышал треск сломанных костей измученного хребта земли.
Она так далеко, а когда-то он просил об этом.
Она так далеко и ее запах стал совсем ледяным, а в ее глаза ему лучше не смотреть. Там его не ждет ничего, кроме обморожения сердца.

В ушах стучит сердце. Так гремит страх. Он чувствует, как совершил ошибку, но бессмысленно обвинять игру и несчастную случайность.
Если бы она вытянула карту, что было бы тогда?
Теперь он застрял в этой мысли. Она спасает, будто он отказывается от реальности и развивает в голове собственную.
Но нет. Он все еще здесь. А она ушла, пусть и сидит с ним на одной кровати.

Так далеко.
Ты так далеко.

Прости.

Римус сжимает пальцами собственную штанину, потому что ему кажется, если он разожжет кулак, то его пальцы будут дрожать от ужаса.
Так смешно, что какая-то девочка заставляет бояться его. Бояться, что он разочаровал, что стал для нее чудовищем, а ведь она даже еще не узнала, что он - оборотень.

Это самый большой провал, который мог произойти.
Но Римус думает, что иначе он не умеет. Звери не умеют говорить в людьми.

Ему так плохо, так больно, что он решается на безумие. Он не говорил об этом даже своим друзьям. Ему не хватало смелости.
Но с ней так страшно сейчас, так страшно, что она уйдет насовсем, что другого пути нет.
Ничего, кроме правды. Кроме того, что Римус умеет.

- Оборотень этим летом убил мою маму.

Сказал, и голос погиб. Будто боль перерезала голосовые связки, заменяя собой струны звуков.
Сказал, чтобы заполнить тишину, но не своим голосом, а ее присутствием.
Невыносимо, что она здесь, что смотрит так, будто бы  р а з о ч а р о в а н а. Будто бы он что-то обещал. Но ведь с самого начала, Римус просил не трогать его.
Так зачем?
Невыносимо, что она смотрит так, думает так, но - о, боже! - если она уйдет, то станет так пусто, так невзрачно. Останется Римус наедине со своей тенью, что ярче, чем он сам.
Останется все то, что не научило его испытывать эмоции. Останется равнодушный тусклый взгляд, ровная линия губ, брови, которые не хмурятся, кожа без румянца и голос без интонаций.
Мертвый лес. Без эха птиц, без водной озерной глади.
Ничего.

Паршиво. Плохо. Невыносимо.
Римус понимает, что только он сам придал ей такое значение в своем сердце, которое никому и никогда.
Зачем он это сделал? Сам же знал, что нельзя. Поэтому теперь больно, поэтому теперь она смотрит на него так, будто отпрянула и ближе не станет.

Римус даже не может на нее злиться или обвинить в том, что она осуждает его ненависть. Ненависть к оборотням и привела к тому, что Римус стал одним из них.
Интересно лишь то, что отца это так ничему и не научило.
Ненависть продолжает вращать головой, продолжает пялиться и кричать, заглушая голос разума.
Римусу стыдно.
За то, что он не может вытащить из себя это чувство, не может похоронить его под паркетом. А если бы смог, то однажды кто-то бы обнаружил вонь прогнившей ненависти, но не находил бы источника ее захоронения.
Как дохлая мышь в стене.

Нет сил даже закрыть глаза, поэтому он смотрел перед собой, но не видел. Мысли, как и зрачки застряли в преломлении расфокуса.
Он уже не пытался понять и дать имена всем запахам, которые цеплялись жвалами за его сердце. Их было слишком много, они превращались в злобную стаю.

Будь он другим, будь он совсем другим, он бы подумал: «вот до чего доводят девочки, которые бьют поддых», но Римус прекрасно знал, что все это он сделал сам.
Он сам не захотел играть с ней в прятки, он в мыслях искал с ней встречи, а когда столкнулся, оказалось, что его зверь из золотых листьев не умеет дышать под водой. Не умеет дышать солью. Но сейчас было так больно, что могло показаться, будто он всегда дышал солью.

Ему не приходилось задумываться, плохой он или хороший человек, ведь Римус даже не являлся человеком. Но теперь он осознавал, что ужасный.
Это мысль. Она будто бы требует время, чтобы ее распробовать. Так говорят взрослые о вине. Оно должно подышать. И вот его мысль тоже начинает дышать. Новорожденная, сморщенная, в плаценте самоненависти. И она не просто дышит. Она в один миг начинает кричать. Так громко, что трескаются плотоядные зрачки, так громко, что сосуды изливаются сосновой смолой прямо в горло. Так громко, что на грани безумия.
Но вокруг тишина. Все это в его голове.
Ужас. Ужас осознания.

А до этого. Он понял это ощущение не сразу. Сначала - легкий укол, когда он заговорил с ней. Воздух в комнате стал тяжелее.
Потом - тень, которая преследовала бы его даже при выключенном свете.
Римус начинает замечать, как слова, сказанные им, оставляют следы, будто ожоги.
Внутри начинается дрожь. Это не страх наказания - это страх понимания. Он будто видит себя со стороны и от этого тело начинает сводить метафорической судорогой.
Секунда сменяет другую. И с Римуса - слой за слоем - сходит кожа спокойствия. Остается что-то сырое, уязвимое, липкое.
Слышит, как в груди костяная ненависть объедает его ребра. Не угроза, а лишь напоминание: «ты сделал это сам».
С осознанием приходит отвращение. Им можно дышать. Оно распухает внутри и заполняет каждую клетку.

Да. Римус сам использовал смерть матери, чтобы вернуть ту, кто его ударила; ту, которой он сказал «не трогай меня».
Его тошнит от самого себя.
Он как обглоданный бездомный пес, который вынюхал весь город, чтобы стать его частью.

Ему бы хотелось прикрыться тупорылой мыслью о том, что он сказал правду.
Да, оборотень и правда этим летом убил его мать.
Но смысл в том, что ненавидеть оборотней - ненавидеть себя - он стал намного раньше, чем его мать была съедена.
И теперь ему казалось, что это самое мерзкое, что он сделал в своей жизни.
Паршиво от того, что, чтобы быть мерзким, ему даже не надо лгать. Он сам по себе такой.
Чудовище, которое прикрылсь кровью матери.

А она все равно, все равно целует его лицо, пусть он даже не знает ее имени, она так быстро оттаяла, так быстро ощутила виноватой себя. И от этого еще более стыдно. Он не хотел, чтобы ей было неловко.
Злиться проще, чем извиняться.
Она не должна этого делать. Не для того, кто убил свою мать. Не для того, кто спрятался за этим убийством, чтобы она вновь оказалась рядом.
Смерть - такой сильный магнит. И она не устояла.
Римус не хотел выпивать ее море и разбивать стекла глаз.
Но вот она целует его лицо. И это совершенно стихийные эмоции, выворачивающие наизнанку. Она своим откровенным раскаянием вспорола его боль, что она едва не вылилась слезами из глаз.

Римус замер.
Она целует его лицо.
Зрачки то сужаются, в страхе, то расширяются в агонии удовольствия.
Она целует. Не губы, и почему-то эти поцелуи не кажутся ему фантазиями сквозь белоснежную ширму.
Эти другие.
Эти - извинение, боль, уязвимость, желание защитить.
Эти поцелуи - чувства, не высказанные слова, молчание, что громче крика.
Потому что она касается, потому что так она умеет говорить лучше всего. И сейчас его кожа ощущает слова ее губ.
И он точно знает, что не заслужил.

Она целует, но не его, а будто его боль, словно дуешь на открытую рану. Словно поцелуи - пластырь. Но они не помогут. Там не царапина, Люпин - открытый перелом.

Ее губы мягкие, живые, а внутри него ледяная вата, будущие бессонные ночи, вязкая вина.
Поцелуи проходят сквозь него, как солнечный свет сквозь мутное стекло.

Должно быть она не чувствует его тепла.
Потому что в Римусе осталось лишь головокружение, словно тело понимает, что должно бросить в жар, должно стать стыдно и неловко, что должны мурашки кусать кожу и упасть сгустком напряжения в пах. Тело понимает, но сознание так далеко, в темном лесу роет могилу лапами.

Она произносит его имя, но оно звучит иначе. Так могли называть лишь того парня, который был до всего сказанного. А сейчас все это звучит чужим.
Будто зовут кого-то, кто умер. А тело все ещ здесь, дышит по привычке.

Этот невыносимый контраст, когда сквозь боль, сквозь отвращение к себе он ощущает ее рядом, чувствует прохладу ее губ, о мягкости которых мог только догадываться, чувствует мяту ее поцелуев, чувствует океан дыхания.
И это странно, потому что сквозь это его препарирует боль.
Какой он идиот. Как он мог все испортить? За что он с ней так?

Она целует его щеки. И с каждым поцелуем он понимает, что умирает чуть-чуть сильнее.
Не от боли, а от невозможности быть тем, кого можно любить.

- Не надо, - глухо произносит он, отстраняясь из объятий. Движения такие топорные, словно тело заклинило.

Не надо извиняться, это я виноват.
Не надо чувствовать мою боль, она тебе не к лицу.
Не надо переживать, ведь я просто чудовище.
Не надо, я не заслуживаю этого, а от того, что ты не понимаешь, мне только больнее.

Римус надрывно вдыхает, несмотря на нее. Будто бы так ему проще, но это вовсе не так.
Он никогда не чувствовал ничего такого. Он так сильно ранен. И инстинкт велит ему спрятаться, чтобы умереть.

- Не трогай,

Ее взгляд.
Почему так быстро все изменилось? Всего лишь одно слово.
Оборотень.
Оно ломает кости, рвет суставы, словно в болезненной метаморфозе полной луны. Серебряный дым, светом вдыхаемый в легкие. Бесконечная агония аргентума, сводящая с ума примитивные мысли животного.
Да, это слово, сама его суть проклята. Его нельзя произносить, потому что пасть этого слова вырывает из рук человеческое, потому что это слово прогоняет Ее прикосновения, потому что это слово лишь часть всего того, что происходит с ним каждый месяц.

Римус понимал, что не может быть иначе. Но почему-то захотел поверить. Пустить в свои мысли это жалкое скукоженное желание быть ближе к людям, тянутся к огню их слов. Он вышел из утробы черного леса, его глаза сверкнули плотоядной сукровицей, его когти впились в землю, а после в мякоть разочарования.
Ее разочарования.
Она не знала, кого позвала из темноты. Должно быть, просто обозналась, а он поверил, что звать могли его.
Что держать за руку могли его.
Что кормить конфетами могли его.

Ему тошно от мысли, что жизнь безвольно обращается в череду смирений. Ему злобно от того, что он никак не может понять, что это не обязательно, что не нужно быть муравьем, который бежит по кругу, застряв в ритуале мертвой петли.
Но как, как он может позволить себе свободу? Это безумие.
Это как прикоснуться к пламени, в надежде, что не останется ожог.
Это как вдохнуть под водой, думая что сможешь дышать полной грудью.
Это как спрыгнуть с крыши, решив, что из лопаток вырвутся крылья.
Это как сказать ей "не трогай меня" и думать, что она останется рядом навсегда.

Ему хочется быть смелее, быть свободнее, но он так боится сожрать, он так боится, что его голод сомкнет зубы. И пока он боится, цепь становится все короче.
Все его желания - пожухшие листья на сыром могильнике. Все его "можно" - отражения в высохшей луже.

Римус боится своих рук. Они в крови, они в когтях и шрамах, в каждой из них - смерть. Такая тонкая, почти прозрачная, как лунное сияние, как лед на линзе ее глаз. Он бы хотел держать в руках чувства, держать эту птицу, но птица не поет, потому что он сам не верит, что может касаться, не ломая.
Он бы хотел быть тем, кто просто пьет кофе, смеется в чужое плечо и переживает о завтрашнем экзамене. Но он - чудовище, которое гниет изнутри от собственных кошмаров. Все его желания покрываются ржавчиной, все его надежды медленно умирают, как цветы в воде, которую забыли поменять. Римус называет это осторожностью, на самом деле - страх.
Ведь под кожей у него не только оборотень, но и яма, в которой шевелятся прокаженные обещания.
Он мечтает о свободе, но она пахнет трупным ядом - слишком знакомое, слишком въедливое. Он не бежит к ней, а лишь прислушивается, как труп прислушивается к земле, чтобы убедиться, что черви уже близко.
На мгновение ему показалось, что Она могла бы его спасти, если бы не то, что она тоже умирает, когда смотрит ему в глаза. Ведь Римус не умеет целовать, он лишь кусает; не обнимает, а ломает кости, каждый ее теплый взгляд - заноза, которая цветет сладкой плесенью под кожей.
Еще немного и гниение одиночества станет искусством, совершенно привычным запахом дома.

Он видит ее боль, как если бы у нее был цвет. Слышит ее боль в дыхании, ощущает ее боль запахом на коже. Она думает, что он просто холоден, что играет с ней, что молчание - равнодушие, а не способ не дать ей однажды умереть от его зубов.
Ведь если он убил однажды, ничто не помешает ему повторить.

Она двигается в сторону, когда ее руки, обессиленные непониманием, падают вниз. Она сейчас уйдет. Римус чувствует следы ее крови до того, как они появятся на полу. Она уходит. Долго. Мучительно долго. По капле то с неба дождем, то с ее лица красным. Уходит немыми словами, что звенят, как стекло в пустой комнате. Звенят, потому что она бесцельно разбивает флакон. Когда она уйдет, Римус знает, что оставит дыру после себя. Будто бы это у нее зубы и когти, которыми она вырвала из него кусок, не дожидаясь полной луны.
Он бы хотел сказать правду, но его правда - кислота, если откроет пасть, растворит ее до костей. Но его молчание - это гниение, которое он не успел заметить.
Он снова в тупике, стены которого Римус уже не помнит, кто возвел. Кажется все те, кто говорили ему молчать. Каждая нота тишины добавляла высоты. Теперь его стены так высоки, что даже Она не сможет верхом на метле преодолеть изгибы стратосферы. И вот она задыхается, чтобы бесшумно, оставляя лишь следы крови, упасть подальше от него.

Ему бы остановить ее, но Римус не видит смысла. Какое из зол ему выбрать? Если во всем этом нет никакого добра, то зачем выбирать?
Римус роняет голову в ладони.
Он никогда не загадывал желание на день рождение или Рождество, потому что стать человеком все равно невозможно. Но сейчас он просто хотел, чтобы всего этого не случилось. Никогда и ничего. Пустота лучше, чем боль, в лезвиях которых им вдвоем пришлось утонуть. Пусть это будет его сон или чей-то чужой сон. Пусть сам Римус превратиться в чей-то кошмар, чтобы исчезнуть к утру.
Он лишь хотел просто не быть. Потому что, как только решил, что может быть нормальным, превратил ее часы с ним в кошмар.
Никто не заслуживает оборотня рядом. И уж тем более она. Та, кто вдруг встала на их защиту.
Почему она это сказала? Почему так смотрела на него, а после перестала? Почему она касалась его, почему била его? Почему в ней больше вопросов, чем ответов?

Если она уходит, то Римус ее отпускает. Потому что мерзко удерживать ее после того, как сам оттолкнул. Да, по привычке, да, потому что ему стало страшно.
Ему всегда страшно, один страх меняется на другой, пока он не устает боятся и не засыпает, опустошенный равнодушием.

Взгляд Римуса неподвижен, как сердце мертвеца.
Движение, словно шарнирное вращение, и он замечает лист. Это письмо. Бесцветное скольжение взгляда отмечает красивый почерк. Все мамы пишут красиво.

Римус ощущает, как улыбнулся на "не послушаешь меня". Они знакомы два дня, но она никогда не слушается.
Улыбается, а после замирает. Зрачки медленно расширяются, по затылку колким приливом бегут мурашки, дыхание глубже, в груди снова становится тепло. Римус склоняется над письмом, с сожалением, с обожанием, с болью рассматривая пять букв в конце.

Харви.

Разве это не лучшее имя на свете?
Римус сразу вспоминает, как именно ее когда-то давно назвал Ханни, а она съязвила в ответ.

Харви.

Как он раньше не догадался? Ведь любое другое имя просто не прижилось бы к ней.

Римус склоняется над письмом, прикрывая глаза, будто не просто пробуя имя на вкус, а надкусывая сладкое яблоко. Каждая нота, каждый звук ударял во вкусовые рецепторы, выворачивая наизнанку воображение.
Теперь он знает ее имя, а значит знает все. Теперь он знает ее имя, а значит обязан найти ее и позвать.