- Каким он был, Генри?
Она отвечает не сразу. Чайная ложечка в её руках вздрагивает, но несмотря на то что пальцы отпускают её, всё равно продолжает свой бег по окружности белоснежной чашки горячего чая. Генриетта улыбается, знала ведь, что рано или поздно ей зададут этот вопрос: тяжесть прошлого навсегда отразилась на дне её глаз тёмным болотным отблеском. Там до сих пор холодно и сыро, там нет света и не времени, там нет ничего - только болезненные вспышки памяти. Порой из-за них хочется пустить себе заклинание в висок, порой - не проснуться после очередного сна, наполненного его голосом, образом. Столько времени прошло, а она всё помнит. Каждый день был бережно восстановлен в её памяти и крепко запечатан в надежде более никогда туда не обращаться, но вот наступает очередной день, очередная ночь, может, в толпе где-то мелькнёт знакомый силуэт, кто-то пронесется мимо, а за ним - целый шлейф таких родных запахов, что мягким облаком окутывали его шею, ключицы... Она помнила всё. Каждый день, каждый час, проведенный с ним. Это было сложно, почти невозможно, но она знала - лучше в её жизни уже не будет. А лучше и не надо. Её мать всегда говорила, что на каждый век выдается лишь по одному счастью, и вот, что и требовалось, как говорится, доказать. У Генриетты её счастье отобрали и попрощаться даже не разрешили, и всё, что у неё остается - память. Болезненная, ужасающая, сладкая, счастливая и любимая - память.
- Генри?
Одли улыбается. Ложечка всё кружится по чашке, а девушка сидит, глядя в окно, на весенний Нью-Йорк и улыбается. Её взгляд не устремлен на что-то конкретное, он скорее обращен внутрь, к тем самым залежам, лишенным пыли. Каким был Маркус Скаррс? На этот вопрос нет ответа. Каким он был для неё? Что ж, он был не безгрешен. Живой человек со своими заботами, слабостями, предпочтениями. Он был хорош собой до невозможности, он был умным и веселым, надежным и вселяющим чувство уюта. Для Генри с ним рядом был везде - дом. Маркус был для неё всем: лучом этого солнца, молодой кленовой листвой, вишневым цветом, голубым небом, влажной землей под ногами - ВСЕМ. Её воздух, её кровь, её жизнь. Что с ней стало, когда она вдруг всего этого лишилась? Никто не знает, она сама - не знает, потому что то время пронеслось мимо её глаз одним тёмным мороком. В какой-то момент она просто очнулась на полу съемной квартирки рядом с работой и не вспомнила, как тут очутилась. За окном было темно, в стекла бил дождь, входная дверь открыта настежь, а Генриетта лежит на полу в верхней одежде. Ей понадобилось несколько часов, чтобы восстановить весь ход событий, прийти в себя, взглянуть на себя в зеркало и ужаснуться. Память сделала из неё настоящую тень самой себя, иссушила до черноты, потушила огонь в глазах. Она то, наивная, думала, что стоило поменять города, страны, материк, как боль поутихнет, воздух снова станет пригодным для дыхания, сердце перестанет биться так больно и так часто о клетку ребер. Но вот она в Нью-Йорке, уже месяц или два, а может, три - она не помнит, у неё новая квартира, новая работа, новые утра, дни, вечера, в которых нет ни Лондона, ни привычного сладковатого запаха Темзы. И разве что-то изменилось? Внутри неё - разве что-то поменялось? Нет. Она не смогла убежать от себя, от всепоглощающего чувства вины, от скорби, что чёрными наручами связала ей руки.
Она помнит Маркуса. Она любит Маркуса. И больше никогда в жизни не сможет полюбить кого-то еще - Маркус умер и забрал её сердце, её душу с собой.
- Ты можешь не рассказывать, если тебе неприятно, - Теодор склоняет голову к плечу в попытке заглянуть в лицо Генриетты. Он аккуратен, как всегда безупречен и деликатен, но Одли знает, что его гложет интерес и, наверное, в этом не будет ничего такого, если она просто ему ответит.
- Всё нормально, Тео, - она облокачивается локтями на стол, обнимает их ладонями и поворачивается к мужчине напротив. Теодор Фонтейн совсем другой. Что-то отдаленное в его внешности всё еще сквозит призраками умершего человека, но это лишь на первый взгляд. У него совершенно другие глаза, другое их выражение. Улыбка - светлая, приятная, от неё становится проще на сердце, не лучше, не теплее, а именно проще - так Генриетта и подумала в первый момент их знакомства. - Я просто... задумалась. Зачем тебе знать, каким он был? Он умер больше года назад, - её улыбка дрожит. Вежливая, робкая улыбка призвана отвлечь внимание от темноты в её глазах. Генриетта вынимает ложечку из чашки, подносит ту к губам и делает осторожный глоток, тупит взгляд вниз. Маркус умер чуть больше года назад, а её до сих пор не отпустило. Четыре месяца назад она видела его брата, Реймонда. Генриетта патрулировала Корт-стрит, было многолюдно - там всегда так на праздники - но она почувствовала на себе такой тяжелый взгляд, будто кто-то только что выстрелил в её спину в упор, с отдачей и с ожогом вокруг пулевого ранения. Обернувшись, она столкнулась с ним взглядом и поспешно сбежала. Струсила. А ведь она так хотела пойти на похороны Маркуса, да Джон не позволил. Нечего, говорил, тебе там делать, если не хочешь улечься в соседней могиле. А она, что душой кривить, хотела. Просто боялась признаться Доу.
- Он умер... физически, но не для тебя. Я прав? - Фонтейн слегка обернулся через плечо, махнул рукой прошедшему мимо официанту - попросил счёт. Он всё так делал: лаконично, точно, быстро. Он был прекрасным мракоборцем, одним из лучших. И как только так получилось, что он обратил своё внимание на неё, чужестранку, пугливую, закрытую, серую от пережитого горя. Она спрашивала его об этом однажды: у тебя, сказал он тогда, в глазах плескалось море боли, корабли уходили на дно - такие сильные шторма, а я всё думал - что должно было случиться в её жизни такого, чтобы огонь вдруг изменил своей стихии?
Так ты узнал, спросила у него Генриетта встречный вопрос, или до сих пор теряешься в догадках? Узнал, говорит. И стал одним из этих кораблей.
- Ты прав, Тео, но оставим это, хорошо? - слишком поспешно, слишком открыто она сворачивает этот разговор, который из непринужденной ностальгии вдруг стал вытягивать из её души кровавые нити. Теодор Фонтейн был её парнем, кем-то, кто никак не связан с её прошлой жизнью. В нём она находила покой, могла забыться, укрыться от бури и дурных повторяющихся сюжетов во снах. Теодор не требовал от неё ни каких-либо ответных горячих чувств, ни признаний, ни обещаний. Он просто был рядом, подставлял плечо, когда Одли требовалось в него уткнуться, гладил по волосам, когда ей чудилось, что призраки прошлого тянут её на дно. Тео просто был, просто любил её или говорил, что любит - для Генриетты это было не принципиально.
Тео был частью её новой жизни, в которой не было Маркуса.
Но он не знал, что в этой новой жизни больше не было и самой Генриетты. Той, которая умела искренне чему-то радоваться, улыбаться на шутки, морщить носик от щекотки, хмуриться, когда не выспишься, закусывать губу от неосторожных поцелуев... Теодор был замечательным человеком, но ему достался очередной призрак, но теперь уже некогда живого человека.

- Как-то непривычно, - Генри совсем по-детски хихикает, глядя на свидетельство о браке. Генриетта Фонтейн - красиво? Она опускает плотный пергамент вниз и оборачивается - Тео прямо через дорогу выбирает цветы. Девушка прищуривается, читая по губам: "Разве желтые не к разлуке?  - Берите, берите, они самые свежие зато. А что желтые, так не беда. - Что ж, я всё-таки возьму эти розовые..." Бывшая Одли, а ныне - Фонтейн, тихо смеется. Тео никогда не умел выбирать цветы, а потому приносил домой сразу несколько букетов. Забавная традиция укрепилась и теперь на каждый праздник Генриетта так и получала два или три букета, обернутых целлофановой пленкой самых разных оттенков. Сейчас они шли к его матери сразу после росписи, а потому желтые розы казались ему предвестником еще больших проблем, чем отсутствие торжества и ресторанного застолья. Это была просьба Генриетты - никакого праздника и гостей. Она согласна стать его женой, но без ажиотажа вокруг этого. Ничего ведь по сути не поменяется? Они жили вместе уже пару месяцев, и Генри вроде как уже даже смогла привыкнуть к новом чувству. Не любовь, нет, и даже не симпатия. Отсутствие одиночества и заполненная пустота - вот как это назвал Джон в своём письме. Он еще много чего ей писал, но эта фраза плотно врезалась в её сознание:  "Ничто не заменит Маркуса, ничто его уже не вернет, а жить со сквозной дырой в душе очень больно, Генри. Будь счастлива"

Она искренне пыталась стать счастливой. Честно, пыталась. Выворачивала свою душу в каждой новой попытке стать искренней, стать хорошей, видела же, как Тео старается ради неё, ради них обоих. Но потом настала осень. Новая осень. С некоторых пор Генриетта всей душой ненавидела это время года, но мир не изменить, земля всё так же будет продолжать кружить вокруг своей оси и вокруг звезды, что назвали Солнцем, а значит каждый год Генри придется ждать этого сезона и травить себя в бесконечном удушливом яде воспоминаний.
Новая осень. Новые беды. Письмо Тиберия удивило - Генриетта никому не говорила этот адрес, только Джон знал для экстренных случаев. Видимо, это именно он и был. После её стремительного побега, Генри практически потеряла все ниточки связи со своей семьей. Все писали через Доу, передавали приветы, интересовались, как она на новом месте - неискренне, едва прикрыто плешивой заботой. Генри отвечала всегда одинаково: всё нормально, даже в те времена, когда нормально ничего не было. А тут было совершенно иное письмо: мама больна. Мама умирает. Первой мыслью было не приезжать. Генриетта тоже умирала по тысячи раз на день, но почему-то никто не бил тревогу и не собирался её воскрешать. Но... это была мама. Как бы она не поступила в итоге, она всё равно ею оставалась.
- Я не знаю, сколько мне придется там провести... - Генриетта будто оправдывалась, в душе надеясь, что Теодор скажет ей никуда не ехать. У неё была работа, семья, быт, всё налажено, всё на рельсах. А там её ждал снова Лондон, снова воспоминания, снова призрак прошлого. Но Тео настоял на том, чтобы она поехала. "Никогда себе не простишь, если... твоя мать умрет, а ты не увидишь её в последний миг" И Генри, написав заранее Джону, собралась и поехала. В город, в котором она была так счастлива один год, целый год. Это много или мало? Она бы провела с Маркусом не только эту жизнь, но и тысячу других - вот каков ответ на этот вопрос.

- Бросай эти глупости, - Джон, вальяжно откинувшись на кресло, с удовольствием рассматривал Генриетту. За два года, что они не виделись, та повзрослела. Немного изменила причёску, стиль, хоть он в таких тонкостях и не разбирался, но Фрэнсис так ему и сказала - Генриетта стала настоящей американкой. Потухший взгляд, правда, так и не зажегся обратно, но Джон с высоты своего прожитого возраста знал, что это мелочи. Главное, сохранить себя. Главное, знать, кто ты такой.
- Это не глупости, Джон, - Генри шутливо хмурилась, ковыряя на тарелке лимонный пирог Фрэн. Пирог был баснословно вкусным, но заботливо подложенный женщиной второй кусок уже просто не лез в горло. - Это как аврорат. Просто... чуть больше. Представь, что взяли хит-визарда и аврора, и..
- О.. - протянул мужчина, - Я знаю один пошлый анекдот, который так начинается.
Женщины переглянулись и рассмеялись в голос, а Дороти заткнула уши с криками: "ну пааап".
Доу ушел из Министерства сразу после отъезда Генри. Работать с её отцом он просто не смог, да и, честно говоря, стал искренне сомневаться в том, для чего он там нужен. Судьба Маркуса настолько перебила в нём желание добиваться справедливости именно такой кровавой ценой, что заявление на отставку далось не просто легко, а очень легко. Фрэнсис его поддержала, и это была именно её идея - стать частным детективом. Сначала дела шли худо - никто не захочет обращаться к бывшему аврору, учитывая, что почти все потенциальные клиенты были когда-то на стуле в допросной как раз перед ним. Потом стало проще, легче. У Доу была хватка, а это дорогого стоило.
- Будешь жить в бывшей комнате Дороти, - и на понимающий взгляд Генриетты Джон устало кивнул, - Да, ты всё правильно помнишь. Кевин теперь на Рейвенкло, а Дороти переметнулась в его комнату, едва успел отъехать поезд, - мужской чуть скрипучий смех разлился по коридору и осел на улыбке Генриетты. Что и говорить, она скучала по нему. Когда-то он за один вечер вдруг стал ей ближе и дороже родной семьи. Он стал ей отцом - таким, каким не смог стать Доран. - Генри, я очень сожалею, что это случилось с Лив... прекрасная женщина, прекрасный человек, но... У неё есть, кто о ней позаботится. Ты должна позаботится о себе, понимаешь? Не переноси себя из одной тюрьмы в другую, - Джон, заметив её непонимающий взгляд, пояснил: - Из тюрьмы, возведенной на чувстве вины, в тюрьму, стоящей на твоих собственных костях. Они проживут без тебя, просто будь рядом, когда... - он на мгновение замялся, - ну ты поняла. Мы скучали, Генри. И вообще, ты не хотела бы пока что побыть моим ассистентом?
- Мне казалось, ты говорил, что я была бы бездарным детективом, - Генри тихо рассмеялась, задерживаясь на пороге выделенной ей комнаты.
- Детективом - да, но ассистентом - самым лучшим.

Джон уже по дороге к особняку Джекилла посвятил её во все тонкости. Идти туда Генриетте не очень хотелось, но, право слово, почти весь Лондон - живая рана для неё, пора бы и привыкнуть к этому чувству.
- То есть нам надо найти картину, украденную дважды? - девушка хохотнула и посмотрела на Джона, - Интересное дело. Я надеюсь, ты не продешевил.
- Обижаешь, - крякнул мужчина и прошел вслед за дворецким.
С последнего визита сюда здесь стало еще шикарнее и торжественнее. Генри невольно пригладила чуть вьющиеся волосы, поправила ворот строгой белоснежной рубашки и ремень на чёрных прямых брюках. С некоторых пор её гардероб состоял лишь из этого стандартного набора: черное, белое, водолазки, рубашки, брюки... удобно, практично.
Их провели в кабинет Томаса. Тот не стал скрывать, что удивлен появлению Генриетты.
- Я приехала навестить друга, - девушка протянула мужчине руку для приветствия, тот извернулся и оставил на её ладони мимолетный поцелуй. Генри заметно смутилась. - И заодно помочь ему с этим делом. Ни он, ни я более не работаем на аврорат. Джон Доу - детектив, я же представляю интересы иной страны, и я полагаю, вам это абсолютно не интересно...
Разговор шел вяло, они кого-то ждали. Доу кинул взгляд на часы, поправил кожаный ремешок и поерзал. Генри, наблюдавшая за ним боковым взглядом, вдруг подумала, что что-то не так. Что-то не укладывается, словно частичка пазла из другого набора. Чужой голос из коридора полоснул её по сердцу. Знакомый голос, которого просто не могло здесь быть.
Как в замедленной съемке Генри видит, как со своего места поднимается Томас, за ним - Джон. Как меняется его лицо и ей так хочется посмотреть, кого же он там увидел, но ноги почему-то становятся ватными быстрее, чем до её сердца доходит вся суть.
Это голос Маркуса.
Генриетта забывает как дышать. С опорой на резные подлокотники стула она поднимается и оборачивается лицом к вошедшим. Сердце пропускает удар, еще один, еще и еще... Генриетта смотрит на Маркуса во все глаза, не моргая, даже не чувствуя, как они наполняются горячей влагой, как она вдруг начинает течь по щекам вниз, прямо на белоснежную ткань на груди.
"Привет"
Её мир взрывается миллионом осколков. Она слышит отдаленное, полное волнений "Генри!", но сознание меркнет так стремительно, что всё происходящее, наконец, кажется сном.
- Черт возьми, Генри! - Джон только и успевает подхватить ее под спину, - Генри! Да помогите же мне, чего вы стоите... - он бросает быстрый взгляд на Томаса, с неохотой смотрит на Маркуса, скрипит зубами, укладывая потерявшую сознание Генриетту на какую-то кушетку у стены. И, кажется, только он один знает, что именно стало причиной такой реакции Генриетты.
- Если вы собрались соблюдать все манеры, то могли бы предупредить, что помимо меня этим делом будут заниматься... они, - Джон стоит у изножья кушетки, где лежит Генриетта, машет в сторону вошедших Скаррсов и смотрит теперь на всех, буквально пылая злостью. Ему не нравится это, а особенно - участие Маркуса. Да, он знал, что тот не погиб, но Генри, бедняжка... - Мерлин, она мне этого не простит, - шепчет он себе под нос, с силой утерев ладонями лицо.
- Может, вы как-то объясните... - начал Томас растерянно. Его можно было понять. У него украли картину, а теперь ему приходится разбираться в какой-то дешевой мелодраме, в которой уже даже в обморок успели упасть.
- Я работал с ней и её отцом, был наставником Генри, - раздраженно и вместе с этим очень устало проговорил Джон, - Да вы это и так знаете... Остальное спросите у неё сами. Она расскажет, если захочет.
Это не его забота, не его беда и боль.

Сознание отделяется от неё гулом магловских гоночных машин на скоростной трассе. Уши закладывает от этого шума, сквозь который она всё еще слышит голос Доу: "Генри!". Её имя повторяется эхом, бьется по черепной коробке, изворачиваясь, выворачиваясь наизнанку. Еще мгновение - голос Доу скатывается будто под воду, бурлит там её именем и выползает на поверхность совершенно иным. Голосом Маркуса. Он звал её. Кричал, просил, молил. Как тогда, на верфи. Генри, Генри, Генри... девушке хочется заткнуть уши, чтобы не слышать это в очередной, миллионный по счёту раз, но звук проникает внутрь, растекается по венам, крошит в крошку кости и сворачивается кровь. Генри, Генри... Она кричит, там внутри, в душе кричит ему, что любит, просит простить её, просит других - отпустить его. Внутри в её груди настоящее торнадо из чувств, боли, слез, сожалений. Внутри, но не снаружи. Браслет на её руке держит её тело прямым и спокойным, а потому голос Маркуса лишь декорация для неё. Что-то, что она больше никогда не сможет изменить. И если бы она знала, если бы только знала...

... вода заливает лицо. Тогда так тоже было: обездвиженная Генриетта даже не могла смахнуть дождевую влагу с глаз, настолько чужая проклятая вещица подчинила её своей воле. Соленая вода с верфи - Генри навсегда запомнила её вкус, почти как слезы, но тогда и их тоже не было. Сейчас по её чуть приоткрытым губам скользит пресная и теплая капля. Кто-то бьёт её по щекам, Генриетта хочет ругнуться, путая реальность с выдуманными миром, хочет потянуться к палочке, чтобы пригвоздить обидчика к стене, ведь шлепки по щекам - это больно, это обидно, это неприятно. Обезоруженное потрясением сознание почти нарисовало другую картинку, сотканную из воспоминаний: летний дождь, лужайка перед домом, звучный лай собаки и танец под мелодию, что звучала только в их головах. Генри почти вернулась в тот день, почти забылась сладким сном - редким гостем в её жизни, но кто-то бездушный вывел её снова из тени на свет.
Девушка распахнула глаза и увидела над собой Патрика. Крошка. Её губы невольно дрогнули в кривой улыбке - она так не любила, когда они её так называли, потом привыкла, но всё равно возмущалась, лишь бы доставить им радость от этого бесконечного противостояния. Её зрение еще немного мутно, но она уже различает очертания комнаты, в которой находилась, нескольких фигур возле неё. Джон стоит сам не свой, глядит на неё глазами побитой собаки... Почему он не удивлен появлению Маркуса? Почему на его лице отражено всё, что угодно: злость, досада, стыд, но не удивление? Перед её лицом что-то вспорхнуло белоснежным отблеском: Джекилл решил, что Фонтейн нужен воздух, но это мельтешение перед глазами наоборот раздражало ужасно. Сейчас ей нужно было просто сбежать отсюда поскорее, как она делала это постоянно, как делала это за последние два года. Она сначала сбежала от себя, потом от воспоминаний, потом от Реймонда, когда увидела его на улице Нью-Йорка, а потом бежала от ответственности за мать. Решение приехать сюда было продиктовано трусостью встретиться лицом к лицу с последствиями отказа это делать. Не приехала бы и потом имела бы дело со своей совестью, которая и так вся заклеенная, переклеенная липкой лентой.

Но вот Томас просит всех уйти, Генриетта успевает подумать, что это неплохая идея, тем более что ей явно нужно поговорить с Джоном. Её мысли упорно не хотят воспринимать тот факт, что с ней, здесь и сейчас, остается Маркус. Живой Маркус. Она два года жила в парадигме его смерти. Она два года хоронила себя рядом с ним. Два года она не знала, что на этой земле есть тот, кто продолжает её ненавидеть и смерть это совсем не исправила.
Маркус её ненавидит. И есть за что. И что бы она ему не сказала, всё прозвучит жалко. Прости? Прости, что предала. Прости, что моей любви оказалось недостаточно, чтобы тебя спасти. Прости, что отец надел на мои руки кандалы и не позволил их снять. Прости, что поверила в твою смерть, ибо я не имела оснований не верить. Прости, что не боролась. Прости, что я всё еще люблю тебя. Прости, что больше не твоя. Прости, прости, прости... Генриетта садится на кушетке и молчит. Её трясет, мир переворачивается с ног на голову и обратно под каждый удар сердца. Его силуэт у окна кажется ей сюром. Приглушенный свет дождливого дня очерчивает его фигуру, подсвечивает по краям, делая её будто сошедшей из её памяти. Генри поднимается на ноги и делает несмелый шаг в его сторону, звуки тают в густом ворсе ковра. Она протягивает руку к его спине, не смея прикоснуться, её пальцы так и остаются в сантиметрах от ткани его рубашки. Ей кажется, что еще секунда и она прижмется щекой к его спине, обнимет за плечи, изливаясь рыданиями, что, казалось, потерялись в бесконечном горе этих лет без него. Её кажется, ей хочется думать, что Скаррс не оттолкнет её, хотя бы просто позволит вновь ощутить тепло его тела, услышать стук его сердца, шелест дыхания в груди. Пускай не простит, пускай возненавидит с новой силой, но позволит на мгновение почувствовать его рядом - счастье, казавшееся таким недоступным.
Но Генриетта остается стоять неподвижно. Её рука дрожит, протянутая к нему, еще секунда и она опустится вниз. Генри молчит. Кусает губы до крови и молчит, потому что... Боже, как же она перед ним виновата. И если он сейчас обернётся к ней и в его руках окажется волшебная палочка, она лишь распахнет объятия и встретит свою смерть, глядя в его глаза. Любимые глаза, что являлись в её горячечных снах.
Генри делает шаг назад. Это всё неправильно, всё не должно было быть так. Она просто не может, нет, не может выдавить из себя и звука. Ей стыдно. Ей страшно. Ей больно. Похороненная в недрах души любовь, раздирая руки в кровь, вылезает из потёмок. Её сердце трепещет в радостным плаче - он жив, Генри, посмотри, он жив, но... ничего не изменилось ведь? Он не рад её видеть. Он бы рад ее и вовсе не знать. Еще один шаг назад, потом еще - чуть быстрее. Генри хватает со стула своё пальто и сбегает. Она бежит, не различая дороги, не зная, где выход из этого чертового замка. Толкнув дверь плечом, она буквально вываливается наружу - перед ней сад. Золотая листва под ногами путает её шаги, слёзы душат, а Фонтейн всё бежит вперед, бежит вновь от себя, от своей боли и его боли тоже. Жить, зная, что его нет, можно. Можно привыкнуть к этой чёрной дыре внутри. Но знать, что он есть и он ненавидит её - мучительно. Она трансгрессирует там, где чувствует, что защитный барьер спал. Сначала появляется на пороге дома Доу, а затем, понимая, что и здесь она быть не хочет, исчезает вновь.

Джон вертит в ладони круглый стакан с бургунди и старается не смотреть, ни на Патрика, ни на Томаса. Как старику только могла прийти в голову идея их свести вместе под крылом одного дела? Ну да ладно, он наверняка не знал всех тонкостей.
- Удивительная реакция организма, - причитал Томас, смакуя напиток, - Увидеть и упасть замертво. Буквально сюжет дамского романа.
- Она думала, что он мертв, - недовольно бросает Доу, мельком смотрит на Патрика, подмечая, что его брови чуть дернулись вверх, - Ей сказали, что он мертв. Девчонка похоронила его и закопала себя - живьем, - мужчина осушает стакан одним глотком, морщится, ставя хрусталь на столик. Нет, бургунди это не его. Его - это вернуться сейчас домой и попытаться объяснить Генриетте, почему его не нужно ненавидеть. Почему его нужно простить. Ну, и в промежутках можно еще и огневиски себе подлить, для анестезии.

Сколько она выплакала слёз. Её накрывало каждый раз по-разному: первая истерика случилась с ней, когда Джон снял с её запястья браслет, следующая, залпом, когда он сказал, что Маркуса убили. Она проплакала несколько часов к ряду, затем успокоилась. Но слёзы подбирались порой настолько внезапно, что даже проснувшись утром, Генриетта могла обнаружить насквозь мокрую подушку. Или выйдя однажды днём на рынок в свой редкий выходной, она могла тут же забежать обратно, потому что снова - накрыло. Её накрывало волнами, в какой-то момент стало казаться, что она тонет всё глубже и глубже в своём горе, что уже не видно даже солнечного света сквозь толщу воды. Потом с ней случился Теодор и она стала плакать реже, пока не перестала совсем. Он перетягивал на себя её внимание, заставлял улыбаться даже в те моменты, когда хотелось вновь окунуться в солёную морскую пучину, настигнуть дна и там и остаться. Память о Маркусе была болезненной, еще сильнее била по нервам её ложь, но её глаза оставались сухими. До этого дня.
Вспышка трансгрессии и тонкий женский силуэт оседает на серые камни. Оказавшись у дома Доу Генриетта поняла, что не готова. Она была не готова к такому повороту жизни. Маркус стоял перед ней всего секунду назад, такой реальный, теплый, желанный. И она не смогла ему сказать самого главного: "Я не хотела, чтобы это произошло с тобой. Я не хотела, чтобы всё так получилось. Чтобы всё так закончилось". Она и правда не хотела. Она хотела спасти, уберечь любой ценой, даже ценой своей собственной жизни. Но всё случилось так, как случилось. Два года, два гребанных года она пожирала себя по крупицам, отгрызала куски, чтобы просто так не болело, так сильно, так неистово тошно. Два года она жила, не зная, что он - здесь. Почему Доу ей не сказал? Ну почему заставил страдать, видел же, как ей плохо. Генриетта сделала бы всё, чтобы его вытащить из тюрьмы, да сама бы туда села - почему нет? Но только не он, только не с ним.
- О Боги, - прошептала она сквозь очередной виток плача. Она оказалась на берегу, возле маяка, который иногда служил им убежищем от житейских невзгод или местом, где их души соединялись в единое полотно, на котором уже сами самой расцветали всеми оттенками алого цветы. Она не была здесь два года. Боялась вновь окунуться в память, но уже физическую, хранящую следы их здесь присутствия. Сколько раз она хотела перенестись в дом Скаррса? Тот браслет всё еще был у неё, раньше она носила его каждый день, потом, после смерти Маркуса, положила в коробочку, к которой возвращалась раз от раза, разглядывая подвески, мелкие камушки, едва заметные дефекты от времени, проведенного на её запястье. Сколько раз она хотела, столько же - страшилась. И вот сейчас она стоит перед деревянной дверью маяка - колоссального гвоздя в крышке её гроба. Зачем она пришла сюда? Для чего?
Она задается этим вопросом, толкая перед собой дверь. Она спрашивает себя, стоя посреди комнаты и оглядываясь вокруг. Здесь чисто, здесь прибранно. Здесь чувствуется присутствие мужчины, который с той же бережливой заботой хранил память об этом месте, ровно как и она. Только она трусиха, а ему, видимо, хватило смелости стереть Генри из своей жизни, стирая пыль с полок, убирая забытые ею вещи по шкафам. Здесь её больше не было, как и в его памяти. Генриетта прикрыла глаза и потянула носом солоноватый влажный воздух. Она так стремилась стать мертвой, как и Скаррс, а в итоге он оказался живее всех живых, а она - нет.
Ей бы уйти, найти иное место, чтобы переждать бурю внутри себя, но вместо этого она скидывает пальто, кладет его небрежно на спинку кресла, в которое затем и опускается. Холодно. Взмах волшебной палочки и огонь в камине разожжен. Сколько она так просидела? В тишине, в абсолютном покое? Глаза уже болели от слез, грудь - от скомканных, тихих рыданий. Она всё прокручивала, глядя на всполохи огня, то, что случилось пару часов назад. Радости она не ощущала, надежды на лучшее тоже. Всё было давно утеряно - Маркус жив, но легче ли от этого? Он ведь ненавидит её - она поняла это в тот самый миг, когда взглянула в его глаза. Почти такими же он смотрел на неё тогда, на верфи, когда понял - спасения от неё не жди. Наверное, до конца своих дней она будет жалеть, что ничего ему так и не сказала.
- Генри.
Девушка вздрагивает. Она не слышала ни шагов, ни скрипа двери.
- Маркус, - одними губами произносит она и инстинктивно напрягается. Они встретились случайно? Или он искал её? А если и искал, чтобы что? Она наблюдает за его движениями, смотрит на бутылку, затем - на два бокала. Она не пьёт больше, но в этот раз тянется, обнимает пальцами стакан, делает глоток. Не убегай, просит он её, а Генри вздрагивает, как от удара. Она только и делала что бежала, но, видимо, ей действительно теперь придётся остановиться.
- Да, - кивает она и отводит взгляд к огню. Нет, она не может на него смотреть, не может видеть его разбитую душу на дне глаз. - В тот день спустя пару часов Доу пришел рапорт из аврората. Там было написано, что ты был убит при попытке к бегству, - Фонтейн делает еще один глоток и криво усмехается, - Очередная ложь от Дорана. Он знал, что стоило Доу снять с меня браслет, я бы...
Ком подбирается к горлу, не давай больше вымолвить и звука. Генриетта порывисто встает, отходит к маленькому круглому окошку. По щекам вновь бегут слёзы, капая в стакан с недопитым виски. Она отставляет его резко, почти роняет на стол неподалеку от себя.
- Маркус, прости меня, - задыхаясь от слов шепчет она, - Я и правда работала на аврорат. Маркус, прости меня, я и правда предала тебя, но я... Я... - её плечи сотрясаются, девушка отчаянно пытается обнять себя, чтобы унять истерику, - Но я так сильно полюбила тебя, что попыталась потом спасти. Всё, что ты видел во мне, кем я была для тебя - это правда. Там, на верфи отец надел на меня браслет, который подчиняет волю. Маркус, пожалуйста, просто убей меня, я больше не могу так жить, я не могу жить, зная, что я наделала, что сотворила с тобой.
Каждое слово окутано пеленой её плача. НА последнем она не выдерживает, закрывает лицо руками и прислоняется к стене так, будто хочет в ней раствориться. Она чувствует его присутствие, его взгляд на себе. И ей страшно оборачиваться. Страшно подтвердить свои мысли одним лишь только его видом - он её ненавидит и никогда не простит.

Секунды сливаются воедино, оставляя после себя тяжесть бездействия. Они тянутся, словно жевательная резинка, липкие, страшные секунды, в которых Генриетта стоит абсолютно одна. Она всегда была одинока, еще буду ребенком, или подростком, или юной девушкой. Потом с ней случился Маркус, он свалился на неё снежным комом, погребая под собой, и она даже не сопротивлялась, потому что чувствовала, что с той самой секунды, когда их взгляды встретились, она больше не одна. Куда бы она не пошла, что бы не делала, чем бы не занималась - везде присутствовал незримый образ Скаррса: голос в её голове, реакция, ощущения. Что бы сделал на моем месте Маркус? - она часто спрашивала себя об этом и никогда не ошибалась в выводах. Потом его не стало. Одиночество вернулось к ней темнотой, пугающей настолько, что её брала оторопь. Она училась жить заново, даже замуж вышла за хорошего, но абсолютно не любимого человека. И всё равно никогда больше не ощущала в себе тот самый призрак, что незримой рукой направлял её, обнимал, утешал.
Сколько снов она видела с его участием? Почти все были о нём. И лишь немного из них были вот такими счастливыми: он и она, шум воды за порогом, плеск волн о камни, тихий шепот голосов. Внезапно всё это стало реальностью и от этой неожиданности Генриетта... испугалась. Когда его рука, такая горячая, сильная, аккуратно опустилась на её плечо, девушка вздрогнула. Слёзы прекратили свой бег, грудь перестала сжиматься от сковывающих движения всхлипываний. Генри замерла. Каким будет его следующее движение? Злится ли он на неё? Ненавидит? Или нашел в себе силы простить? О, это было бы роскошью. Прощение. О котором она молила богов, о котором она молила его, думая, что он не здесь, о котором она просила сейчас. Смерть бы тоже подошла, но только от его руки. Генриетта, ведомая движением Маркуса, разворачивается к нему лицом. Понимает, что её опухшие от слёз глаза и губы - не лучшее, что он видел в своей жизни, но ей становится всё равно на то, как она выглядит ровно в тот момент, когда находит себя в отражении его глаз. Себя и еще кое-что другое.
- Я боялась признаться, - шепчет она, зарываясь лицом в его грудь. Её холодные руки касаются его спины, наконец, она чувствует его присутствие, ощутимое, тяжелое и такое желанное. Объятия получаются крепкими, будто она боялась, что вот-вот раздастся чей-то голос и потребует от неё очнуться.  Вдруг всё это - видение, сон? Она делает глубокий ломанный вдох, чувствуя на губах запах его парфюма. Боже, как она скучала по нему. Как она тосковала по этому запаху, по его теплу, по ощущению на коже от его дыхания. Тело вибрирует под его объятиями, но уже не от страха или боли, а от волнения и тихой радости - он жив, он с ней, он рядом.

- Я так боялась, что больше никогда не увижу тебя, - вновь шепчет она сбивчиво, глядя в его глаза. Там в этой невероятной голубизне, что едва заметно потускнела из-за тяжести прожитых двух лет, плещется всё, о чём она только и могла мечтать. Я люблю тебя, думает она, я всё еще по-прежнему люблю тебя. И в это мгновение ей совсем не хочется думать о том, что осталось за порогом этого маяка. О той жизни, что она прожила без него. Прожила ли? Перетерпела, просуществовала. Он смотрит на неё и Генри понимает, что вот она - жизнь, только здесь в его руках, под его нежным взором, в касании их тел. Она прикрывает глаза, встречая его поцелуй. Робкий стон срывается с её губ. Она впускает его в себя, преображает поцелуй в глубокий, горячий - она так скучала по нему, её тело так тосковало. Пальцы сжимаются на его плечах, комкая под собой белоснежную ткань рубашки. Счастье кружит её голову, выбивает воздух из легких новым и новым стоном. Ей хочется раствориться в этом моменте, в нём самом - и она льнет к нему так жарко, так жадно, как только может. Она никому его не отдаст, ни смерти, ни правосудию - никому. Ни сейчас, ни потом, никогда. Без него она - не она, жизнь - не жизнь.

- Как сильно я скучала по тебе, - шепчет она в мимолетной передышке красными, распухшими губами, слегка отстраняется, касается лбом его щеки. Её глаза закрыты плотно, Генриетта боится их распахнуть и увидеть перед собой пустоту. Ладони скользят по плечам вниз к груди, пальцы нащупывают маленькие пуговички рубашки, высвобождают почти каждую и забираются под ткань. Тепло его тела, запах дурманят и Генриетта не хочет останавливаться ни на секунду. Легкое, нежное движение по коже вверх и рубашка сползает с его сильных плеч. - Прости меня за всё, - вновь легкий шелест её голоса, - Я так виновата перед тобой, прости..
Генриетта подается вперед и касается губами его шеи. Поцелуи выходят нежными, смазанными, легкими, исследующими его кожу от мочки уха до ключиц. И в каждом новом поцелуе - просьба о прощении.

Этот маяк стал их пристанищем. Сокрытый от людских глаз с одной стороны бескрайней гладью воды, с другой - безлюдными просторами и крутыми склонами, он хранил много тайн. И с этого самого дня до окончания времен ему придётся хранить еще одну, самую главную, состоящую из приглушенных, тихих стонов, из звуков поцелуя, из шелеста падающей на пол одежды. Генриетта была заворожена происходящим, будто со стороны наблюдала за тем, как меняется её жизнь. Еще совсем недавно она была пустой, безликой тенью самой себя, но каждый поцелуй Маркуса возвращал её на место, воскрешал в ней всё то, чем она жила до трагических событий. Сейчас ей казалось дикостью то, с какой легкостью она поверила в его смерть. Неужели сердце так просто обмануть? Стоило к нему прислушаться и тогда бы Генри поняла, что Маркус жив. За год их отношений Одли настолько прониклась им, что порой не могла определить, где начинается её любовь, где заканчивает - его. Их души раз за разом сливались в одну, и если бы только она прислушалась к себе тогда, если бы только смогла уцепиться за один единственный отблеск надежды, то всё было бы иначе. Не было бы Азкабана, не было бы душевных метаний и отчаяния. Они были бы вместе, рядом, навсегда, как и хотели. Как сейчас - в объятиях друг друга.
Генриетта плавилась под жаром его тела. Прижатая к мягкому дивану, она без застенчивости впивалась тонкими пальцами в спину Маркуса, оставляя белесые следы на коже. Она отдавалась ему так отчаянно, так жадно, словно пыталась наверстать годы в разлуке. Траур по нему чёрной нитью пронзал каждый её день, опутывал её душу, и вот, когда всё развеялось, когда всё вернулось на круги своя, Одли почувствовала, что может жить. Дышать. Любить - снова. С её губ срывались стоны, имя Маркуса, произнесенное с разной громкостью, с разной интонацией в унисон его движениям. Её душа рвалась к его душе, преодолевая клетку ребер, миллиметры воздуха между их телами. В какой-то момент девушка поняла, что мир вокруг неё полностью погрузился во тьму, сжался до размера атома, но затем практически сразу же засиял всеми цветами, резко расширяясь до необъятного. Только с Маркусом она могла прочувствовать это настолько сильно и откровенно, что всякий раз буквально забывала, как дышать.
В это счастье даже и не верилось. Генриетта лежала, уткнувшись носом в его грудь, вдыхая запах его кожи, а под плотно прикрытыми веками была заветная темнота: ни один призрак прошлого больше не покушался на её покой. Услышав признание, сердце девушки сжалось. Она с силой прикусила губу, дабы вновь не расплакаться, но теперь уже от счастья, а не от безграничного горя.
- А я тебя больше, - шепчет она в ответ с улыбкой, - А я тебя больше... - повторяет она на выдохе и прижимается к нему, обнимает так крепко, как только может.

Утро встретило берег серостью. Туман стелился до самого искривленного горизонта, не было видно ни края воды, ни зелени, кое-где сохранившейся на полях далеко впереди. Генриетта распахнула глаза и первым делом посмотрела на Маркуса. Всё в порядке - он не был её сном или наваждением, он был реальным, спящим, теплым и таким желанным, что у неё вновь засосало где-то под ложечкой. Огонь в камине потух, в комнатке стоял приятный сизый полумрак и прохлада. Генриетта аккуратно сняла с себя его руку и выскользнула из-под одеяла. Время с ним пролетело молниеносно, не дав как следует насладиться друг другом, но теперь Одли знала, что за этой ночью обязательно последует другая, точно такая же, а, может, еще лучше. Теперь в её мире Маркус был жив, а она - прощена. В её мире они вновь были вместе, и от этой мысли на душе елейной сладостью разливалось тепло. Покидать маяк не хотелось, но ленивая мысль о Джоне заставила Генриетту поспешно одеться, стараясь не создавать много шума и не разбудить Скаррса. У самого порога девушка замерла, обернулась. Невозможно налюбоваться, невозможно объять всё счастье, которое он дарил Генри одним своим существованием. Генриетта достала из кармана пальто маленький блокнот, карандаш и на вырванном листе аккуратно вывела: "Решила тебя не будить. Наверное, Джон меня уже обыскался - я сейчас живу у него, его адрес есть в справочнике, так что больше ты меня не потеряешь. Встретимся здесь же завтра? В девять. Люблю тебя, твоя Генриетта." Перечитала записку, чуть поморщилась, но переписывать не стала - ей никогда не удавались любовные послания в духе романтических книг. Но, подумав немного, всё же решилась дописать: "Сохрани это пока что в тайне. Так будет лучше."

Она застала Джона на террасе. Изрядно потрепанный вид мужчины буквально кричал о том, что он всю ночь не спал. Красные глаза смотрели на неё одновременно хмуро и виновато, в руке тряслась очередная сигарета, на плечах едва сполз пушистый плед. Генриетта трансгрессировала не у самого дома, а по улице внизу, поэтому имела возможность немного пройтись и застать Доу вот в таком виде.
- Ты где, твою мать, была? - Джон сплюнул горькую слюну на траву  и затушил окурок в пепельнице, смяв тот до размеров пятна. - Я чуть ли на нашу бывшую работу не заявился, сообщать о твоей пропаже.
- Доу, три дня должно пройти, три, чтобы человека посчитали пропавшим, а меня не было всего лишь ночь, - Генриетта улыбнулась Джону, чем изрядно его удивила. Его взгляд, изначально хмельной из-за недосыпа, стал пристальным: с лёгким прищуром он скользил по её фигуре, безошибочно подмечая в ней некоторые детали. Не зря же он был аврором - мастерство не пропьёшь.
- Ты где была? - спросил он медленно, по слогам, а Генри... Генри лишь пожала плечами и рассмеялась: - Там, где я была, меня уже нет, Джон. Но тебе не стоит волноваться.
Девушка подошла к нему ближе, заботливым взглядом коснулась его лица, протянула руку и поправила на его плечах плед. - Поспи, Джон. Встреча с Томасом же сегодня?
Он нехотя кивнул, потупил взгляд и протяжно вздохнул:  - Генри, я как раз хотел объясниться.. Понимаешь.. я ведь сначала тоже поверил той записюльке, что мне отправили от имени аврората, а потом, когда подписывал бумаги на твой перевод, случайно встретился с ним в коридоре - его на допрос вели. И тогда я понял, что ему крышка. Его посадят, Доран так просто с него не слезет, и уж лучше пусть он останется для тебя мертвым, чем живым, но под пристальным надзором дементоров.
Генриетта молчала. Она знала, что этого разговора не избежать, но если вчера она действительно хотела устроить Джону скандал со всеми вытекающими, то сегодня всё это уже не имело никакого значение. Прошлое в прошлом. Наконец-то она смогла это принять.
- Доу, - произнесла Генри с улыбкой и потрепала его по плечу, - Всё нормально. Честно. Всё хорошо. Ты защищал меня, я понимаю и бесконечно тебе благодарна. Ты - моя семья, Доу, но если вдруг ты решил этим разговором подвести меня к необходимости съехать отсюда в отель, потому что тебе стало резко жалко комнату...
Одли рассмеялась, заметив опешивший взгляд Джона. - Шутка, я шучу... Ай! - Доу ухватил Генриетту за край уха и потянул вверх, будто она была нашкодившим ребенком. - Мало того, что ты не ночевала дома, так еще и издеваешься! А ну марш в свою комнату, сегодня останешься без сладкого, - фыркнул Джон, а потом добавил уже серьезным тоном: - У Томаса надо быть в три. Если хочешь, можешь не идти, я сам.
- Нет, куда ты пойдешь без своей ассистентки.
Генриетта распахнула входную дверь и пропустила Джона вперед. На пороге она оглянулась на улицу. Осень. Золотая, красивая, туманная. И больше она не вызывает в ней раскалывающих душу на двое чувств. Осень наконец стала просто осенью.

- С ней что-то не так, Фрэн, клянусь.
Джон со своей супругой сидели на небольшой кухоньке: Фрэнсис чистила картошку, вернее, контролировала, как она чистилась сама по себе, а Джон пил чай и заедал его печеньем. Мужчина шептал, надеясь, что никто его не услышит, вот только Генриетта как раз спускалась вниз и, уловив смысл его слов, остановилась, присела на верхнюю ступеньку и с улыбкой подперла голову рукой.
- Что именно не так? Она тебе что-то сказала? - женщина лениво обернулась на мужа и в этот момент картофель в воздухе дрогнул и перестал чиститься. - Да чтоб тебя, Мерлин... - гневно всплеснув руками, как только увидела это безобразие, Фрэнсис взмахнула волшебной палочкой и вовсе прекратила это мракобесие. На ужин картошки хватит.
- Нет, в том то и дело.. Знаешь, я рассчитывал на скандал, а она... даже не моргнула глазом. И где она была ночью? - Джон хлебнул чай, судя по звуку, и тяжело вздохнул, - Что если...
- Она тронулась умом? - женский голос выдавал её улыбку, - Это ты, кажется, уже им тронулся. Когда это тебя начало расстраивать, что женщина не закатила тебе скандал, м?
Ответом ей было молчание. Генриетта рисовала в своей фантазии недовольное лицо Доу, что поглощал печенье из резной вазочки один на одним - он был жуткой сладкоежкой, а в моменты особого нервяка мог в одно лицо сточить всю упаковку.
- Неужели переживать за неё стало бесполезным делом? Она нам не чужая, Фрэн.
- Доу, - женщина отодвинула стул, не поднимая его - скрипучий звук деревянных ножек по деревянному полу разрезал пространство так, что Одли поморщилась, - А ты не думал, что... она вновь с ним? Сам посуди. Она же любила его больше жизни. Он, я не сомневаюсь, тоже. Так почему бы им не начать всё сначала?
Джон молчал долго, за это время Генриетта уже даже решила, что тот ей не ответит ничего, собралась спускаться и успела привстать с места, но мужской голос её остановил: - Она замужем, Фрэнсис. Теодор - прекрасный, насколько я могу судить, человек. Реальный, находящийся рядом с ней мужик, а не оживший труп из её снов. Как бы то ни было, Маркус - преступник. Погоди, не перебивай меня, дай договорю. Понимаю, что сердцу не прикажешь, но им обоим надо научиться жить по-отдельности. Так будет лучше.
Улыбка Генри медленно сползла с её губ. Девушка оперлась рукой на поручень и села обратно. Вот, значит, как думал Джон. Что ж, его вывод был логичным, учитывая, что Генриетта была замужем и этот факт не стоит забывать. Маркус об этом не знал - новая ложь с её стороны. Но рассказать сейчас означало бы разрушить всё то хрупкое, что только-только между ними возникло. Нет, она расскажет ему, но потом. Тем более что это ничего не поменяет. Она разведется с Теодором - он обязательно её поймет, зная, какую роль играл в её жизни Скаррс, - и снова будет принадлежать лишь ему.
Девушка тихо вернулась обратно в свою комнату и прикрыла дверь, облокотившись на ту спиной. Взгляд был пуст, он бессмысленно блуждал от одного предмета к другому, пока не наткнулся на бархатную коробочку. Генриетта оттолкнулась от полотна двери и подошла к ней: синий бархат скрывал внутри себя золотой браслет с двумя подвесами. Генри отошла к кровати, села на неё и положила браслет перед собой. Теперь эта вещь значила для неё чуть меньше. Всё же, как интересно складывается судьба: когда ты смотришь на нечто, подаренное ушедшим человеком, смерть наделяет этот предмет бОльшим весом, нежели обычно. Да, вещь памятная, любимая, но больше нет той самой щемящей сердце жалости, скорби, когда ты трогаешь прохладный металл и всё боишься надеть его на руку. Вдруг вслед за этим действием нагрянут воспоминания, такие удушающие, такие жестокие. Сейчас Генриетта смотрела на подарок Маркуса и вспоминал уже совсем другое: проведенную с ним ночь на маяке. Улыбка коснулась её губ, она откинулась на спину и посмотрела в потолок. Тело еще помнило прикосновения мужчины, в ушах звучал его голос "я люблю тебя".  Плевать, подумала она, плевать на чужое мнение. Маркус был всем для неё, и только он.

Ближе к трём часам Генриетта спустилась вниз. В гостиной её уже ждал Джон и нервно поглядывал на часы: жест, означающий вовсе не то, что она опаздывает, а то что ему вообще эта затея не нравится.
- Ты уверена, что хочешь пойти со мной? - Джон подал ей пальто. Генри, в последний миг взглянувшая на свое отражение в зеркале, обернулась к мужчине. Она вновь улыбалась, чем вызвала у Джона приступ фырчания. - Ты сам мне предложил стать твоей ассистенткой, - она поправила ворот теплого черного свитера под пальто, застегнула его на две пуговки и сунула руки в карманы, нащупывая там блокнот и карандаш. - Я вчера поговорила с Маркусом.
Джон, собравшийся уже коснуться ручки выходной двери, замер и обернулся. - И? - в его глазах читалось напряжение. Не дай Мерлин она скажет, что они помирились. - Мы решили, что у каждого теперь своя жизнь. Я рада, что он жив, а он простил меня за то, что я сделала. - Но, Генри, ты ведь..
Генриетта прошла вперед, чуть оттолкнула его плечом и сама открыла дверь. На улице стояла чудная погода, светило солнце, пели птицы. Влажный после тумана воздух буквально был напитан запахами прелой листвы и грядущих холодов. - Я знаю. Но я замужем, Доу, ты не забыл? Все остались жить с последствиями своих решений, какими бы они ни были.

Замок Джекилла стал уже привычным антуражем второго дня работы. Встретивший их дворецкий услужливо забрал верхнюю одежду и проводил в кабинет Томаса.
- Как я рад снова видеть вас, - Джекилл опасливо глянул на брюнетку: - Вы больше не собираетесь падать в обморок, милая? У меня лишь одна кушетка Марии Антуанетты, и я не готов её жертвовать даже ради вашего здоровья.
Генри рассмеялась, Джон хмыкнул: - Всё будет в порядке. Скаррсы тоже придут?
- Да, да, конечно, - игнорируя недовольное лицо Доу, хозяин прошел по кабинету к своему столу и сел за него. - Присаживайтесь, они будут с минуты на минуту.
Фонтейн села на стул и сложила руки на колени. Ожидание тянулось, сердце гулко билось в предвкушении встречи. Как он поведет себя при виде ее? А как она? Скрывать их отношения будет сложно, учитывая то, как они скучали друг по другу. Но тот разговор Джона с женой явственно показал, что она приняла верное решение - скрыть это ото всех до лучших времен. В самом деле, какая разница? Они всё равно вместе и знают об этом, и этого более чем достаточно.
Когда Патрик и Маркус вошли в кабинет с небольшим опозданием, Генриетта прикусила себя за губу, тормозя их, чтобы те не растянулись в улыбке. Маркус держался молодцом, сухо кивнул ей, то же сделала и она. Отлично, начало положено и, кажется, Патрик тоже ни о чём не подозревает.
- Он меня бесит, - шепнул ей Доу, когда Маркус принялся расхаживать за их спинами и командовать. Генри тихо хихикнула и пожала плечами. Ну, это же целое предоставление специально для Джона, она была более чем уверена в этом. Сделав несколько пометок в блокноте, Генриетта поднялась следом за всеми и направилась к дверям. Около них Маркус её слегка притормозил, коснувшись локотка. Тело отозвалось мгновенно, сбивая к чертям пульс.
- Я больше не буду, - девушка улыбнулась, чувствуя, как покрывается мурашками её кожа от его горячего шепота, - Поберегу твоё здоровье для очередных ночей в моей компании.
Она обернулась на него и, удостоверившись, что их точно никто не видит, приподнялась на цыпочках и коснулась губами его щеки. Она и не думала, что тайный роман - это так увлекательно.

- На помещение были наложены защитные чары? - Джон расхаживал по комнате, водил по воздуху волшебной палочкой словно каким-то детектором и что-то бубнил себе под нос. Джекилл стоял в сторонке и пристально за ним наблюдал, видимо, переживая, что тот что-то испортит. - Конечно, конечно, - закивал он, - Но я сам снял их в виду того что хотел показать картину своим некоторым гостям.
- Ясно, - бросил детектив хмуро и обернулся на Генри, - Без магии. Но прошло много времени, следы могли испариться.
Генриетта нахмурилась. Скверно. На её памяти было не очень много людей, которые любили работать руками, а не волшебной палочкой. Целый клан, например. Но тот сидел в Азкабане без права оттуда вернуться.
- Мистер Джекилл, а кого вы собирались сюда  пригласить? - Генриетта отошла в сторону к стоящему возле какой-то скульптуры Маркусу. Между ними была целая мраморная Венера без рук и головы, но даже сквозь это расстояние чувствовалось его присутствие.
- Ну... - Томас замялся. Он пожевал губы, потом махнул рукой, - Мелроуз. Поганец хотел у меня её перекупить, но я совсем не хотел расставаться с этим произведением искусства... Хотел показать ему, похвалиться...
Девушка обернулась на Скаррса и улыбнулась ему. Мелроуз. Знает она таких. Тот еще мудень. - Поговоришь с ним? - спросила она у мужчины, - Нам с Джоном он точно не будет рад.
Джон обернулся на свою ассистентку и оскалился: - Я как-то к нему наведывался, так этот баран закрылся от меня в своём кабинете, думая, что я пришел его арестовывать. Отсутствие аврорского значка его вообще не отрезвило, - Доу рассмеялся, - А я всего-то хотел с ним поболтать по пустяковому дельцу...
Какое именно, он уточнять не стал. Дело было щепетильным и касалось некой Кассандры Фалькот, её мужа и ... возможного любовника Кассандры, Мелроуза.

Генриетта всё чаще и чаще теряла нить разговора. Её взгляд старался не ступать туда, где находился Маркус, но то и дело притягивался к нему. Всего сутки прошли с того момента, когда она узнала, что он жив, и она просто никак не могла налюбоваться им, насладиться звучанием его голоса, присутствием рядом. Видимо, Джон что-то понимал, раз реагировал на Скаррса так резко, как только мог в данной ситуации и учитывая, что Маркус сейчас не в его допросной, он с ним на равных правах. Генри тихо смеялась над Доу, естественно, никак это ему не показывая, чтобы не навлечь еще и на себя его праведный гнев. Вообще, их сегодняшнее собрание больше походило на собрание клуба по интересам - каждый занимался чем угодно, но не расследованием. Что вообще она здесь забыла? Ах да, Доу нанял её ассистенткой.
Девушка завороженно наблюдала за работой Патрика. Такое мастерство она видела впервые. Нет, в аврорат порой поступали горе-воришки, которые попадались каждый на своём, но Патрику удавалось производить какие-то такие манипуляции с волшебной материей, что у Генриетты невольно приоткрывался рот. Резко захотелось задать ему несколько вопросов, например, о том, врожденный ли это дар или он как-то этому научился? какую самую дорогую картину он украл? а скульптуру? а как он обходит охранные заклинания и метки от воров? Всё это вертелось в голове брюнетки, пока мракоборец в ней крепко спал - чистейший интерес человека, который всегда завидовал одаренным людям. Генриетта была посредственностью, преуспевшей лишь в одном - в признании этого факта и смирении с ним. Движение у самого плеча заставило Генри обернуться: Маркус как-то странно шел, словно не видел перед собой дороги, медленно, сжимаясь под весом чего-то неосязаемого. Девушка опасливо глянула на его брата, закусила губу, размышляя, а не наплевать ли ей на всё и не подойти к мужчине, может, она сможет ему помочь? Джекилл опережает её в участливости, задавая самый правильный вопрос: что с ним? Ответ Патрика никак не успокаивает её не смотря на то что вроде как был призван это делать. Когда говорят "не волнуйтесь", что вы сделаете в первую очередь? Будете волноваться. Упоминание Азкабана острой бритвой полоснуло по сердцу, выпуская кровь. Новый виток самобичевание, болезненный укол совести - это из-за неё он там оказался. Из-за неё, получается, страдает от приступов мигрени. Ей и жизни, наверное, не хватит всё это исправить, да и как? Генриетта не сразу, но услышав зов Патрика, подошла к нему. Думать о каких-то там картинах совсем не хотелось. Ну, украли и украли, никого же не убили? У этого Джекилла еще миллион таких же картин, а он развел тут панику... Постепенно жалость к Маркусу преобразилась в злость и раздражение от всей этой ситуации. Ей перестало казаться это забавным - тревога за единственного любимого человека перекрывала все остальные рецепторы. Девушка обернулась на подошедшего к ним Маркуса и с беспокойством заглянула в его лицо. Всё нормально - читалось по его губам, и Генри кивнула, сделала вид, что верит, однако внутри нашлось место для очередного переживания. Она обязательно спросит его, что с ним и как это исправить, но уже не здесь.
Джон, наверное, был единственным в этой честной компании. который честно пытался поработать. Он учел слова Патрика об игле, сделал себе пометку узнать, как там обстоят дела у Маклаудов, ведь Маркус то как-то вышел, хоть и был осужден на пожизненное... может, и этим лихачам удастся избежать жесткого наказания?
- Согласен с тем, что Лоран - первый на очереди по отработке версий, - Доу встал рядом с Генри, покосился на Маркуса через её тонкую фигурку, потом взглянул на Томаса, - Предложение Патрика по поводу ужина... Сомнительно, но пока я не знаю ни одного легального способа туда пробраться. Единственное... - Джону не хотелось это признавать. Совсем не хотелось. Он с досадой почесал подбородок, покрытый отросшей щетиной, потеребил пальцами нижнюю губу, - Чёрт, ладно. скажу как есть. Я не могу туда пойти, ведь не так давно я уже был в поместье Мелроуза, и поболтать, как выразился мистер Скаррс, с ним не смог. Тогда я воспользовался некоторыми своими умениями и проник туда... менее официально, - Джон перехватил удивленный, но смешливый взгляд Генриетты и нахмурился, - В общем, меня там узнают и не пустят на порог. Генриетте придется идти туда одной. В смысле, без меня. И вот это меня совсем не радует, - Доу выразительно глянул на какого-то бледненького Маркуса и прикусил язык. Ладно, все они взрослые люди, все всё понимают... ну не сожрет же он её? Да и в обиду не даст.
- Генри, нам нужно найти картину, - детектив развернулся корпусом к девушке, - И всё. Пообещай, что не станешь защищать этот кусок размулеванной бумаги..
- Минуточку! - подал возмущенный голос Томас и был резво перебит Джоном. - Не станешь его защищать. А вы, мистер и мистер Скаррсы, отвечаете за неё головой, поняли?
Генриетте стало неудобно. - Джон, ну... чего ты, - прошептала она смущенно. Он сейчас был словно тот самый отец, который в первый раз в жизни отпускает свою дочь погулять с парнем - он реально готов порвать его на мелкие кусочки еще на подлете. В жизни Генриетты такого отца не было, Доран её просто никуда не отпускал, считая, что отличный способ избежать проблем- их не создавать.

Джон кашлянул и уставился на Маркуса. Этот парень его бесил так, как не бесил никто и никогда. Видит Мерлин, Доу всегда отличался спокойным нравом и терпением, но Скаррс вывернул его душу наружу и заставил  трепетать праведным гневом от одного лишь вида его ребяческой улыбки. Молокосос, подумал Доу, пронзая глаза мужчины хмурым взглядом. И хотя сам Доу был не очень то старым, едва ли он годился ему в отцы, он ненароком подумал, что тому совсем не повредит профилактика ремнем, уж слишком он... распустился. И как только Генри смогла полюбить такого самодовольного нахала? Хорошо, что у них всё в прошлом... вроде как. Эти  улыбки, взгляды исподтишка - они за дурака его держат? Видно же, что не отпустили они друг друга, и не отпустят никогда. Оставалось уповать лишь на здравый смысл девчонки и верить в её слова о том, что они решили несмотря на вот это всё остаться порознь.
- Разрешаю, - фырчит по итогу Джон и косится на Патрика. О каком подносе он вообще говорит? Кажется, эта шутка понятна лишь им троим, раз по лицу Генри проходит судорога от сдерживаемого смеха, Маркус выглядит довольным, как начищенная кастрюля. Генриетту и впрямь позабавило, что они об этом помнят. Паскаль... она скучала по этому великану, по его кофе перед сменой, по теплому взгляду и его "крошка", сказанному так неумело ласково. Казалось, он только с Дорой умел показывать всю свою нежность и заботу, Генри, по понятным причинам, доставалось чуть меньше, и всё же. Когда-нибудь она тоже попросит его простить её. Когда-нибудь, когда наберется смелости и переступит порог Бальдра.
- А сотрудников МАКУСА? - её голос звучит твердо, звонко и почти без дрожи. Шутка, сказанная старшим Скаррсом повисает в воздухе, все понимают её неуместность, Маркус и вовсе отводит взгляд, Джон краснеет со скоростью звука, а Генриетта осознает, насколько он прав, вкладывая в шутку только часть шутки.

Стоя на тропинке перед поместьем Джекилла, Генриетта пыталась поправить воротник пальто, но тот так неудобно задрался и завернулся внутрь, что любая попытка заканчивалась лишь беззлобным рычанием.
- Давай помогу, - Джон вытащил руки из кармана и протянул их к девушке, взмахом прося её повернуться к нему спиной. - Мне всё это не нравится, ты хоть понимаешь?
Джон старательно прилаживал её воротник, и когда закончил, похлопал девушку по плечу. Генриетта развернулась к нему лицом и, ласково заглянув в глаза, улыбнулась: - Понимаю. Но Джекилл хорошо платит, дело не безнадежное, у нас есть зацепка..
- Я не про дело, - отмахнулся он, - Там и так всё ясно. Два седых хера не поделили одну картинку, а сейчас стараются обхитрить друг друга. У меня вообще в душе есть огромное желание сдать аврорату обоих. Но я не буду этого делать, не смотри на меня так! - Генри и впрямь нахмурила бровки и поджала губы. - Тогда что не так, Джон? Объясни мне. Ибо я перестала тебя понимать ровно в тот момент, когда мы переступили порог этого дома.
Джон пошел по тропинке к высоким резным воротам, засунув руки в карманы и вжав голову в плечи - ветер пронизывал до самых костей. - Мне не нравится, что на вечер ты пойдешь вместе с Патриком и Маркусом. Они оба мне не внушают доверия. Кстати, что за столовый поднос и почему ты им уложила девятерых?
Генриетта тихо рассмеялась и заправила волосы под край пальто, чтобы они так неистово не лезли ей в лицо из-за ветра. - Да когда я только устроилась в бар, была там одна компания, которая решила попрактиковаться в пикапе. В итоге все получили от меня подносом по голове и пинки под зад. Но их было трое, не больше, - девушка пожала плечом, - Хоть и девять звучит более впечатляюще. Ты сейчас домой?
Джон кивнул: - А ты?
- Мне нужно навестить мать, - с неохотой произнесла она, улыбка постепенно сошла на нет. Она очень хотела увидеть мать и ровно на столько же не хотела появляться в том доме. Даже если там не будет отца, а она очень на это надеялась, всё там будет пропитано его духом. - Я, наверное, заночую у неё, ладно? Не жди меня сегодня, утром увидимся.
Генриетта остановилась и посмотрела на Джона, тот - напряженно уставился на неё. Когда Ливия заболела, Джон был первым, кто настаивал на том, чтобы Генриетте об этом не сообщали. Знал же, что она сорвется, бросит всё в Америке и прибежит. Её появление здесь хоть и было желанным, но весьма опасным - Доран до сих пор не простил её за то, что та сбежала из-под его опеки буквально одним днем. Пришла, бросила на его стол документы вместе с бесцветным "прощай" и была такова. Ох как он злился тогда на Доу. Собственно, это было одной из причин, почему мужчина бросил аврорат и ушел на вольные хлеба. Иметь врага в лице Дорана Одли было себе дороже, поэтому он просто самоустранился с его пути. С Генри бы так всё равно не получилось - она оставалась его дочерью и он имел на неё влияние. Теперь, когда их не разделяет больше океан, Джон каждый божий день думал, что когда-нибудь Доран даст о себе знать и вновь всё сломает в её жизни. Время шло, Одли молчал, и эта тишина уже звенела в ушах Доу предостерегающими колоколами - жди беды. Но отговаривать Генриетту навещать её мать - глупо. Ливия была прекрасной женщиной, абсолютно не виноватой, что Доран оказался таким... холодным в отношении Генриетты. Селестена, Тиберия и Оливера он любил, по крайней мере не гнобил так, как Генри, будто она изначально была перед ним виновата, что родилась девочкой. Джон смотрел на Генри, на её растрепанные волосы, на огромные ясные глаза, на пухлые губы, на тонкий, чуть вздернутый нос и ему было бесконечно жалко её. Вина разливалась по его венам и грозилась никогда оттуда не вытравиться.
- Ладно, давай, не мерзни. Если что я всё равно ложусь поздно, ты же знаешь... - Доу хмыкнул  кивнул ей, мол, давай уже, иди, пока не передумал. Девушка улыбнулась ему и исчезла.

Серый день. Ветер клонил ветви голых деревьев к земле, шелестел обрывками листвы по газону. Где-то лаяла собака, а чей-то недовольный мужской голос пытался её успокоить. Дом. Генриетта не была здесь два года, за которые успела привыкнуть к мысли, что больше никогда сюда не вернется. У неё появился новый дом, в Нью-Йорке, а здесь был Джон, который почему-то сразу решил взвалить себе на плечи заботу о Генриетте. Она сейчас стояла перед просторной коробкой, напичканной практически чужими людьми, воспоминаниями, обидами и её слезами. Где-то в прохладной комнате, среди подушек самых разных цветов, лежала её мать. Где-то был Тиберий, который взялся за ней ухаживать. Где-то была комната Генриетты и ей стало даже интересно, пустует ли она или стала импровизированным складом ненужных вещей? Как и не нужна им она сама. Поправив ворот пальто, Генри сунула руки в карманы поглубже и пошла по тропинке к дому. Когда до него оставалось пару метров, Фонтейн разглядела на террасе фигуру, до этого скрытую тенью крыши.
- Тиберий? - позвала она брата и улыбнулась. Тиб был единственным человеком в этом доме, который искренне её поддерживал в те моменты, когда строгий нрав отца давал осечку, сваливаясь в откровенную жестокость. Оливера никогда рядом не было, он был поглощен магозоологией, и сейчас, если честно, никто даже и не знал, где он. Селестен... был копией отца. Странно было ожидать от него заботы и любви в отношении младшей сестры. Хотя Генриетта помнила, как он обрабатывал её сбитые коленки и как прятал от Дорана в своём шкафу, когда та набедокуривала.
- Генри, - Тиб вышел из тени. В его руках тлела сигарета, волосы были растрепаны и торчали во все стороны, будто он только что вышел из душа. Генри было искренне жаль его - он был заточен в этом доме сначала волей отца, затем - болезнью матери. - Она сейчас спит, так что постой пока что со мной, или замерзла?
Девушка поднялась по ступенькам и встала рядом с братом. Она была рада его видеть. Настолько, что позволила себе его обнять. Тот, немного неумело и скованно протянул к ней одну руку, свободную от сигареты и приобнял за талию.
-  Не замерзла. Маме... как? - она боялась спрашивать это, боялась услышать, что её больше нет. Ливия была доброй, заботливой, но подчинялась Дорану. Порой Генри казалось, что женщина находится под действием зелья или заклинания или вообще - того самого браслета, настолько она была податливой на любой каприз мужа. - Нормально, - затянувшись, парень выпустил дым и тихо закашлялся. - Черт, эти магловские сигареты скоро сожгут мне все легкие.
- Так не кури, - пожала сестра плечом и бросила беглый взгляд на его лицо. Уставшее, серое. Сердце Генри сжалось. - Может, ты отдохнешь сегодня? Я побуду с ней до утра.
Она была уверена, что Маркус её поймет, если она не явится на маяк к нему на встречу. Напишет записку или объяснится завтра, сейчас ей почему-то хотелось стать опорой для Тиберия, которому обычно не на кого было рассчитывать. Он всегда был таким, сильным, славным малым, с отличным чувством юмора, которое не раз его спасало от тяжелых будней. Его фантазии могли позавидовать даже самые именитые писатели, у него был замечательны голос - он пел настолько хорошо, что одно время задумывался о музыкальной карьере.
- Нет, отец дома, - услышав это, Генри невольно обернулась на входную дверь. - Я не думаю, что тебе следует...
Он не договорил. Доран появился на пороге и замер точно так же, как замерла на террасе его дочь. Он явно не ожидал её здесь увидеть.
- Привет, - хмыкнул он с кривой улыбкой и закрыл за собой дверь. На Тиберия он не смотрел, лишь проводил странным взглядом наспех потушенную в пепельнице сигарету. - Тебя мать зовет, - мужчина кивнул в сторону дома, Тиберий же глянул на Генри и в этом взгляде она невольно уловила сожаление. - Ничего, Тиб, потом поболтаем, - Генриетта улыбнулась брату, стараясь придать улыбке искреннюю нежность.
- Зачем пришла? - когда за братом закрылась дверь, Доран подошел ближе. Он не смотрел на свою дочь, его взгляд был устремлен куда-то в темноту сумерек. Генри же смотрела вниз, себе под ноги, в кармане она то и дело теребила уголок блокнота, который, кажется, истрепался уже в труху. - К матери.
- Тиберий справится. Да и ей... немного осталось, - циничный тон отца заставил девушку вскинуться. Она развернулась к мужчине, едва удерживая в себе все те колкие слова, которые так долго хотела ему сказать. - Да как ты можешь... - прошептала она. Голос сел от злости, от боли, от бессердечности отца. - Я? - хмыкнул он, - Это ты нас бросила, поверила Джону, который тебе никто, и улизнула в свою Америку... - Не смей, не смей так говорить о Джоне! - не выдержала, практически выкрикнула она и осеклась. - Ха, - только и слетело с его губ, - Конечно. Если ты не забыла, это он тебя отправил на то задание, он врал тебе, вынуждая поступать неправильно...
Генриетте захотелось заткнуть уши, исчезнуть, лишь бы не слышать этот бред. Это ведь он, он сам её заставил выполнить то задание до конца. Знал ведь, какой ценой. Знал, чего это ей стоило. Знал, что поступает неправильно, незаконно и всё равно давил, давил, давил на неё!
- Джон - моя семья, - сдавленно проговорила она, - Джон, а не ты. Не смей даже говорить о нём. Всё, что случилось, случилось из-за тебя и твоего эго... получил повышение? На сломанной карьере Доу, на костях и крови Маркуса...
Ох, зря она сказала это, зря. Доран вспылил. Он резко схватил дочь за плечо и как следует тряхнул. - Шлюха, - выплюнул он в её лицо, а следом - пощечину. - Никто не заставлял тебя с ним спать, милая. Надо было не раздвигать ноги перед ним и тогда всё было бы хорошо!
Два года. Целых два года ненависти к Дорану изменили её. Из испуганной малышки, заглядывающей ему в рот, верящей каждому его слову, она превратилась в ледяную статую, готовую дать ему отпор. И она дала - она последовала примеру отца, замахнулась и врезала ему в челюсть, но не ладонью, а кулаком. Конечно, этот удар был во много раз слабее, чем его, но он его отрезвил и, кажется, позабавил. Доран отпустил плечо Генриетты и усмехнулся, потирая скулу. - Отрастила шипы, да? В своей этой Америке... замуж вышла. Ха, познакомишь с муженьком? Он, кстати, знает, что ты за член готова была едва ли не родину продать? Знает, что ты трахалась с преступником? Проваливай, Генри, и чтобы я больше тебя не видел... раз и семья у тебя теперь другая, и кулаки чешутся об отцовскую челюсть.
- Ты мне не отец, - на удивление спокойно сказала она ему, -  Ты даже ненависти моей не достоин.

Она сорвалась с места и через несколько шагов трансгрессировала к маяку. Его слова колом стояли в её сознании, пронзали душу, рвали сердце до крови. Да как он смел вообще говорить о Маркусе, о Джоне, оскорблять их и унижать в её глазах?! Генриетта была в ярости. Когда она очутилась среди холодного, влажного, соленого воздуха, полного брызг, она едва не задохнулась от нахлынувших на неё чувств. В глубине души она надеялась, что попадет сюда первой, но в маленьком окошке уже горел свет. Маркус был на месте, а она была совершенно не готова объяснять, откуда на её скуле, судя по ноющей боли, красуется желто-синий след удара. Девушка наклонилась, подобрала гладкий холодный камень и приложила к щеке, зашипела от контраста температур, от болезненности ощущений. Но она не могла так стоять весь вечер, к сожалению. Кое-как пригладив волосы так, чтобы не видно было скулу, выбросив камень, девушка поправила пальто и подошла к двери.
- Привет, -  улыбка появляется сама собой. Она протягивает к мужчине руки, обнимает его, наслаждаясь таким желанным теплом. Утыкается носом в его грудь, тянет в легкие его запах и он отгоняет от неё все плохие мысли, настроение улучшается, обиды забываются. Маркус, её Маркус, её опора, её защита, ее жизнь.
- Я тоже скучала, - шепчет она с улыбкой,  - Можем и там, - соглашается Генри. Она уже думала об этом. Но боялась. Неужели он хранил её вещи? Не выкинул, не сжег, а хранил... Она немного растерянно поднимает на него взгляд, чувствует дыхание на её губах и пропускает момент, когда Маркус убирает прядь с её щеки. Девушка невольно отклоняется, расслабляет объятия и в итоге вовсе делает шаг в сторону. - Ммм... Джон? Как ты его назвал? - она рассмеялась немного наиграно, сняла пальто, повесила на спинку стула, подмечая бутылку вина на столе, - Всё в порядке, я в твоём распоряжении до утра.
Девушка проходит по комнате, останавливается у камина. Вновь возвращая волосы к лицу, в глубине души надеясь, что Скаррс ничего не успел заметить, она протягивает руки к огню. - Он не знает о... нас. Я сказала ему, что мы всё уладили, но решили быть не вместе. Думаю, я поступила верно, пускай не знает хотя бы какое-то время, - она смотрит на всполохи в камине, чувствует, как отогреваются её ладони, - Я была дома. Моя мать.. больна и мой брат за ней.. присматривает, - она тщательно подбирала слова, стараясь не упоминать слово "умирает". - Никто не в курсе, что я знаю, что ты жив. Никто это в смысле Доран. И лучше, чтобы он и дальше об этом не знал. Насколько я знаю, аврорат от тебя отстал? - быстрый взгляд в сторону Маркуса и легкая улыбка, - Это хорошо, это очень хорошо.

Эгоистка
Генриетта на мгновение прикрывает глаза. И всё же после всего, что случилось с ней в доме отца, ей не стоило сюда приходить. Наивно было полагать, что синяк на щеке останется незамеченным. Маркус всегда тонко чувствовал её, мог угадать её мысли, всегда предсказывал её чувства, и вот сейчас тоже проявил чудеса проницательности, ощутив, что с ней что-то не так. Генри крайне не хотелось поднимать эту тему в принципе, особенно, сейчас, когда, казалось бы, в жизни Маркуса всё хорошо. Доран будто бы отстал от него, хотя... это было странно. Он так неистово желал посадить его, а еще лучше - уничтожить, хоть это было бы и не совсем легально, а теперь, когда Скаррс на свободе, не предпринимает ничего, будто отпустил и забыл. Это было странно и до Генри только сейчас дошло, что это всё не просто так. Его реакция, тон, удар - Доран реально вышел из себя, стоило дочери произнести имя Маркуса. Значило ли это, что он просто зол на него? Или в его голове находился в разработке очередной мерзкий план? Так или иначе хорошо, что он не знает, что они вновь вместе. Любой план можно нарушить неожиданно введенной переменной, коей и будет являться Генриетта.
Податливо развернувшись к мужчине, она опускает взгляд вниз, наклоняет голову, подставляя под нежной касание. Его вопросы звучат резко, жестко, но Одли чувствует, как все его тело напрягается, словно струна. - Маркус... - шепчет она, качая головой, когда он делает единственное верное предположение. Если она признается, то что изменится? Ярость Скаррса вновь сведет его в тюрьму, если не глубже - в могилу.
- Стой, куда мы.. - от его резкой перемены в настроении становится не по себе. Что он задумал? Но спорить нет ни сил, ни времени, ни желания, Генриетта послушно принимает своё пальто, накидывает его на плечи и молчит. Куда бы он ни пошел, она пойдёт с ним. Вспышка трансгрессии меняет окружающий антураж. С неба совершенно неожиданно льёт ледяная вода, девушка ежится от холода, натягивает пальто повыше и оглядывается. Слишком темно вокруг, чтобы узнать это место сразу, но сердце безошибочно ёкает - это дом Скаррса. Тот самый, где она, они были счастливы, где замирало сердце, где были самые нежные поцелуи и самые страстные ночи. Она бежит внутрь дома, желая спастись от дождя, по тем самым ступенькам, на которых они впервые поцеловались. Целую вечность назад - от этого что-то обрывается внутри с грохотом катится вниз по спирали. Боже, сколько они потеряли времени. И сколько всего разрушили, неужели им удастся восстановить всё обратно? Генриетта проходит внутрь дома до самой гостиной, останавливается посреди комнаты и жадно впитывает в себя всю обстановку вокруг. Всё так, как она помнит, так, как много раз являлось ей во снах. Никогда еще она не ощущала себя настолько дома, как тут.
- Спасибо, - с улыбкой она принимает плед, перед этим успев скинуть с плеч влажное пальто. Пока мужчина отходил, она поднесла край пледа к лицу, уткнулась в него и полной грудью вдохнула запах. Внутри словно сигнальные огоньки зажглись воспоминания, даже те, которые, казалось, были утрачены навсегда. Генриетта мечтательно улыбнулась и обняла себя за плечи. Дурочка, она так боялась сюда возвращаться, думая, что найдёт здесь для себя лишь выжженную пустыню, носящую её имя, а теперь она точно знает - этот дом помнит её, в каждой мелочи, в каждой детали, и если бы он обладал сознанием, то непременно выразил бы свою радость от её возвращения.
- Не болит, всё в порядке, - она пытается мягко напомнить ему, что уже не маленькая, что вообще-то мракоборец, а для них подобные травмы пустяки, но видя как он искренне заботится о ней, как боится причинить ей боль, даже промокая синяк ваткой с зельем, на её губах невольно проступает улыбка. Если ему так хочется, то пускай. Когда она думала, что потеряла его, очень долго себя корила за многие вещи: где-то что-то не сказала, где-то ответила не так, где-то отвернулась тогда, когда отворачиваться не стоило. Она искала в своих прошлых поступках ошибки и, конечно, находила их, ведь нельзя быть всегда "достаточной", нельзя всё и всегда делать только правильно. Но как ей хотелось многое исправить, чтобы Маркус всегда помнил о ней только хорошее, чтобы всегда, в каждую секунду своей жизни помнил, что она - его и она его любит.
- Ничего особенного, - её руки лежат на его спине, пальцы мягко перебирают ткань рубашки. Маркус был невероятно хорош в них, без них - еще лучше. Всполохи огня в камине отражались на его лице, в его глазах, образуя причудливые тени и узоры. Как завороженная, девушка смотрела на него и всё никак не могла налюбоваться. - Когда тебя арестовали, - её голос был тихим, медленным, Генри постепенно погружалась в пучину воспоминаний, от которых было совсем не комфортно, но объятия Маркуса придавали ей сил, - Джон помог мне перевестись в Америку. На то было много причин: и страх мести твоих братьев, - легкая улыбка, - И страх за то, что Доран не остановится и будет продолжать мучить меня... Я никогда не понимала, почему он это делает? Потому что я - девочка? Потому что, будучи ребенком, так любила его? Я ведь и аврором стала лишь бы угодить ему. У меня три старших брата: Селестен, Оливер и Тиберий. Селестен Одли - аврор, Оливер - магозоолог, сейчас он где-то на Гебридах. Тиб служит в Министерстве, он... ближе ко мне, чем все остальные. Сегодня, когда я шла к маме, меня встретил как раз он.
Генриетта выпуталась из рук Маркуса, поплотнее натянула на плечи плед и отошла к дивану. Опустившись в него, она поджала под себя ноги и поманила Скаррса к себе.
- Иди ко мне, - и когда он сел рядом, Генри положила голову ему на колени, прижалась щекой к плотной ткани брюк, - Я тогда уехала резко, у меня не было времени даже подумать толком. Хотя, мне кажется, что я просто была в шоке от происходящего и не отдавала себе отчёт в том, что делала. Я и помню те дни плохо, обрывками... Помню, как просила Джона принести мне ту самую веревку Иуды, чтобы уйти к тебе, помню, как Фрэнсис, его жена, поила меня чаем в комнате их дочери, а потом - уже Министерство, кабинет отца и мои документы о переводе. Джон собрал их за меня, тогда то он и увидел тебя живым.. - ладошка девушка скользнула по его коленке вниз и вверх, - Дорану не понравился мой побег. Я, видимо, слишком неожиданно вышла из зоны его влияния. А теперь вернулась и он этим крайне не доволен. Он знает, что ты вышел на свободу, конечно знает. И про ненулевую вероятность нашей встречи тоже подозревает. Сегодня он попытался вновь опорочить имя Джона, который из-за него сломал свою карьеру, и твоё имя, Маркус, я просто не смогла смолчать, - Генриетта чуть повернула голову в его сторону и тихо рассмеялась, - Но можешь мной гордится - на его скуле наверняка уже красуется точно такой же синяк, ты же помнишь, что рука у меня тяжелая.
Конечно, поводов для радости было мало, да и тема была явно не для смеха, но Генриетте хотелось найти хотя бы что-то хорошее даже в этом дерьме. - Я люблю тебя, ты же знаешь? - выпутав руку из пледа, она поднесла её к его щеке, мягко очертила контур скулы, спустилась к губам, задевая их подушечками пальцев, - Почему ты простил меня? Почему не сжег мои вещи, как и память обо мне? О чём ты думал, как ты жил эти годы?
Вопросы, которые так и крутились в её голове, наконец, вырвались наружу. Наверное, у них сегодня был такой вечер - откровенный, теплый, близкий.

Генриетта не знала, что хотела услышать от него. Вопросы, что крутились в её голове с тех пор, когда она рассказала ему правду, молотом били по сердцу, выбивая из него пульс. Маркус всегда казался ей таким сильным, таким независимым и свободолюбивым; человеком, который вычеркивает людей из своей жизни одним лишь росчерком пера. Да, он не знал всей подоплёки её поступка, а потому считал ей предательницей, обманом заставившей его полюбить, довериться. Так почему он тогда так бережно хранил о ней память? Неужели всё то, что она сделала, пускай и вопреки своим чувствам, не смогло перевернуть его мир вверх ногами, вытряхивая Генриетту, словно из кармана - мусор, прочь. Она боялась, видит Мерлин, она боялась, встретив его у Джекилла, что найдёт в его глазах отчуждение, безразличие - предательство нельзя простить и забыть, оно красной нитью перевязывает любой кровоток к чувствам, иссушая их. Потом, когда первый шок от внезапного открытия прошел, для неё вдруг стало важным совершенно другое: он никогда не сможет её простить, да, но он жив. Не об этом ли она молилась долгими тёмными ночами? НЕ это ли просила у бога, храня в себе толику надежды. Жив, он здесь, он рядом, не с ней, а, быть может, с кем-то еще, но он... жив. И теряют всякий смысл её поступки, её мысли, её побег с этого проклятого острова. Она могла бы остаться, зная, что никогда не заслужит больше его внимания, она бы не просила, не умоляла его взглянуть на неё снова так же, как он смотрел на неё, начиная с момента их знакомства - особенно, нежно, вытаскивая из глубин её души все самые яркие эмоции, какие только мог найти. Генри оставила бы его в покое, давая возможность прожить эту жизнь так, как он бы захотел, без неё. Но Маркус любил её, помня о ней на протяжении всех этих лет. Мерлин всемогущий, если бы она только знала, если бы только смогла узнать, она бы не оставила его, она бы разрушила прочные каменные стены этой гребанной тюрьмы, но достала его оттуда, а если бы и нет - осталась бы ждать и никогда, ни при каких обстоятельствах, не посмотрела бы на кого-нибудь ещё. Она ведь всегда принадлежала только ему, всей душой и телом, всеми своими силами, до крупицы - только его, только для него, только ему.
Она видит, как его глаза заволок призрак тяжелых воспоминаний. Она даже и представить не может, насколько ему тяжело дался год в тюрьме. Насколько его жизнь была похожа на ад - в одиночестве наедине только лишь со своими воспоминаниями. Генриетта не знала, каково ему было там, но разделяла его чувства - она тоже была в своей собственной тюрьме, из кожи и костей, наполненной одними сожалениями, чувством вины, страхом, потерянной навсегда любовью. Интересно, Теодор видел ли это в ней? Знал ли, чувствовал, как она страдает внутри? Как рвётся на кусочки её душа, день за днем, обрывок за обрывком? Генри не знала, зачем позволила ему войти в её жизнь. Не понимала, почему вдруг нашла в нём какое-то облегчение. Теодор был замечательным человеком, но абсолютно чужим, он не был Маркусом, никогда не возрождал в ней глубинные эмоции, которые дрожью пронзали её тело каждый раз, когда их взгляды соприкасались. Тео просто был рядом, принял для себя этот постриг, позволял ей переживать эту боль и не трогал её. Она ведь никогда ему не говорила, что любит его, потому что просто не могла полюбить в равной степени двоих - Маркус занимал всё место в её сердце и даже его смерть не смогла что-либо исправить. Сейчас её брак казался ошибкой, но Одли знала, как его исправить. Тео поймёт, обязательно поймёт и отпустит её, и она скажет Маркусу обо всем просто чуть позже, когда точно будет знать, что их жизнь, завершив все колебания, придёт в норму. Их ждала целая вечность вместе, эта жизнь и, возможно, все последующие, если верить теориям реинкарнации, а Генриетта верила - ста лет просто недостаточно, чтобы вместить всю любовь к этому человеку, ей нужно еще столько же если не больше в разы, чтобы вдоволь надышаться им.

Она его понимала. Слушала его речь и чувствовала его эмоции как свои собственные. Ему было страшно потерять память о ней, как единственное, что у него осталось, а ей было страшно отпустить сны о нём, растерять физическую память о его прикосновениях и поцелуях. Ей так его не хватало, что от осознания этого сжималось горло, не давай вымолвить и звука. В глазах неприятно защипало, слезы подобрались к уголкам, готовые сорваться вниз, но девушка сморгнула их и улыбнулась - больше нет поводов для них, нет тоски и печали, в их сказке вдруг вырвали последние несколько страниц, оставив финал открытым, а подоплёку к нему - хорошей. Генри поднимается и садится на его колени к нему лицом. Ей становится жарко, пылающее чувствами тело льнёт к Маркусу, как к спасителю. Её ладони ложатся на сильные плечи, оглаживают их, собирая под пальцами мелкие волны ткани. Их лица так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах. От его шепота, от слов, которые срываются с его губ, начинает кружиться голова. Девушка прикрывает глаза, скользит ладонями вверх по шее, настигает его лица. Поцелуй расползается по коже сладким, липким сиропом, он тягучий, пряный, желанный. Генриетта забывает как дышать, знает лишь то, что ей просто жизненно необходимо целовать его, обнимать, быть рядом. Сейчас он - её кислород.
- Понимаю, - легко улыбаясь, она горячо выдыхает и касается кончиком языка контура его нижней губы, - И только на это и рассчитываю. Я уже твоя, и только лишь твоя, Маркус. Мне и жизни не хватит, чтобы отдать тебе всю мою любовь, придется находить тебя и в следующих. В десятках, в сотнях следующих жизней я всё ровно буду принадлежать тебе, вся моя любовь, моя нежность, моя страсть - тебе, - этим огнем она горела и сейчас. Отпустив его лицо из объятий прохладных ладоней, она скользнула к вороту его рубашки, медленно высвободила почти все пуговицы, те, до которых только смогла дотянуться, распахнула ткань, укладывая её на две стороны. Генриетта отстранилась, опуская взгляд вниз, наслаждаясь тем, какой Маркус был красивый, вкусный, желанный. Её дыхание стало прерывистым, поверхностным, сердце стучало гулко - так было каждый раз вэтой непосредственной близости. Тонкий пальчик аккуратно провел линию по его шее, там, где пульсировала жилка, затем по ключице к плечу и обратно, а уже потом - по солнечному сплетению и вниз к линии ремня. Теряя над собой любой контроль, она прошептала сдавленно из-за охватившего её желания: - Я не хочу больше быть без тебя, жить без тебя. Обнимай меня, целуй и никогда не останавливайся.
Генриетта подалась вперед и настигла его губы горячим поцелуем. Она вкладывала в него всё, даже слезы от счастья, которые неожиданно каплей за каплей полились из её глаз. В душе, наконец, был блаженный покой, пульсирующий лишь одной мыслью: "я люблю тебя, я всегда буду любить"

И ты обнимешь
Как будто в фильме
Вдали последний вагон метро
Я засыпаю в пустой квартире
Я засыпаю под голос твой

Час, два, три - для Генриетты они сливаются в одну сладкую, невероятно желанную массу. Она размазывается по ночи густой красной гуашью, тянется следом за движениями звезд на небе, оповещая тем самым, что с наступлением утра она исчезнет. Генри ловит губами каждый его выдох, каждый стон или утробный, хищный рык, понимая, что и сама не может более хранить молчание, не может быть тихой или вовсе безмолвной. Она выкрикивает его имя - всё чаще и чаще, нашептывает его - горячее и горячее, хватаясь обрывками сознания за один единственный маяк, подсвеченный в эту ночь в его глазах. Мир меркнет где-то между раем и адом, между жизнью и смертью - девушка отпускает себя, отпускает душу в свободное парение, чувствует, как волнами боли по телу растекается удовольствие. В висках бьётся одна единственная мысль о любви, губы дрожат от пережитого впечатления, но ей хочется еще и еще, не даром же она просила не останавливаться. И Маркус, словно прочтя в отражении всполохов огня в её глазах все её желания, до самого утра не отпускает её, превращает эту ночь, день, да и всю её жизнь, в одну большую, пульсирующую алым, любовь. Сколько раз она прошептала это слово в полном исступлении, в беспамятстве от даримых Маркусом ощущений. Сколько раз она умирала в его руках и воскресала вновь, забывая себя, забывая всю свою прошлую жизнь - сейчас её не существовало, да и потом тоже не будет, ведь всё, что происходило между ними сначала на ковре у камина, затем в спальне, было настоящей точкой невозврата. Генриетта знала и без этого, что жить без Маркуса просто не сможет, но эта ночь лишний раз доказала ей это - они одно целое, и просто чудо, что за два года, что она провела в компании мертвеца, она сама не превратилась в оживший труп.

Ей не хотелось, чтобы грядущий день наступал серым рассветом, но ход времени нельзя остановить - ленивое солнце рассеяло мрак ночи,  тактично намекая, что день вот-вот начнется. Генриетта уснула в объятиях Скаррса, чувствуя как всё её тело ломит от усталости, но ни капли не жалела об этом. Все её мечты вдруг ожили за одну ночь, спустились на неё буквально с небес и обещали остаться. Мысль о том, что так будет теперь всегда, казалась нереальной, поддельной, но чем горячее были поцелуи мужчины, тем сильнее хотелось в это верить. Ничто не бывает навсегда, да, но они очень постараются, чтобы это продолжалось как можно дольше.
Ей ничего не снилось. Свет в её глазах просто померк, а потом включился. Генриетта, еще в полудреме, скользнула рукой по другой половине кровати и, не найдя там никакого присутствия, резко приподнялась на локте. В доме было тихо - прислушавшись, она услышала только стук дождя и легкий шелест ветра в дымоходе. Маркуса не было. Это маленькая месть за тот раз? Когда Генри, не разбудив его, исчезла из маяка? Что ж, имеет право. Девушка откинулась на кровать обратно, подтянула одеяло к подбородку и улыбнулась, прикусывая губу. События ночи скользящими перед глазами образами прокручивались в голове как фильм. Генри сейчас было хорошо, воистину прекрасно. Она потянулась, подмечая, что её тело успело отдохнуть за тот промежуток сна, который ему выпал. Часы показывали уже почти двенадцать - самое время, чтобы задуматься о том, что Доу наверняка её казнит, стоит ей заявиться домой. Но это будет потом, не сейчас - сейчас её ждал горячий душ, рубашка Маркуса, пропитанная ароматом его духов, и чёрный, крепкий кофе, сваренный уже по привычке.
Его дом был для неё знакомым и родным. За два года здесь ничего не изменилось - дом будто замер, не зная, как ему дальше жить в полной изоляции от тех людей, которые его когда-то населяли. Видимо, и сам Маркус не стремился здесь что-то менять. Неужели он ждал её? Неужели что-то в нём верило в её возвращение? Сожаление о годах разлуки вновь ударило под дых, но Генриетта, упрямо тряхнув головой, не дала этой мысли испортить ей настроение. Да, они потеряли время, но сколько его будет у них впереди? Не сосчитать. Записка Маркуса обнаружилась уже после того, как Генри, сварив себе кофе, решила с ним на пару уютно устроиться в гостиной в кресле у камина. Она пробежалась глазами по его размашистому почерку, перечитала  пару раз и улыбнулась. Если бы не необходимость скрывать их отношения от всех и Доу в частности, она бы не уходила отсюда. Она бы дождалась Маркуса, приготовив ему ужин, почитала бы вместе с ним книгу или прогулялась бы вокруг озера... Все эти действия раньше были такими привычными для неё, теперь же остались лишь приятными воспоминаниями. Они делали так раньше. Но ничто не мешает им делать так снова.
Допив кофе, Генри глянула на часы и вздохнула - кажется, необходимость явиться домой была выше, чем пожелание Маркуса относительно её вещей. Она сделает это позже. Быстрый горячий душ, смена одежды, беглый взгляд на себя в зеркало - от синяка не осталось и следа, действительно. Она провела кончиками пальцев по своей щеке, придирчиво осмотрела следы страстных поцелуев на своей шее и тихо рассмеялась. Ладно, Джон не такой уж и наблюдательный, главное, добраться до своей комнаты и обработать всё нужным зельем. А еще желательно так широко не улыбаться, учитывая, что она говорила, что останется ночевать дома у матери. Воспоминания о разговоре с Дораном постепенно смыли с лица девушки хорошее настроение. Его удар, его слова, его взгляд - всё буквально вопило в нём о том, насколько сильно он ненавидел Маркуса, и её, видимо, тоже. Едва ли он всё это говорил в пустую, словно стрелял в воздух - Доран никогда не был треплом, а это значило, что совсем скоро он попытается сделать что-то в отношении Скаррса - Генри ощущала это каким-то седьмым чувством. И что бы ни произошло, они встретят это вместе - фактор, который Одли просто не смог бы учесть.

- Ты где была? - Джон встретил Генриетту у порога, словно заранее знал, что она трансгрессирует именно сюда и именно в эту секунду. На самом деле так просто получилось - он шел на кухню за чаем и очередной порцией сэндвича, что Фрэн приготовила на завтрак для Генриетты.
- Я же предупреждала, что буду у матери, - Генри задумчиво проследила за Джоном, прошлась за ним на кухню. Она была жутко голодна, поэтому при виде того, как Доу надкусывает последний сэндвич на тарелке, показательно надула губы в грустной мине. - Вот ты гад.
- А надо было приходить раньше, - с набитым ртом проговорил мужчина, хлебнул горячий чай из чашки и поморщился - обжог язык, - Как там Ливия?
Генриетта села на стул и сложила руки на столе перед собой. - Нормально, - бросила она неохотно и отвернулась к окну. Вспоминать её визит в поместье Одли было противно, а еще было ужасно жалко Тиберия, который явно был и сам недоволен происходящим. Он был старше её, сильнее, но и это не смогло его уберечь от Дорана - он стал буквально заложником своей семьи.
- Что-то произошло? - от взгляда Джона не скрылась перемена настроения девушки. Она покачала головой, не желая об этом разговаривать, но потом не выдержала, проговорила на одном лишь дыхании: - Доран там был.
Джон перестал жевать, медленно отложил еду обратно на тарелку, отряхнул руки и опустился на стул напротив. - И... как?
Генри молчала. Она ковыряла пальчиком пятно от какого-то зелья на скатерти, то сводя брови к переносице, хмурясь, то поджимая губы до тонкой напряженной полоски. Она не знала, стоит ли Джону знать это, его реакция могла быть... неожиданной и фатальной.
- Поговорили, - наконец, произнесла она, почувствовав, как взгляд бывшего наставника стал до невозможности тяжелым, - Мне кажется, тот факт, что Скаррс на свободе, для него словно красная тряпка для быка. Он не остановится и сделает всё, чтобы исправить решение суда и вернуть его в Азкабан. Или свести в могилу. если более законным способов с ним разделаться не найдётся.
- Тебя это беспокоить не должно, - слишком твёрдом, слишком громко произнес он, что выдало в нём абсолютное согласие с её словами. Генриетта подняла на Доу взгляд, чуть наклонилась вперед, заглядывая в его темные глаза. - То есть я права, да? Ты что-то знаешь?
- Ничего я не знаю. Если ты не забыла, я ушел из аврората два года назад, - фыркнул он и поднялся - стул под ним скрипнул ножками по полу, - И у меня не осталось там настолько доверительных связей, чтобы спрашивать их о твоем отце.
Джон напряженно сунул руки в карманы растянутых домашних штанов и прошелся по маленькой кухоньке. Генри смотрела на мужчину и думала, что Доу слишком велик для этого дома, для этой кухни четыре на четыре метра. Фрэнсис была гораздо ниже его, хрупче.
- Ладно, - девушка махнула рукой и поднялась, - Как бы там ни было, нам сначала нужно найти картину. Патрик и Маркус зайдут за мной в семь, я, пожалуй, пойду подготовлюсь.
Доу задумчиво кивнул, словно и забыл о поручении Джекилла. Генри больше не стала завязывать разговор, молча вышла из кухни, нагло подхватив с собой тарелку с недоеденным сэндвичем, и пошла к себе.

- Ты такая красивая, Генри, - Дороти сидела на кровати, сложив ноги по-турецки и во все глаза смотрела на девушку, крутящуюся в данный момент перед зеркалом.
- Правда? А я вот всё сомневаюсь насчёт этого платья...
- И зря. Изумрудный тебе очень идет, - девочка улыбнулась отражению Генриетты, та улыбнулась в ответ. Она уже три раза волшебной палочкой изменила цвет вечернего платья, немного подкорректировала фасон, не в состоянии определиться хочет ли она идти на это мероприятие с таким декольте. Когда-то давно в её жизни было уже платье наподобие этого, и Маркус был недоволен. На сей раз платье на ней было более целомудренным, но что-то в нем её смущало..
- Причёска, я поняла, - Дороти поднялась на ноги прямо на кровати, поманила Генриетту к себе, заставляя развернуться спиной. - Может, поднимем их вот так? - Генри отрицательно покачала головой, когда маленькие девичье ладошки собрали её темные локоны в неаккуратный хвостик и подняли их к макушке. - Тогда вот так? - Дороти сместила волосы на одну сторону, перекинула их через плечо. Генри оценивающе окинула себя взглядом в отражении и вздохнула. - Нет, давай просто оставим их так, как они уже есть.
Дороти безразлично пожала плечами, отпустила её пряди и спрыгнула на пол. - Только учти, что мягкие волны сейчас уже не в моде.
Генри шутливо показала девчонке язык, провожая её взглядом. Дороти вышла, оставив её наедине с собственными переживаниями. Почему-то на сердце было не спокойно, она усиленно пыталась не думать об этом, перемещая фокус внимания, например, на то, что через пять минут за ней уже зайдут, а она еще не выбрала туфли. Но сердечко нет-нет, да неприятно ёкало.

Джон хмуро оглядывал двоих в черном у себя в гостиной. Ему категорически не нравился их благолепный настрой, он не разделял и поведение Фрэн - той поцеловали ручки и она уже расплылась, готовая простить им любые прегрешения.
- Не сомневаюсь, - буркнул он, сложив руки на груди. Еще бы они вернули её не в целости и сохранности - Доу еще умел пользоваться своей волшебной палочкой по назначению, да и рука у него была тяжелая, умеющая ломать чужие кости. Фрэнсис подошла к мужу, предусмотрительно ткнула в бок локотком - она как никто другой чувствовала заранее, когда градус мужа подбирался к точке кипения. - Успокойся, - шепнула она, - Генри спускается. Не порть ей вечер.
- Она вообще-то на дело идет, - Доу повернул голову к жене, - А не на свидание.
Фрэн посмотрела на мужа, как на идиота, но промолчала.
Генриетта спустилась быстро, понимая, что каждая минута промедления добавляла несколько седых волос в густую шевелюру Доу.
- Всем привет, - она легко поздоровалась со всеми, немного скованно улыбнулась Маркусу. а затем и Доу. Её так и подмывало что-нибудь сказать ему в духе школьницы, которую отпустили погулять в мальчиком, но вместо этого она ему подмигнула и одними губами проговорила: "не хмурься".
На Маркуса она старалась особо не смотреть - ей вполне хватило беглого взгляда еще на лестнице. Она по достоинству оценила и его внешний вид, и огонек, зажегшийся в его глазах при виде её. Она полностью разделяла его чувства, она тоже очень скучала по нему, и теперь в её груди сердце выстукивало неровный ритм, стоило Маркусу то ли намеренно, то ли случайно коснуться её оголенного плеча, когда он помогал ей с пальто.

Когда за всей троицей закрылась дверь, Фрэн щелкнула замком и обернулась на мужа.
- Ты это тоже заметил?
- Заметил что? - Доу устало, будто после десятикилометрового забега, опустился на диван. - Генриетта прекрасно выглядела, я даже не знал, что в её гардеробе есть такие вещи..
- Да я не о платье Генри, старый ты дурак, - перебив мужа, Фрэнсис подошла к нему, нависла тучей, - Ты видел, как он на неё смотрел? Это же оторопь берет..
- Поначитаешься своих романов, а потом тебе везде мерещится тайная любовь... - с усмешкой фыркнула Джон и поерзал, - Генри же сказала, что они порвали.
- Ой, - женщина села рядом с мужем и толкнула его в плечо, - это была сказка для тебя, а ты в неё поверил. Вместе они, Джон. И любят друг друга. У Генри тоже всё на лице было написано между прочим. Надо было просто не на её платье смотреть, а в глаза. Я тебе говорю - Маркус и Генриетта встречаются, зуб даю.
Доу скептически оглядел свою жену, отвернулся. Вообще, наверное, она была права - её интуиция еще никогда её не подводила. Но если она права, то... плохи дела.
- Надо написать Тео.
- Даже не вздумай! - взбеленилась Фрэнсис, что даже подпрыгнула на месте, - Она сама разберется! Не лезь. А если ты забыл, я тебе напомню, что твоё решение не говорить ей о Маркусе, сделало с её жизнью... между прочим, это ты виноват, что у нее теперь есть Теодор. Он хороший мальчик, но я думаю, мы должны дать Генриетте шанс делать то, что она хочет. Понял меня? В конечном счете, Маркус не такой уж и плохой тип, как ты о нём рассказывал.
Доу застонал: - Да тебе ручку поцеловали, а ты уже всё, ума лишилась. Он преступник, Фрэн! - Джон раздраженно всплеснул руками и поднялся. - Ладно, я тебя понял. Никому я писать не стану, но и её общение с Маркусом надо прекращать.
- Интересно, как ты будешь это делать, - его жена хмыкнула, потянулась за журналом на столике и раскрыла его. Это ясно дало понять Джону, что разговор окончен и споров по этому поводу больше не будет.

Генриетта не знала, что сейчас параллельно её путешествию за картиной происходит дома. Не знала, что поговорив с женой, Джон поднялся в их спальню, не сразу, но нашел чистый лист пергамента среди стопки каких-то записей, журналов, разрисованных фрагментов старых дел, а затем взял перо и, примостившись у широкого подоконника, аккуратно вывел: "Теодору Фонтейн..."
Генриетта не знала, что спустя какое-то время, довольно продолжительное, потому как Доу сложно давались слова, он перечитал написанное, поджав губы от досады, и сложил письмо два раза, сунул в карман. Ему хотелось отправить письмо сразу же, но помня слова Фрэнсис, он почему-то тянул время. Почему? Если Маркус ему совершенно не нравился, доверия не вызывал, а подмеченное женой поведение подтверждало её же догадку об их отношениях. Доу переживал за Генри, он волновался за неё, не желая больше ей повторения того, что она пережила. Вот именно - пережила, кое-как, со скрипом зубов и кровавыми слезами, но выжила. Без Маркуса, с Теодором. И вот этот момент беспокоил его больше всего - Тео, наконец, вывел Генриетту на уровень нормальной жизни, излечил, как ему казалось, её душу, любил её искренне и безропотно не ждал от неё взаимности. Джону думалось, что Маркус лишь всё испортит и лучше бы она, конечно, продолжала думать, что он погиб. Но случилось, как случилось, она узнала всю правду, а он... сукин сын, а! Неужели этого парня ничему жизнь не учит вообще? И на этом фоне Доу не казалась какой-то невероятно жестокой мысль о том, что Доран, имея свои мотивы, просто так от Скаррса не отстанет. Может, оно и к лучшему? Лишь бы Генриетта не пострадала - Доу этого не простит ни себе, ни другим.
Генриетта не знала, что соглашаясь прийти на этот вечер, она испортила не только настроение Джона, но и чужие планы. Не предполагала она и того, что сама будет не готова выйти в свет именно таким образом: в компании братьев Скаррс. Слова Маркуса, прозвучавшие так легко и даже как-то задорно, насмешливо, вовсе не показались Генриетте какой-то шуткой. Она напряженно посмотрела на вход в дом и сглотнула - наивная, какая же наивная, она то и не думала, что общество, в котором они невольно существовали, было филиалом серпентария, где слух или сплетня ценились больше, чем честность и доброта. Интересно, кому первому пришло в голову, что история Маркуса и Генри хороший повод для самоутверждения? Одно дело слыть официанткой, которая каким-то чудесным образом (понятно-каким) соблазнила своего начальника, а по совместительству самого завидного жениха теневой стороны магической Британии, а совсем другое - стать для него палачом, разрушить его судьбу, а потом заявиться вместе с ним на обозрение всех и каждого. Маркуса, кажется, это не заботило, зато Генриетту задевало знатно.
Едва успев зайти внутрь, девушка почувствовала, как множество острых взглядов, словно стрелы, метнулись к ней. От их пристального взора не спасешься и не укроешься, он оценивал и её платье, и украшения, и прическу. От взгляда не укрылось и то, как Генриетта изменилась за два года, только вот это изменение будет наверняка воспринято как добрый знак, и лишь Маркус и сама Генриетта будут знать, что на самом деле за этим скрывалось. Патрик молчал, улыбаясь своим собственным мыслям, может, ему тоже казалось это комичным - шепот вокруг, тревожные кивки в их сторону, зато Генри, из последних сил сохраняя спокойствие, безразлично смотрела вперед и толком ничего и не видела - она считала сначала до десяти, потом до пятидесяти, чтобы успокоиться, но потом пришел Маркус и сбил её. Протянутый бокал с шампанским едва не выскользнул из её рук - Кларисса. Генриетта заметно напряглась - о, она помнила эту женщину, помнила её пренебрежительный тон, её слова, её безразличие и отчуждение. Девушка выросла, казалось бы, из этих чувств, стала сильнее и независимее, но сегодняшний вечер всё же показал ей, что эта её слабость всё еще живет в ней и процветает. Боязнь чужого мнения и чужого влияния никуда не ушли, и даже близость Маркуса никак не могла это исправить, а скорее наоборот разжигала тревогу еще сильнее. Генриетта метнула быстрый взгляд на Патрика, затем посмотрела на Маркуса. Кларисса фонтанировала колкими замечаниями, буквально пожирала взглядом Маркуса, вспоминая о том, как ей с ним было хорошо, а Генриетта всё сильнее и сильнее сжимала в руке бокал с уже теплым напитком, не понимая, злиться ли она за то, что Скаррс трахал эту женщину, именно эту, а не какую-либо другую, ведь в таком случае ей было бы искренне безразлично, но не когда идет речь о Клариссе; либо за то, что она всем своим видом, всем своим тоном буквально сравнивает девушку с грязью, не достойную быть здесь. И как же хорошо, что Патрик из них двоих соображает быстрее, ликвидирует противную суку, перехватывая фокус её внимания. Генри провожает их взглядом, делает глоток игристого и морщится - теплое и сладкое. - Всё нормально, - отвечает она мужчине, когда тот обнимает её и ведет сквозь толпу. Она не станет говорить ему, как ей всё это не нравится, ведь по сути они действительно выполняли задание, играли по заранее составленному сценарию, а потому ей просто не за чем было жаловаться. Она уйдёт отсюда, когда с картиной будет покончено, и забудет это как страшный сон. А потом просто не будет ходить на подобные мероприятия, вот и всё. Для всех она должна оставаться в тени, никто не должен был знать, что они с Маркусом вместе, пока хотя бы планы Дорана на него не станут более или менее понятными.

Мелроуз. Девушка улыбнулась, подметив его замешательство - а вот это уже было приятно. - Генриетта, - говорит она ему, наблюдая, как сразу после приветствия тот хочет улизнуть, а Маркус ловит его в последний миг. Всё это выглядело забавно, но странно - одно дело, когда ты совсем не ожидаешь встретить человека и ты ему удивлен, другое, когда его появление путает все карты. И, кажется, последнее было как раз случаем Лорана. Девушка стоит чуть позади Маркуса, слушает спутанную речь Мелроуза, напряженным взглядом сканируя пространство вокруг них. Она проходилась глазами по лицам людей, стараясь подметить в них опасность. Сердце не зря надрывалось в панике, поведение Лорана это подтвердило. Что-то здесь было не так, что-то было неправильным, неукладывающимся в её голове. "Но ты уже — труп" - повисает в воздухе и Генриетта резко переводит взгляд на хозяина вечера. Но ты уже — труп - она слышала это много раз, и в последний именно этой фразой подписал себе приговор Майлз. Повар, что работал на Маркуса и на Маклаудов. Сейчас они прозябали в тюрьме, были вроде как обезврежены, но плечи Генри передернуло от коснувшегося их противного холодка страха.

Палочка в её руке была относительно новой. Её родную, самую первую, ту, что Генри купила в магазине Оливандера, отец разломал на верфи. Пришлось покупать новую, из того же дерева, с той же сердцевиной, но всё в ней выдавало её новизну, и отполированный блеск древка, и то, с каким замедлением она порой отбивает чьи-то атакующие заклинания. Мастера в МАКУСА говорили Генри, что палочка всё еще не привыкла до конца к ней, что пройдет еще немного времени и они обе подстроятся друг под друга и образуют прочный тандем. Но то самое время шло, а палочка всё никак не воспринимала приказы Генриетты со скоростью молнии - всегда оставалась проклятая секунда между словами заклинания и действием, за которую могло случиться всё что угодно. Даже сейчас, в относительной безопасности под опекой Маркуса, спускаясь в подвалы поместья, Генриетта не была уверена, что в случае чего её подросшего на тренировках мракоборцев мастерства хватит, чтобы вывести их обоих.
Эхо шагов задваивается, Генри поспешно оборачивается назад, но темнота за их спинами на позволяет увидеть, идёт ли за ними кто-то или нет. Она пытается напрячь слух, можно было бы даже помочь себе нужным заклинанием, но они уже пришли. Картина и впрямь оказалась у Мелроуза, и он, на удивление, был готов отдать её без боя. Он был явно напуган, постоянно оглядывался на дверь, а вместе с ним и Генриетта. Сомневаться было бессмысленно - в поместье Мелроуза была организована ловушка для Маркуса, только вопрос, кем и зачем, оставался открытым. Думать о том, что это Доран, очень не хотелось, да и учитывая последний с ним разговор, он бы не пожалел и её.
- Хорошо, - Генриетта открывает свою маленькую сумку, тянет её за края и та превращается в настоящий большой мешок. Девушка накидывает его на картину, словно футляр, снова сжимает края , уменьшая её обратно. Генриетта обернулась на дверной проем, Маркус уже взял в оборот Мелроуза. Какая же он сволочь всё таки, продажная шкура. Девушка поморщилась, тряхнула сумкой, закрывая её на застёжку в виде резного цветка и вернулась в коридор.
- Пойдём отсюда, - проговорила она торопливо Скаррсу, вздрагивая от грохота за спиной. Генри окинула Мелроуза строгим взглядом и усмехнулась: - Я больше не работаю на аврорат, Лоран, но ты - ходи теперь и оглядывайся. Тот, кому ты продал Маркуса придёт и за тобой, будь уверен.
Одли взмахнула волшебной палочкой одной рукой, другой же взяла Маркуса под руку и прошептала дезиллюминационное заклинание. Их фигуры постепенно растворились в окружающей обстановке, торопливые шаги зазвучали по коридору в сторону выхода.
- Кто-то попросил Лорана подстроить похищение, - шепнула Генри Маркусу, когда они вышли на первый этаж, - Может, в этом замешан и сам Джекилл, я не знаю. Но этот кто-то не учёл моего появления с тобой. Поэтому покушение не состоялось... Ты видишь Патрика? Нам надо его найти и поскорее убраться отсюда.
Они остановились такие же невидимые у колонны торжественного зала, в котором проходил прием. Генри посчитала нужным сохранить этот облик ровно до тех пор, пока они не покинут это проклятое во всех отношениях место.

Генриетта свободно выдыхает только тогда, когда , накинув на плечи пальто, оказывается на улице. Позади неё - шум праздника, гомон людей, который она видела впервые в жизни и не увидит скорее всего больше никогда. Они все ей были противны, потому что жили по каким-то своим правилам, выведенным задолго до них, но от этого не менее циничных и воистину эгоистичных. Для них они сами были центром их личной вселенной, всё должно было крутиться вокруг них, всё внимание должно было быть приковано только к ним, и если ты им вдруг становишься неугоден, то слетаешь с их орбиты так же быстро, как и попадает туда. В этом плане в Америке было проще, снобизм был присущ исключительно англичанам. Американцы любили устраивать праздники. на которых привечали абсолютно всех, и было неважно, богач ты или нищий, как церковная мышь, обладаешь ли ты даром или ты сквиб до мозга костей. Это Генриетте было близко по духу, ложилось к сердцу. Здесь же она чувствовала себя комфортно лишь на обочине подобной жизни.
Подняв голову вверх, девушка мысленно сосчитала до пяти, задержав дыхание, потом сделала вдох. Звездное небо было высоким, ярким, намекало, что скоро будет зима и далекую Землю больше не будет согревать свет далеких звезд, ни одной из них. Мысли постепенно приобретали ясность, заканчивали водить хороводы в её голове и выстраивались по порядку. Что мы имеем? Генриетта опустила взгляд вниз, посмотрела на сумочку - картину они нашли. Вернее, им её просто отдали, не ввязываясь с ними ни в ожесточенный бой, ни в спор. Хотя было бы забавно посмотреть, как Мелроуз оказывал им сопротивление... Девушка невольно улыбнулась, но тут же тряхнула головой, возвращая себе серьезность. Вообще, всё происходящее ужасно напрягало, до боли в висках. Им заказали найти картину. Почему Джекилл поручил это и им, и Скаррсам? Мальчики участвовали здесь по понятным причинам - они эту картину крали первый раз, значит, могли описать ситуацию вокруг неё более полно. Доу же был бывшим аврором, который ранее имел дело и с ворами, и с контрабандистами, поэтому вполне мог узнать чей-то почерк в этой краже. Генри помнила, что у Томаса в поместье были произведения искусства гораздо более дорогие и значимые, чем эта картина, но украли именно её, потому что именно с ней был так или иначе связан Маркус Скаррс... девушка тихо выругалась себе под нос и обернулась на парадный вход. Где их только носит? Маркус хоть и пообещал, что всё будет в порядке, завизировав эти слова поцелуем на её плече, но, кажется, он снова влип, и Генриетта не понимает, почему. Почему этой угрозы не было до их знакомства? Почему она появляется лишь тогда, когда появляется на горизонте Генриетта? Догадка есть и она ужасна. Если в этом напрямую замешан Доран, то ни у Генри, ни у Маркуса нет шансов. Время показало, что её отец не чурается и подлости, и хитрости, и нечестных методов. Как он только выбрал себе эту профессию? Изначально созданную для борьбы со злом. Ведь он сам - зло, яркий его представитель. Дело осложнялось еще и тем, что Доран слишком хорошо знал Генри, а еще, если на этом вечере были его подельники, да хоть сам Мелроуз, то это будет означать, что он в курсе их отношений, в курсе, что они вместе. Сердце пропустило удар - история повторяется, только Дорану теперь нечего терять. Собственно, как и Генриетте. Если ей понадобиться сдать собственного отца лишь бы защитить Маркуса от него, то она это сделает. О более серьезных методах ликвидации думать не хотелось, но... да, она и это сделать вполне себе сможет. Наконец, Патрик и Маркус выходят из дома - Генри улыбается им, радуясь, что за десяток минут с ними ничего не произошло. Перехватив сумочку покрепче, всё же в ней была дорогущая картина, девушка приобнимает Маркуса, кивает его брату в знак прощания и через мгновение оказывается у него дома.

- У него это на лице было написано, - Генриетта скидывает пальто, аккуратно кладет его на комод у входа, наблюдает, как Маркус снимает пиджак, заворачивает рукава, обнажая рисунки на руках, и что-то внутри неё вдруг замирает в моменте, так сладко, так сильно. Она счастлива. Да, вот в этот неподходящий миг, когда вокруг них снова сгущаются тучи, когда за её спиной очередная тайна, когда против них почти весь мир - она счастлива. Ей хочется рассказать ему об этом, но горло сдавливает спазм. Генри подходит к мужчине, обнимает его за плечи и прижимается щекой к его груди. Она слышит, как бьется его сердце, как шумит его дыхание - кажется, сейчас он по-доброму усмехается над ней и её внезапным приступом нежности. - Мелроуза подкупили, - шепчет она, продолжая стоять, обняв его, - Он должен был отвести тебя одного в подвал, а там бы он просто исчез, оставив тебя наедине с исполнителем. Но я испортила их планы, и они не рискнули убивать тебя вместе со мной.
Оставшийся час они посвятили друг другу и разговорам о чём угодно, но не о прошедшем вечере. Расслабленная из-за близости Скаррса, из-за терпкого вина в бокале, треска поленьев в камине, Генриетта совсем не хотела уходить. Видела, что Маркус тоже не хотел её отпускать, но они оба принимали правила игры, прописанные мистером Доу.
- После сегодняшнего дня, я думаю, он догадался, - Генри улыбается, на мгновение прикрывая глаза, когда мужская ладонь касается её щеки, - Или догадалась Фрэнсис и посвятила своего мужа в наши дела сердечные.
Он упоминает какие-либо причины, препятствующие раскрытию их тайны, и Одли специально пропускает этот вопрос мимо ушей, благо темп их разговора позволял это сделать. Тео, на самом деле, не был причиной, по которой она молчала о Маркусе. Её муж всё равно узнает о том, что любовь всей её жизни жив и здоров, и более того - рядом, просто... Генри так не хотела делать ему больно, что из последний сил прокручивала в голове предстоящий разговор, всё время подбирая менее уничтожительные слова. Они никак не находились, она отступала, потом возвращалась снова, и так повторялось много-много раз. Она увязала во лжи всё глубже и глубже, пора было уже что-нибудь предпринять, но Одли тянула время и наслаждалась жизнью, в которой всё просто - есть она, есть Маркус и есть их любовь. Сомнений не было - раз она пережила разлуку, мнимую смерть, то и новость о Теодоре переживет, но сердце Генриетты всё равно билось в беспокойстве, она ведь обещала больше ничего не скрывать от Скаррса, и сама своё обещание нарушила.

У порога дома Генриетта оборачивается. - Я тоже, - так же, одними губами, шепчет она, улыбаясь, уже слыша торопливые шаги за дверью, а затем и видя воочию их источник. Девушка ныряет в ярко освещенный прямоугольник дверного проема, тихо смеется на предложение Фрэнсис зайти - она всё таки невероятная женщина. Невероятная, мудрая и умная, раз сумела сложить один и один.
- И всё таки ты с ним встречаешься, - вместо "привет" или "как дела" говорит Джон, восседая в кресле. Он смотрел на Генриетту спокойно, но по напряженной, немного неестественной позе, она понимает, что ему стоит больших усилий не сорваться с места и не начать вышагивать кругами по комнате.
- Да, - просто и легко пожимает девушка плечами, - А тебе "отвратительно" за дедуктивные методы анализа, Джон. Это же было очевидно, - Генриетта снимает пальто, вешает его на крючок, потом подбрасывает сумочку в сторону Доу, - Лови. Там картина.
На последнем слове мужчина заметно расслабился и оживился одновременно. Он раскрыл застежку, потянул края в разные стороны и заглянул внутрь. - Да, картина, - констатировал он очевидное, чем вызвал у Генриетты легкое закатывание глаз, - Сейчас же напишу Джекиллу, а утром отдам...
- Нет пиши сейчас, - Генриетта останавливает бойкое расположение духа детектива и подходит к креслу, - Маркуса хотели убить на этом вечере.
Девушка рассказывает Доу всё до мельчайших подробностей, и про Мелроуза, и про шаги, про его фразу про труп. Джон слушает напряженно, Генри пока не понимает по его лицу, о чём он думает.
- Ладно, Генри, ты иди спать, - и видя разочарование в её глазах, поспешно добавляет, - Я завтра напишу кое-кому, разузнаю про недавно освобожденных. Заодно уточню про Маклаудов - у тех прямые счёты с Маркусом, так что Доран там мог быть и не причём...
- Маклауды не смогли бы придумать такой хитроумный план с картиной, - Генри отрицательно качает головой, бросает беглый взгляд на Фрэнсис и видит одобрение в её глазах, - Они бы просто подкараулили Маркуса у бара и снова пырнули его ножом. Здесь же хотели обставить всё так, словно это был несчастный случай или очередная попытка украсть картину - потом бы написали, что Маркуса задержали, но при попытке к бегству или во время сопротивления, убили.
Генриетта говорит и понимает, что мысли сами выстраиваются в логичное заключение: это всё подстроил Доран. Но Джон, видимо, в память о бывшем друге, до конца в это не верил. - Завтра я переночую у Маркуса. Не хочу оставлять его одного.
- Ты теперь будешь его телохранителем?! - не выдержал Доу, вспылил. Фрэн шикнула на него, но должного результата это не возымело. - Не шипи на меня, - фыркнул мужчина, - Ты не видишь, что всё опять повторяется? Только теперь её реально могут убить вслед за этим... Скаррсом.
- Джон, - осуждающе пробубнила его жена и посмотрела на в миг посеревшую Генри. - Если это Доран... - Да не Доран это! Не верю я! Чтобы спустя столько лет хранить обиду... - Не веришь? Спроси у него сам. Или кишка тонка?!
Теперь была очередь злиться Генри. Она вбежала вверх по лестнице к себе в комнату, закрылась там и плотно сомкнула веки, чтобы темнота сгустилась под ними и отпугнула навязчивые образы: темная улица, кровь на рубашке Маркуса, осколки стекла... она тогда чуть с ума не сошла от страха за него. И больше она такого точно не допустит.

Утром Генриетта первым делом отправила Маркусу письмо о том, что сегодня она остается у него и очень просит вернуться домой пораньше. Она уже напланировала себе приготовить ужин, открыть бутылку вина и дождаться Скаррса в каком-нибудь красивом платье, чтобы как можно скорее затем оказаться без него. День пролетел довольно быстро, в районе девяти вечера, достав из духовки мясо с овощами, Генриетта окинула взглядом накрытый стол и уселась на стул напротив. Всё было готово, дело оставалось за малым - дождаться Маркуса, который в ответном письме вроде как обещал ей быть дома не позже девяти. МАленькая стрелка часов коснулась заветной отметки, потом пошла чуть выше - мужчины не было. Генри сначала не переживала, потом начала нервно вышагивать по дому, то и дело выглядывая в окно. С ним что-то случилось или он просто заработался? Учитывая обстоятельства их нынешней жизни это могло быть равновероятно. И вот она вдруг слышит  - желанный звук шагов по деревянному настилу террасы, шелест входной двери... Генри выбегает в коридор с улыбкой и видит там совсем не Маркуса.
Строгий брючный костюм по фигуре ярко-красного цвета, в тон ему губы, рыжие локоны уложены за спиной. Улыбка Одли медленно тает, она обнимает себя неуверенно и кивает.
- А вы... - кто, хочет спросить она, но девушка, довольно откровенно её разглядывая, перебила, - А я Ева Ландау, - с усмешкой, нарочито открыто и громко. Она явно не рассчитывала здесь увидеть кого-то, кроме Маркуса. Ева проходит по коридору, останавливается напротив Одли и заглядывает ей через плечо.
- Меня зовут Генриетта.. - как бы стараясь встать между гостиной и Евой, Генри немного смещает корпус и нечаянно встречается с ней взглядом, - А я знаю, - Ландау улыбается, - Я адвокат Маркуса, который вытащил его из Азкабана, куда ты его, милая моя, как раз и упрятала.
Ева отодвигает Генриетту рукой в сторону, та, опешив, не сопротивляется, проходит следом, не сразу, но слышит голос Маркуса и выглядывает обратно в коридор. В её глазах растерянность, какое-то смущение, непонимание, что ей следует делать и как себя вести.
- Тут... - начинает она тихо, глядя в его глаза, - Ева.. адвокат. Мне, наверное, лучше уйти.

Она бы ушла, видит Мерлин, ушла бы, просто чтобы не ввязывать в то, к чему была морально не готова. Да, она понимала, что Маркус не святой и совсем не был обязан жить по заповедям всё это время, когда считал Генриетту предателем и отступником. Ждал он её, не ждал, любил или нет - неважно. Она видела, что сейчас Скаррс ей не врет, чувствовала его искренность и честность по отношению к себе и к их любви, поэтому как таковой ревности не испытывала. Но Ева была частью его жизни, в которой Генриетта обманом его затащила в Азкабан. Именно Ева спасла его, не Генри, от мучительной смерти в сырых стенах. Ева видела его потухший взгляд и добровольно стала его опорой, защитой от деструктивных мыслей и поступков. Пусть она и не говорила это Генри открыто, но и Одли была не дура - она всё прекрасно понимала сам.
- Ладно, - бросает она с лёгким вздохом, неохотно прижимаясь плечом к груди Маркуса. Он, кажется, не видит вовсе никакой проблемы в подобном столкновении, ведет себя так, будто ничего не случилось, а Генриетта никак не может отделаться от желания просто чисто по-женски психануть. Между ними двоими явно было что-то большее, чем работа, что-то такое, во что брюнетка никак не хотела вникать. Ева пришла сюда не для того, чтобы его в чём-то уличить и следующая фраза про то, что она что-то обнаружила, расставляет точки по своим местам. Генриетта смотрит на неё, ловит подмигивание, хмурится в ответ - Ландау была настоящей красоткой, но насколько она была прекрасна, настолько же и отталкивала. Громкая, дерзкая, активная - у Генри уже начинала болеть голова, хотя женщина еще не приступила к основной части своего рассказа!
Маркус держал её слишком крепко, будто в страхе, что она сбежит. Генриетте сейчас контактов не хотелось, а она всё никак не могла высвободиться из его объятий, поэтому со стороны могло показаться, что она просто упирается. Ей было некомфортно, но не с ним, а с ней, словно Ева отбирала у неё весь воздух, не давая сделать ни единого вдоха. - Не надо ничего... - она хочет сказать "объяснять", потому что и так догадалась, но Ева, видимо, испытывая тягу к садизму, озвучивает мысли Генри без особой заботы о её чувствах. Они спали, да и ежу понятно. Одли напряженно выдыхает и смотрит на Маркуса: ему не нравится этот разговор, ему... неудобно перед Генриеттой? Она бы могла свести это в шутку, успокоить его, что вовсе не задета таким признанием, но наличие этого рыжего адвоката в одной с ними комнате отбивает всякое желание развивать эту тему дальше. Она поговорит с ним потом, обязательно, снимет груз с души и всё простит, если ему понадобится прощение, но ведь тогда и ей придётся признаться в наличии мужа. И вот тогда серьезный разговор не заставит себя ждать.

Наконец, они усаживаются за стол. Генриетта даже немного рада, может занять руки салфеткой, пальцами перебирая складочки на ней. Она смотрела себе на колени, поникшая и вместе с этим хмурая, пыталась всё же уловить ту нить темы, с которой Ева к ним и пришла. Когда в воздухе повисает имя бывшего напарника отца, Генриетта вскидывает удивленные глаза на адвоката, затем медленно - на Маркуса. Голоса меркнут, в своём сознании она уже не здесь, а глубоко в прошлом. Дуэйн - лучший друг Дорана, хороший друг семьи. Он часто бывал у них, они втроем, он, Доран и Ливия, порой подолгу сидели на кухне что-то обсуждая, над чем-то смеясь. Генри была маленькой, а потом и вовсе переехала в Хогвартс, поэтому помнила этого мужчину смутно, его голос в памяти уже звучал будто из-под толщи воды, и лишь его ярко-голубые глаза всё так же пристально и чуть насмешливо смотрели на неё, словно говоря её имя. Генриетта. Да, это голос Дуэйна. Молодого, красивого, живого. Отец рядом с ним был совершенно иным человеком, это было то благословенное время, когда его строгость в достаточном количестве разбавлялась заботой о ней. Доран того времени умел шутить, умел смеяться, умел... любить? Возможно. А потом всё вдруг стало иначе. Мать написала ей в школу, что Гарланд погиб при исполнении, Генриетта выразила свои соболезнования, а когда вернулась домой на каникулы , то встретила уже совершенно иного отца. Серый, суровый взгляд, тонкая, властная линия губ, и мать, не смеющая сказать ему и слова.
- Дуэйн... - шепчет Генриетта и весь пласт осознания огромной трагедии сваливается на её плечи так, что она натурально вздрагивает, отбрасывает салфетку на стол и, упираясь в него локотками, роняет в раскрытые ладони голову. Доран знал, кто причастен к смерти его друга, знал всегда и всё это время искусно продумывал план мести. Он жил этой местью, не удивительно теперь, что только арест или смерть Маркуса смогли бы его успокоить. Ему было действительно плевать, причастен ли напрямую к его гибели Скаррс, плевать, что заклинание, со слов Евы, прошло мимо, а он просто сорвался вниз на камни. Гарланд погиб во время дуэли с Маркусом, а значит, кто виноват? Ответ очевиден.
Получается, что отец знал, к кому он посылает Генри. Более того, он это делал специально. Испытывал извращенное удовольствие, когда, узнав, что она влюблена к Скаррса, мучил её и браслетом, и выдуманной смертью. Теперь девушка понимала, что именно он думал в тот момент, чего конкретно добивался. Чтобы все, кому был дорог Маркус, страдали точно так же, как страдал он, лишившись родственной души.
- Мисс Ландау, - сдавленным голосом прошептала Генриетта, откашлялась и повторила вновь, - Ева, оставьте это дело. Не лезть больше к моему отцу, если не хотите нажить себе смертельного врага в его лице. Это, поверьте, не принесет Вам ничего хорошего.
Генриетта выпрямляется, её взгляд сосредоточен, суров, совсем как тогда в подвалах поместья Мелроуза. Только тогда опасность хоть и витала в воздухе, переносилась легче, чем сейчас.
- Получается, ты знал, что ко всем покушениям на тебя причастен Доран? - девушка слегка развернулась к Маркусу, - Раз попросил своего адвоката раскопать про него информацию. Почему ты не сказал этого мне? Почему я прихожу к тому же выводу отдельно от тебя, боясь его озвучить? Почему я должна пребывать в неведении в то время как тебе грозит смертельная угроза, носящая имя Дорана Одли? - Генри поднимается на ноги. Она в ярости. Она испугана до потери пульса и она злится, потому что Маркус ничегошеньки ей не рассказывал, будто она в его жизни так, не важнее всплеска воды от кинутого в неё камня. - Доран не остановится, ты хоть это понимаешь? Если ему ничего не стоило отправить свою дочь к тебе, зная, чем это скорее всего закончится, то он вполне может устранить любого со своего пути, пока будет до тебя добираться. Он придумает самый изощренный план, а ты и не догадаешься, что шагаешь прямиком в жерло вулкана, Маркус. Так было с картиной Джекилла. Так будет и потом.
Генриетта обняла себя за плечи и отошла к окну. Внутри неё всё ходило ходуном, мысли кричали и толкались в голове, заглушая голос разума. Её трясло. Хотелось тут же рвануть к отцу и разобраться во всём, но Генриетте было ясно, что он, узнав, что Маркус роет под него, только этого и ждёт.