Стискиваешь зубы и вытаскиваешь осколки из стопы. Они застряли там дробью разрезанного мертвого сердца, изуродованного солнечного света, лживой нежности, нежности, которая пробралась под кожу, сворачиваясь ядом, разрослась по кровеносным сосудам и убивает, убивает тебя и даже кровь кажется небесно-черной. Голова гудит.
Голубой лед радужки отливает болью и безумием. Ты прокусываешь губы, выпуская ещё одну порцию крови, солёной крови изрезанного океана, своих изрытых могил. Они так сильно отливают свежестью на черном кладбище.

Из глаз все так же текут слезы, но ты их не чувствуешь - это вытекают остатки умершей воды, скоро вытекут окончательно, оголяя изуродованную почву и все закончится.
Почему-то тебе кажется, что в эту ночь все закончится, кажется, что она так сладострастно открыла черный гнилой рот, обнажая клыки и хочет сожрать тебя, перемолоть с хрустом вместе с телами всех погибших чаек. Ты будешь слишком соленой, невыносимо солёной для хищной и плотоядной ночи, настолько солёной, что она тобой подавится и выплюнет - не вкусная, мерзкая и израненная девчонка, застывший крик агонии изуродованных созвездий.

Все болит. Стопы немеют. Натягиваешь ботинки, заливая подошву кровью, натягиваешь ботинки и совсем скоро сделаешь только то, что умеешь лучше всего - подняться невыносимо высоко, чтобы разбиться.
На высоте так сложно будет дышать, там на черной высоте не будет его, там будут лишь облака, наполненные черными каплями кинжалов и пустота, совсем, как пустота внутри тебя. Пустота к пустоте, чернота к черноте, боль к боли, ведь небо сильнее всего плачет, когда его изуродовали молнии и ты будешь вместе с ним, ты будешь там.

Выйти под проливной дождь и схватиться дрожащими пальцами за метлу, пока невыносимо ноют ладони, которые гладили его скулы и лоб, его душу и та напоследок раскрыла пасть, откусила твои кисти, проглотила и съела их.
Впиться пальцами в деревянный, гладкий скос, который так привык питаться твоей кровью, резко вверх и невыносимо кружится, ноет голова, перед глазами все плывет. Резко вверх и выше, ещё выше, чтобы капли дождя прокололи и изранили тебя насквозь, выше, пока ботинки наполняются кровью, но тут не нужно ходить - нужно лишь летать.

Так хороша в квиддиче, потому что так привыкла наверх, так хороша, потому что так любила высоту, так любила оставлять в высоте остатки уродливого страха и он кричал на голубом, стонал и извивался, превращаясь в затухающее созвездие, серый пепел твоей горькой души.

Небо - тот же океан и в нем так же можно задохнуться, задохнуться и погибнуть, но твоя пустота внутри принимает весь этот дождь, всю эту грязь изуродованного неба, неба, которое так близко к телу, неба, по которому ты скользишь и задыхаешься, плачешь. Кажется, вокруг тебя зарождаются новые вселенные, вселенные боли, бесконечной боли изуродованных миров и его дыхания, черного звездного дыхания, удушающего пепла, который залепляет гортань. Его осень казалась такой теплой, но на самом деле она холодная, черная и холодная - с гнилым могильником и асфальтом, изуродованным лужами.
Хочется кричать. Ты отталкиваешься от неба из последних сил, которые у тебя остались, плачешь взахлёб, почти сходя на вой, как подбитая собака, та самая собака, в глаза которой он посмотрел и унес в кусты, чтобы умерла, та самая собака, которая в конце-концов замолчит.

Плачешь и разгоняешься, пока дождевые капли полосуют кинжалами лицо, разгоняешься, потому что недостаточно далеко. Вылетаешь за пределы квиддичного поля по направлению к запретному лесу, пока пальцы все ещё дрожат ломанной дробью.
Тебя залечили, но он вырезал в тебе новые раны, вырезал в тишине, словно изуродовал красное яблоко ножом и на тебе уже нет живого места.
Дрожишь от холода и только теперь понимаешь, что забыла надеть форму - белая больничная футболка пропитывается прозрачной слизью небес, липнет к телу так же, как липнет к воспоминаниям его лицо. Холодно. Мерзко.

Резко уходишь вправо, на автомате уклоняясь от ветвей, потому что привыкла уворачиваться, но это ненадолго - встречаешь грудью полигон деревянных витых ножей, врезаясь в вековое дерево, которое моментально калечит тебя, режет жадно и без спроса, с хрустом пронзая горло и грудь.
Пытаешься вскрикнуть, но голос ломается. Острая ночь с хрустом врезается в горло.

Падаешь.

Вдох. Выдох. Боль. Хруст. Падение, снова хруст, но по нарастающей - превращаясь в симфонию изломанных костей, когда хочется закричать, но не получается, хочется закричать, но ветви режут душу, пуская кровь.

Падаешь вниз и бьешься об землю, камни, изуродованную кожу сухого океана.

Боль. Невыносимая боль. Тебя прибивает к земле и над головой гремит гром. Боль. Вода. Агония.
Сильнее, чаще, изуродованной дробью, чаще.
Из порезов на лице сочится кровь, ядовито-красное заливает голубое. Пытаешься встать, но не выходит, не сейчас.
Боль нависает сверху, прижимается изрезанным лицом к твоему лицу, с нажимом возвращая к земле.

Ты не в больничном крыле. Ты одна. В пустоте. Дождь размазывает судороги, кровь, которая быстро сочится из ран. Так много крови.
Больше, чем раньше. Зачем ты это сделала? Зачем полетела? Глупая, небесная девочка, зачем?

Вытаскиваешь палочку и сжимаешь ее пальцами, смотришь перед собой в черноту невидящим взглядом, взглядом умирающего океана.

«Береги себя».
Эти мысли так мягко разрезают голову, пока из затылка сочится кровь. Секунда и ты хрипло смеешься. Береги...конечно, мам. Всегда.
Конечно.
Тебе так больно и смешно и ты исходишь в хриплом хохоте, агонии, как умирающая собака, которую только что перерезало смертоносными шинами. Тебе так больно и смешно, как никогда. Твоя записка не сработала, слышишь?
Прости меня.

Раскрываешь глаза и сыпешь кровавой болью вокруг, окрашивая в небесно-алый черноту. Значит так, да? Хоуп, лучше тебе отвернуться.

Сзади тебя дерево и ты пытаешься выпрямиться, вскрикиваешь и отползаешь к нему, снова прикрываешь глаза, пока тебя заливает дождь.
Ты любишь звуки дождя, так сильно любишь, но сейчас он словно омывает тебя, готовя к свежей могиле.
Так странно. Ты меня не слышишь. Да и не нужно. Тебе не нужно видеть меня такой, а поэтому..

Прощай.
Прощай, мальчик погибшей, злой осени.

Прощай, можешь оставить все свое тепло себе. Я больше не заберу.

Я бы позвала тебя.
Так сладко и больно, морским пеплом из оцарапанной гортани, криками больных, обезумевших чаек, я бы позвала тебя.
Я бы позвала тебя, чтобы ты вычерпал кровь из изломанных ребер, бесконечных оцарапанных берегов, чтобы ты спас меня.
Я бы позвала тебя, когда провалилась так глубоко, когда вместо соли я чувствую запах своей могилы, червей, которые свиваются в живой и грязный калейдоскоп на бледной соляной коже, я бы позвала тебя, когда тысячи медуз окровавленным сырым полотном всплывают к верху, изодранные и одинокие, стонут сквозь толстое бельмо красной кожи.
Я бы так громко позвала тебя и ты бы услышал мой крик через тысячу созвездий, ты бы услышал мой крик диким воем по кромке оцарапанных палуб, сломанных костей, переносицы, ключиц, изрытых могил грудной клетки, я бы позвала тебя, если бы ты не оттолкнул.

Если бы ты не встал у кромки моего океана и не назвал его прокаженным, если бы ты снова не замкнул черную змею с хрустом в игольный хвост, я бы позвала тебя, позвала и ты бы пришел.

Ты бы сказал, что все будет хорошо и обнял меня, ты бы сказал, что с нами все будет хорошо до конца веков, целовал бы меня в окровавленное лицо, в щеки и скулы, в мертвецки холодный лоб, целовал бы меня на кушетке в больничном крыле, не я, а ты. Если бы ты подошёл и дотронулся, пока я читаю книгу, не ушел, пока я бы прошептала: "Не трогай", не ушел бы и попросил подержать за ладонь.
Я бы позвала, если бы ты тогда обнял. Не потому что я упала и не потому что надо поймать, если бы ты обнял потому что действительно хочешь обнять, хочешь мне отдать хотя бы немного своего тепла.
Я бы позвала, если бы ты меня целовал в гладь морозного лица, растапливая иней водой с ресниц, я бы позвала, если бы ты не оттолкнул, если бы не откусил пальцы и не вонзил в стопы молчанием град изуродованных стеклянных планет, я бы позвала тебя, если хоть на минуту была бы тебе нужна.

Я бы так громко позвала тебя и ты пришел.

Не позову. Не нужна. Не придёшь и не спасёшь. Не позову.

Летать так тяжело, когда все, что внутри тебя - океан и тебя так сильно тянет к земле. Летать так сложно, когда ты - океан и ты тянешь соляные ладони вверх, ввергаешься волнами в облака, но небо никогда не примет тебя. Небо никогда не примет тебя, потому что ты - вода. Ты можешь лишь коснуться его и замереть, прикрыть глаза и парить, пока солнце не истопит тебя и не убьет, превращая в пар, превращая в слезы, которые всегда летят к земле.
Ты летишь к земле, потому что не в состоянии так долго быть наверху. Ты летишь к земле с сотней дождевых капель, летишь и разбиваешься, спиной вырезая себе же самой могилу, вырывая тонкими лопатками на черном кладбище.

Ничего не слышишь, кроме дождя, ничего не чувствуешь, кроме боли и на тебе размножились сотни тебя же самой маленьких окровавленных девочек, которые пытаются представить, что боли нет, смотрят голубыми глазами с красной радужной на стены, камин, угол шкафа, смотрят в попытках ее заглушить и берутся за руки, превращаясь в бесконечный цикл на радужке голубых глаз, превращаясь в подобие лечебного щита.
Глупые голубоглазые девочки. Эту боль никогда не заглушить.
Глупые девочки, разомкните ладони - это ни за что не поможет.
Не поможет.

Внутри тебя застыл громкий крик, ворочается внутри гортани, внутри тебя застыл крик, но ты не выпускаешь его, кашляешь и выплёвываешь красную кровь, последними остатками солёной воды, последними остатками, а поэтому они гуще - они смешались с перемолотыми водорослями на самом дне, они смешались и пошли по гортани, выползли из оцарапанных губ. Дождь пытается вымыть их с белой футболки, но белое так сильно впитывает красное.

Дрожишь и улыбаешься линией окровавленных белых зубов, пока боль не прекращается, но девочки внутри тебя все ещё терпят, они все ещё смотрят на камин и стены и по их глазам текут слезы.
Тише. Никому не говорите, не рассказывайте никому.
Мы должны уйти тихо.
Вы должны разомкнуть дрожащие ладони тише всего на свете.

Из ран вытекает кровь и кажется, что белая футболка стала такой красной, пропиталась литрами крови дрожащих девочек, пропиталась тобой.

Откидываешь голову назад, снова облокачиваясь на колючий ствол дерева, пока дождь заливает глаза и сочится по скулам и губам, губам, которые он не целовал и уже никогда не поцелует. Да и не нужно.
Ты сказала про себя, что больше никогда не заберёшь его тепло. Сейчас это было бы бессмысленно.
Сейчас оно бы сбило с цели цепь кровоточащих девочек, сейчас оно бы не помогло.
Ничего не поможет.

Прикрываешь глаза и вы снова падаете. Он смотрит на тебя и твое лицо покрывается кровью, смотрит и молчит, пока все, что есть на тебе - сплошная кровь.
Не смотри, Римус. Отвернись.
Отпусти и не смотри.
Не нужно. Уходи.
Продолжай читать свою книгу. Уходи. Больше никогда не упадем.
Я уже нападалась. Это падение будет последним.

Я бы ударила. Ударила тебя по лицу, чтобы отвернулся, слышишь, ударила бы так сильно, резким движением отбрасывая на самое дно больничного крыла.
Там твои стены, Римус, там твои стены и тишина.

Слабость накатывает волнами, пробираясь сквозь вспышки боли, слабость, которая пришла за тобой, слабость, которая хочет тебя забрать, чтобы ты не чувствовала. У нее такое иссохшее лицо и пальцы тонкие-тонкие. Она с сожалением смотрит на тебя и протягивает ладонь, пока ты равно дышишь, задыхаясь в агонии. Она ведь просто хочет, чтобы все прекратилось, хочет помочь тебе и встаёт среди девочек, вплетает пальцы в попытках разъединить бесконечный больной круг. Они дрожат.

Может быть так будет лучше, может стоит ее принять?

Она шепчет твое имя. "Харви". Ты четко слышишь, как она произносит его.
Так тихо. Так может только он. Твоя слабость решила быть Римусом и ничего прекраснее на свете уже не будет.
Твоя смерть решила быть Римусом и это все, о чем ты могла бы мечтать.

Раскрываешь глаза и смотришь перед собой, через пелену дождя, смотришь и видишь его. Настоящего.

Нет.

Окровавленная радужка нехотя цепляется за его лицо, мокрые щеки и волосы, которые прилипли к лбу и скулам. Осознание приходит слишком быстро. Это и правда он. Он нашел и он зовёт тебя

Нет.

Все вокруг замирает и капли режут воздух расплавленной яблочной смолой, тянутся от мокрых волос к подбородку. Тебе кажется или его глаза как-то по особенному светятся в темноте?
Пальцы до боли сжимают волшебную палочку и ты быстро взмахиваешь ей, сквозь океан агонии, волны, которые скрутились металлическими цветами вокруг окроваленной шеи.

- Repello Inimicum. - рвано выдыхаешь быстрым взмахом выставляя между вами щит, пока золотистая оболочка смыкается на горле дождевых капель, запирая в пустое пространство его лицо, чертовы глаза и худые скулы и это единственное, что ты сейчас можешь.

Если бы пришел кто то другой, то ты бы приняла помощь, но только не помощь от него. Никогда.
Лучше ты останешься здесь и умрёшь. Пусть уходит.
Пусть вернётся в больничное крыло, сядет на кровать и угаснет наконец.
Пусть уходит, потому что тебе от него ничего не нужно.

Слепя голубой окровавленной радужкой, стискивая зубы от агонии, ты молчишь и закрываешь себя щитом, щитом, который ты будешь выставлять против него столько, на сколько хватит сил.

Девочки больно сжимают ладони друг друга не размыкая круг, слепят в темноте глазами и ты сильнее придвигаешься к дереву, тихо стонешь сквозь стиснутые зубы, продолжаешь крепко сдавливать дрожащими пальцами палочку и смотреть на него, смотреть не отрываясь, как смотрят хищники перед атакой или перед тем, как их разорвут.

Уходи, Римус. Ты здесь не нужен.
Уходи, Римус.

Не трогай.

Что же ты, Харви, глупая, Харви, слабая, Харви. Такая слабая. Ну посмотри на себя.
Знаешь, почему так? Это все он. Это Римус. Знаешь, почему? Ты заражена.
Сквозь гортань прорастают шелестящие осенние листья, пальцы исходят в мучительном ознобе. Никогда и никто раньше так сильно.
Никогда вот так.
Ты была такой сильной. Ты никогда не так глупо не пропускала атакующие. Никогда.
Влюбленность поселилась в тебе без спроса, пустила корни в подводный столп, влюбленность разрослась шелестящими листьями, оранжевым венком по водной глади, влюбленность.

Он в тебе.
Ты заражена.
Он останется в тебе. Принимай.

Именно поэтому ты и оказалась в больничном крыле, именно это было правильно - больных в больничное крыло, Харви и никак иначе.
Влюбленность сделала тебя слабее, беззащитнее, влюбленность оплела все внутри теплотой, влюбленность успокоила твои штормы, она пробралась внутрь, поцеловала волны и те сошлись мягкой рябью на россыпи веснушек, на бледных щеках, проиграли. Она поселилась там просто так, словно это было предначертано, так же, как и твое падение вниз по сияющим клыкам, по плоти, жесткому скосу осеннего леса, запретного леса, а потом... Потом ты просто выплюнула ее, сплюнула куда-то вниз в дождевой залп, как горький сок. Выплюнула.
Запретный лес. Сюда ведь ходить запрещено. Кажется, что и влюбляться в него запрещено тоже, но ты просто по другому не могла. Ты всегда обходила запреты, но ни один из них еще не убивал тебя. Теперь насчитаешь ровно один, который убьет.
Убьет, ведь верно? Ты ведь все просчитала, ты видишь единственный вариант? Глупая Харви, маленькая глупая Харви, под крылом обозленной птицы, ты ведь все всегда просчитываешь. Считай, споткнись об один единственный вариант - другого нет. Другого нет, потому что ты разрезаешь вас золотистым ножом купола, другого нет, потому что ты запрещаешь ему хотя бы даже прикоснуться. Другого нет, Харви. Прикроешь глаза? Послушай. Это так черные ветви поют о тебе, так капли бьют по коже деревьев, тихо наигрывая песню твоей смерти.

Он смотрит на тебя и ты не отводишь взгляда. Он смотрит на тебя снова так по теплому, он смотрит на тебя и тебе хочется все вернуть. Тебе так сильно хотелось бы все вернуть, но это невозможно. Он снова опутывает тебя, затягивает в свою ловушку, снова в ту самую ловушку из теплой нежности и больше ты не поддашься, стискиваешь зубы, срываясь на тихий стон, пока по глазам текут слезы, кровь сочится из кожи, перемешивая соленый океан с песнями кинжалов.
Он смотрит на тебя и ты дрожишь, пока его тепло невидимо долетает до твоей кожи, дрожишь и обрезаешь вас, как разрезают близнецов, дрожишь и его тепло мягко сталкивается с щитом. Его тепло тянется к тебе, хочет, чтоб ты забрала его, но ты не будешь, ни за что не будешь.
Больше никогда.

Так согревают монстры, чтобы пища мягче проскользила по горлу, превращаясь в теплый суп, так согревают монстры, чтобы убаюкать и сожрать, но ты ему не дашь это сделать. Ни за что не дашь. Острыми клинками глаз царапая его кожу, острыми клинками глаз замереть в миллиметре от ресниц и выдохнуть холод. Холод, который может убить. Ты ведь можешь не только легкой изморозью, ты можешь заморозить его и утопить, загнать под лед, чтобы он кричал, как кричат маленькие дети, когда проваливаются под скользкую и морозную кожу, ты можешь, а поэтому пусть не походит. В тебе еще много сил.

- Но может стоит просто отпустить? Есть ведь еще один вариант, знаешь. Не впускай и просто отпусти. Растворись.
Твоя влюбленность все еще тут?
- Да.
- Позови ее. Пусть смотрит.
- Не нужно. Нет.
- Позови ее, Харви, видишь, она идет? Она идет, спотыкаясь и падая в холодные лужи, босая, больная и одинокая, изодранная до мяса, пока каждый до единого цветок на ней погиб. Она идет к тебе, Харви. Она здесь. Ты видишь ее, смотри на нее. Смотри, пока она сползает рядом с ним на мокрые листья, смотри, как она изрезана, но все еще дышит. Тебе больно видеть ее? Она ведь была там, с тобой, когда ты полетела наверх, она все ещё была там, пока твои океаны сходили с ума и бились о потолок. Слабая, какая же ты слабая. Разве тебе ее не жалко? Разве не нужно просто ее убить, чтобы не мучалась?
- Нет. Замолчи.
- А что если?...вдруг он подумает, что ты всегда была такой - сумасшедшей девчонкой, которая поставляется под боевые, сумасшедшей девчонкой, которая так жаждет разбиться о небесный потолок? Вдруг он подумает, Харви?
- Пусть.
- Нет, ты не поняла меня. Вдруг он подумает, что ты - больная истеричка, уродина, больная и незнакомая уродина с гнилыми океанами, которая только и жаждет разбиться?
- Пусть.
- Истеричка...
- Ладно.
- Но почему, Харви? Злобный мальчишка садовых изгнивших яблок, переломанных деревьев, злобный мальчишка, который оттолкнул тебя, он может подумать..
- Пусть думает. Я принимаю все. Пусть думает, что я слабая, пусть думает, что больная, пусть думает что угодно. Я принимаю. Может быть, только ему я разрешу. Этому жестокому мальчику треснувших осенних зеркал. Больше никому. И больнее, чем уже сделал сделать он не сможет.
- Тогда, знаешь...убери щит.
- Нет. Я не прощала.
- Харви...
- Его осени нельзя ко мне. Его осень уже давно предала меня. Вот так просто он изранил ее, мою терновую влюбленность, вот так просто он заставил ее лежать в крови и задыхаться. Пусть уходит. Пусть уходит, Слабость.

Слабость. Ты меня услышала?
- Я слышу. Между растерянным мальчиком, который хочет помочь, но на самом деле просто добить, и мной ты выберешь его? Не смеши.
- А разве не это хочешь сделать ты? Я знаю, что ты делаешь, Слабость. Именно поэтому мы так крепко держим тебя в кругу.
- В кругу?
- Да. Нам нужно продержаться ещё какое то время, знаешь. Нам нужно, чтобы он не добрался до нас. Мы - есть круг и есть цепь, не разомкнутый цикл. Вся слабость, которую ты пустишь вернётся назад к тебе же.
- Я хотела помочь.
- Ты хотела забрать. Просто дай мне время.

Римус. Не смотри так на меня, Римус, не нужно. Не смотри так на меня, Римус, мне хочется тебя убить, задушить и бросить под одним из черных деревьев, не смотри так на меня, будто тебе не все равно, не смотри. Ты не имеешь никакого права. Тот, кто оттолкнул должен уйти, так почему ты не доводишь свое дело до конца? Посмотри на нее, у своей левой ноги, посмотри на нее, это сделал ты. Это сделал с нами ты, так почему ты пришел? Уходи. Не смей так смотреть. У тебя нет никакого права так смотреть на меня. Слышишь, как деревья, черные деревья поют. Это - погребальная песня. Дай им закончить ее.

Ты прислоняешься к золотистому щиту и я продолжаю смотреть на тебя, молчу. Дождь больше не идет. Теперь внутри щита только пустота и я. Только мы с ней. И Слабость, конечно. Она хочет забрать меня, но я замкнула ее в круг из девочек - каждый ее импульс подобен суициду, я замкнула ее и у меня есть немного времени, а значит я буду от тебя отбиваться. Я буду ставить щиты до самого конца. Океанов внутри осталось совсем немного. Скоро они вытекут и я позволю ей забрать себя. Если только она меня не переиграет, но я уже давно с ней и она всегда проигрывала. Забирала лишь тогда, когда я захочу и так будет сегодня.

Не смотри на меня, Римус. Не нужно. В твоих глазах слишком много страха и боли. И еще одна ложь. Ты не можешь чувствовать мою кровь. Ты не рядом.
Оставайся там и подожди. Осталось совсем немного. Подожди, пока они допоют и тогда я могу уходить.
Океаны всегда заканчиваются в лесу, потому что именно там океаны и умирают. Земля так быстро впитывает воду, накармливая деревья. И пусть в воде слишком много соли. Медузы рано или поздно высохнут и сгниют. Лес примет все.

Замолчи и подожди, Римус. Замолчи.
Подожди, пока деревья допоют.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-10-27 00:48:03)

Ты ломаешь его, буквально физически изламываешь, но у тебя нет другого выбора, нет, потому что океан уже достиг его костей, он заливает его кожу, глаза и волосы, чтобы потом заморозить насмерть. Ты замораживаешь его, так отчаянно стискивая зубы, пока голубая радужка заливается кровью, пока медузы хрустят на мокрой тонкой корке, прирастая красными цветами к его телу, ты замораживаешь его и тебя нет другого выхода, нет другого выбора, тебя уже не остановить.
Океан никогда нельзя остановить. Особенно, когда сахарная снежная волна поднимается до неба, чтобы врезаться и разбить.

Прости, Римус, прости, что подошла, прости, что дотронулась. Тебе с самого начала было холодно и неприятно, когда я прикасалась, а я не поняла этого. Я думала, что только мне тепло, думала только о себе, но тебе с самого начал было холодно из-меня, Римус.
Почему же ты молчал?
Плачешь и медузы расцветают на нем красными цветами, так больно и так красиво. Наверно, так можно смотреть на звезды, которые летят на тебя, чтобы лишить жизни, наверно, так можно смотреть на то, что ты любишь больше всего, перед тем, как уйдешь. Наверно.

Влюбленность часто моргает в темноте и дрожит, давится от боли. Слабость, чувствует, что скоро все закончится, девочки знают, что все закончится и скоро можно будет отпустить. По их щекам стекают слезы. Они становятся слабее, как пламя угасающей свечи, они становятся слабее, но все еще держат ее, пока ты смотришь на него, смотришь и жжешься.
Кровь растекается по холодной земле, доползает до щита, сгущаясь в холоде осени, копится, чтобы вылиться наружу. Так много крови. Ты и правда сейчас видишь вокруг себя красный океан.

Римус говорит с тобой. Он не уходит и ты продолжаешь смотреть, видишь, как он бьет по щиту и все внутри сжимается. Он пытается пробить твою золотистую ледяную корку ненависти и ты разглядываешь его боль и дрожишь.

Перестань. Прекрати. Тебе же все равно!
Перестань!
Только не твоя боль. Не она! Я не выдержу!
Я больше своей не выдержу, но ты выпускаешь ее, Римус.
Она другая, она такая израненная, в гнилых листьях и земле, ты выпускаешь ее и я срываюсь на стон, заливисто плачу, рассматривая тебя, потому что не могу.
Не могу.

Забери ее назад, забери свою боль Римус, прошу!
Только не она! Не она!
Сознание с хрустом надламывается, но я продолжаю не пускать тебя, продолжаю держать барьер, пока ты так отчаянно пытаешься пробиться, но тебе не пробиться через мой океан. Я так глубоко, Римус. Тебе меня не достать. Прости.
Достань другие чувства. Убери.
Мне плохо. Меня тошнит.
Достань ярость, прошу!
Скажи, что я идиотка, скажи, что я сумасшедшая, что ты мне ничего не должен и я сама первая начала, я сама подошла. Скажи, что я уродливая, что ненавидишь меня, что держал ладонь только из жалости, что поймал только из жалости, что позволил целовать теплые щеки только из жалости.
Скажи!

Что ты делаешь, Римус?! Перестань!
Прошу тебя, перестань. Забери!
Твоя боль оплетает щит, залепляет мокрой землей и грязными листьями. Твоя боль не похожа на мою и ее так много.

Влюбленность поднимается с земли. Она стоит и смотрит на меня детскими глазами, она не понимает, что будет дальше, но я сделала ошибку. Я подпитала ее и в ней теперь немного моих угасающих сил. Она смотрит на меня потухшими глазами и склоняет голову, а потом делает шаг вперед.

Нет.

Не подходи.

Каждое твое слово, каждое извинение возвращает ее, каждое и я дрожу, пока из глаз льются соленые слезы и вытекает красный океан. Еще немного осталось. Скажи, что ты меня ненавидишь. Скажи это, чтобы я осталась здесь навсегда.

Бледная ладонь на барьер.
Нет.
Взгляд сгущается прохладным непониманием и она делает шаг, проходит сквозь золотую пелену, чтобы вернуться.
Нет.
Уходи!
Я прогнала тебя, я выплюнула тебя в холодный дождь. Уходи!

Римус. Римус, не нужно. Пожалуйста, не нужно. Я задыхаюсь. Мне так больно.
Римус, помоги.
Римус, уходи.
Помоги мне, Римус.

Слезы застывают на щеках морозным снегом, пока я смотрю на тебя, слезы разрастаются тонкой коркой, как стекло окна, рядом с которым мы могли бы целоваться, как кончики пальцев, которые могли бы касаться тебя.
Влюбленность тихо садится рядом. Я слушаю каждое твое слово и ты так близко. Я слышу каждое и она так близко.
Девочки пускают последний, отрывистый импульс.

Ты - оборотень.
И поэтому ты их ненавидишь.
Ты - оборотень и поэтому ты прячешься. Ты - оборотень и поэтому в тебе столько боли, куски недоеденной луны поперек горла.
Ты оборотень и поэтому ты такой горячий, оборотень и поэтому на пол, на свежераздавленное стекло, поэтому ты сбросил меня.
Чтобы убежала, чтобы бежала так далеко, потому что боялся ранить.
Ты позволил это сделать стеклу, словно показал, как можешь, словно показал, что боишься, что так со мной и будет.
Но ты не из стекла. Ты из тепла. Твоя осень жжет и калечит, чтобы спрятать внутри ту самую осень, которую я ощутила.
Твоя осень полна клыков и ножей, но я войду в нее. Даже если мне разрежет пальцы. Я покроюсь льдом, а лед может вытерпеть ножи. Будет не так больно.
Ты оборотень и вот почему ты бежишь, вот почему так близко к стене, вот почему всегда на задних рядах, вот почему шрам на лице, вот почему калейдоскоп из шрамов на теле тоже.

Вот почему больничное крыло.

Я выдыхаю и поднимаю взгляд наверх - осталось совсем немного. Небеса озаряются вспышками и я слышу шум океана, так отчетливо слышу его. Черные небеса с криками прорезают сотни белоснежных чаек, заполняя угольные своды. Они кружат надо мной. Они пришли из океана. Океан пришел за мной.  Осталось совсем чуть-чуть.
Она оказывается рядом. Она разомкнула круг. Девочки слишком ослабели и теперь лежат внизу, слепят бесцветными глазами, тихо впиваясь взглядом в ковер. Выплюнутая влюбленность снова во мне. Успокаивается и закрывает глаза.

- Ты готова, Харви?
- Да.

Из палочки летит скоп белоснежных искр, разрушая и разламывая барьер, пропуская тебя, по земле ползет накопившаяся кровь.
Тонкие пепельные пальцы по лицу, пока чайки все еще кружат над головой. Она так мягко касается меня, заступая на свою смену.
Так красиво. Так много белого. Так много ослепляющего света в дождливой темноте.

- Спасибо, Римус.

Я слабо улыбаюсь, пока кровь вытекает из губ, закатываю глаза и ухожу на дно.
Теперь это - правда.

Спасибо.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-10-27 05:11:16)

Линии твоих ладоней всегда сходятся в океан, морскую пену, параллельные горизонту линии и ты дотрагиваешься до него. Просто так. На осеннем изрезанном дворе, дотрагиваешься до него, потому что хочешь, потому что бледная кожа отбивает ритм в послании "нужно". Другого нет.

Сквозь его протест, сквозь губы, сорванными сухими осенними листами, тебе нужно и ты касаешься пальцами, рассыпая его барьер, касаешься, словно ставишь свою невидимую печать, касаешься, пока океан тихо заливает его плечи и волосы, напитывая водой и солью, касаешься, потому что так надо и его пальцы подрагивают, мягко всплывают вверх, цепляя тонкие нити водорослей, волосы расплываются мягкими иголками под водой.
Он смотрит на тебя, утопая в океане, смотрит и молчит, но ты видишь его боль и злобу. Она вытекает из глаз и кончиков пальцев, окрашивая голубой в сгнивший осенний и ты забираешь ее, тихо вымывая с ладоней, склоняешь голову набок и рассматриваешь его, пока светлые волосы мягко струятся под водой, снова дотрагиваешься, чтобы он выпустил ещё больше боли и злобы, чтобы она сильнее заструилась по линиям рук, лицу, чтобы ты вымыла ещё немного и ему стало легче.
Он отдает тебе свою черноту и шепчет сквозь толщу воды "не трогай", но ты видишь лишь единственный способ забрать ее, забрать его агонию - ее нужно вымыть, вымыть, словно черную плесень с листьев, делая их оранжево золотыми. 

Римус вытаскивает тебя из воды и вы падаете на холодную землю, пока океан струится по твоим щекам и волосам, смотрит на тебя так, как раньше никто не смотрел и ты срываешься на беспокойный выдох, пока холодные пальцы все ещё на его шее. Он ставит на тебе свою печать. Печать теплоты и шелестящих листьев. Ты позволяешь.

.

Школа разрывает вас холодными коридорами, бесцветными, заплывшими окнами, бесконечными занятиями, саднящими пальцами, гулом чужих голосов. Школа разрывает, но твой океан все ещё остался на его щеках, соль затянула немного ран, совсем немного и ты выдыхаешь, идёшь по коридору, как по бесконечному лабиринту, пока все, что вокруг тебя - вечное падение, вечное падение и его теплые ладони.

Влюбленность разрастается в воде особенным, красным цветком, мягко пускает сплетение корней, успокаивает и греет, оплетая душу.

Когда ты падаешь, он находит тебя по крику. Под его ногтями редкие остатки белоснежной морской соли и ты берешь его ладонь, отдавая свою боль. Он сжимает ее в ответ, давая понять, что рядом.
Тебе хочется, чтобы он всегда был рядом, тебе хочется, чтобы однажды он увидел цветочную влюбленность под пушистыми ресницами, увидел ее и остался рядом.

Хочется, но он такой изрезанный и дикий, он пытается выплыть из воды, как израненный пёс, когда волны бережно и мягко достигают горла, он пытается выплыть из твоей воды, пока ты буквально кричишь ему, что она его не ранит, что она не причинит боли, никогда не причинит. Она хочет лишь только прижечь и вылечить раны, но ему так больно, когда соль касается надрезов, ему так больно, когда соль пытается смыть всю гниль и вычистить, даруя лишь белоснежные снежные шрамы.
Ему так больно и он стонет, плывет к берегу, пока ты задыхаешься и просишь, чтобы остался, ты просишь его, но он уже ничего не слышит, не слышит кроме боли.

Не уходи, Римус, не уходи, прошу.
Я хочу помочь тебе. Я просто хочу помочь!

Криком по морской глади, утопая в соленых слезах. Он оставляет тебя одну, одну и вода так быстро чернеет, пока он бежит по берегу, вода так быстро чернеет, отражая гнилые небеса.
Ты плачешь, так долго плачешь.
Пальцами по горлу, выдирая кричащую влюбленность, пальцами в гортань, вытаскивая ее за бледную ладонь, ты выдираешь ее и выплёвываешь в холодный дождь. Она летит вниз и разбивается о землю.

Ты разбиваешься тоже, потому что она была частью тебя, потому что все ещё помнишь, как быстро он выбирался из воды, как быстро бежал по берегу разрывая вас, ты помнишь его страх и тебе так больно, что он так поступил с тобой, изламываешь свои океаны, врезаясь ребрами в остроконечные рифы, бессознательно так бессознательно вползаешь на территорию его леса, леса, который так сильно ненавидит океаны, ветви, которые попадают в океан лишь после смерти кричащими кораблями или отрубленной ладонью, ветви, которые сейчас так сильно царапают твое лицо, разрезают бледную кожу бесконечной злобой.
Черви копятся у кончиков пальцев, сворачиваясь в грязные калейдоскопы разбитых надежд. Они хотят ближе к твоим глазам и сердцу, они хотят изрыть и съесть тебя, когда лес допоет последнюю песню.

Римус идёт по твоему следу. На его лице остатки твоей соли, соли, которая все ещё тихо лечит его.
Ты уйдешь, но она останется, вылечит ещё совсем немного.

Когда так глубоко заходишь в воду и погружаешься в воду, когда она затекает в глаза и губы, то невозможно сказать ничего, кроме правды. Лишь ее.
Когда ты так глубоко в воде, то волны начинают петь лишь ее - твою больную правду.

Они не спросят можно ли трогать, они не спросят ни о чем, так же, как и я не спросила, потому что я - вода. И снег.
Они никогда ни о чем не спрашивают - просто приходят. И мне так жаль, Римус. Жаль, что я пришла, жаль, что я не спросила, но я совсем не умею. Я не умею спрашивать разрешения.

.

Ты смотришь на меня? Ты смотришь на меня сейчас, Римус? Мне хотелось бы знать, потому что я ничего не чувствую. Ты смотришь на меня? Ты касаешься меня, Римус? Мои волны так быстро ослепли, мои волны не чувствуют ничего, кроме кончиков твоих пальцев.
Ты рядом, Римус? Ты ведь рядом. Я знаю это.
Я помню, как ты смотрел на меня, я помню твои глаза, но я уже не здесь.
Я выдыхаю и сажусь на краешке океана, сажусь и жду мальчика с глазами теплой осени, с волосами-шелестящими листьями. Я жду его, а он все не идёт, но я точно знаю, что он уже в пути, что он бежит по мне так быстро, как только может через черный лес. Лес выпустит его, он не может его удержать. Лес выпустит, когда вода затопит крону, когда вода прикажет отпустить теплого мальчика, прикажет отпустить его.
Лес выдохнет и подчинится, потому что в воде могут изгнить драгоценные ветви, потому что солью можно разъесть шелестящую крону, лес выдохнет и отпустит теплого мальчика ко мне. Стоит лишь немного подождать. Мне нужно лишь немного подождать тебя.

Я думала, что могу уйти, но океан так тихо и часто шепчет, что я должна тебя излечить. Я должна тебя излечить, Римус. Тебе придется потерпеть, но со временем соль вычистит и залечит твои раны, я залечу твои раны.
Я снова чувствую тебя, я чувствую тебя на своей коже, потому что мне тепло.
Ты становишься рядом. Пахнешь лесом и бесконечными войнами.
Ты  становишься рядом и смотришь на горизонт вместе со мной. Я молча протягиваю ладонь и мы переплетаемся пальцами, молчим.
Мне нравится быть в твоём молчании. Мне нравится быть в твоём тихом молчании, милый, теплый Римус. Ты так долго бежал ко мне и лес отпустил тебя. Теперь мы всегда будем видеться здесь и смотреть на океан.

Мне снова тепло, с тобой всегда так тепло, но потом все исчезает. Ты исчезаешь. Я дрожу и разглядываю пустоту. Боль стала такой привычной, но она исчезает, постепенно исчезает из моего тела. Ее забирают и я могу все легче дышать.
Наступает тишина. Становится так тихо и я протягиваю ладонь к далёкому лесу, который зияет в глубине черным влажным пятном.

Отдай мне его, слышишь? Отдай.

Волосы раздувает сильный ветер. Мне снова холодно, холодно и я дрожу, пуская импульсы сквозь спящую оболочку.

"Холодно" - тихо одними лишь губами, не чувствуя тебя.
Так холодно. Я замерзаю. Римус, я замерзаю.
Стонущей изморозью по окнам, коркой вечного обледенения, я вцепляюсь дрожащими пальцами в больничную кровать.
Холодно. Разжимаю пальцы, снова уходя на дно.
Все хорошо. Дыши. Ты умеешь здесь дышать, дыши. Вспоминай. Вспоминай его лицо и его глаза, вспоминай.

Прикрываю глаза и дрожу, пуская рваные импульсы сквозь волны. Губы лишь беззвучно шепчут твое имя. Снова тишина.
Мне все ещё так холодно, но становится немного теплее, совсем немного.

.

Больничный свет заливает лицо и птицы тихо бьются клювами об оконное стекло. Кажется, что прошла целая вечность.
Я раскрываю глаза и свет до слез режет голубую радужку, раскрываю глаза и пытаюсь найти тебя. Лес обещал тебя отпускать. Он пообещал.
Выдыхаю и сталкиваюсь взглядом с испуганными глазами, глазами, в которых так много осени. Нежным взглядом по твоему лицу, пока все ещё так холодно. Пальцы все ещё дрожат.

- Римус. - я не спрашиваю, а просто произношу вслух твое имя, от которого становится немного теплее.
Ладонь неосознанно тянется к тебе в поисках тепла, но я выдыхаю и роняю ее на белоснежную кровать.
Вдруг ты не хочешь.
Вдруг не хочешь.
Все хорошо, Римус. Я не буду больше кричать. Я не буду больше убегать. Позволь лишь просто побыть с тобой.

Приходит медик, хмурится и говорит, что все могло закончиться иначе, что мне повезло. Я смотрю на тебя. Ты такой уставший. Кажется, что совсем не спал. На линиях лица застыла обеспокоенная, исцарапанная луна. Я все ещё помню, что ты сказал, Римус. И мне жаль, что ты так страдал и будешь страдать под ее режущим контуром. Так жаль.

Медик говорит, что ей надо будет уйти и до утра ее не будет. Что я излечусь, но нужно не вставать. Я все ещё продолжаю рассматривать тебя. Она уходит.

Закатное солнце мягко гладит золотистым светом окна. Я смотрю на тебя и молчу, но не потому что хочу ранить или закрыться. Я так сильно соскучилась. И мне все ещё холодно.
Не смотря на бесконечную дрожь, я все ещё хочу спать. Мягко пододвигаюсь, цепляя тонкими пальцами простынь.

- Ляжешь рядом? Пожалуйста. Мне холодно.

Мне хочется, чтобы мы снова стали детьми, Римус. Мне хочется вот так просто лежать с тобой и молчать, пока за окном воет холодный ветер, чувствовать, что я не одна.

Я знаю, что я обещала больше никогда не забирать твое тепло, но потом ты все рассказал.
Я знаю, что хотела ненавидеть тебя до конца своих дней, но ты попросил прощения.
Ложись, рядом, Римус. Давай просто закроем глаза и будем слушать дождь.
Ложись.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-10-28 03:02:03)