Темнота за окном вторит темноте внутри её души. Генри почти не различает улицы, аккуратных кустов можжевельника вдоль дорожки, блеска озера чуть впереди. Она не видит ничего - только темноту, что сгущала свои краски всё сильнее и сильнее, протягивала свои ладони к ней, желая то ли забрать с собой, то ли окрасить и её тело в эту непроглядную чернь. Маркус не понимал, он её не слышал - Генриетта в этом не сомневалась. Еще бы - такие, как он не привыкли, когда за какое-то дело берется женщина и начинает перенимать бразды правления. Такие, как он, привыкли рассчитывать только на себя и свои силы. Он думает, что у него всё под контролем, что он всё видит, всё знает и всё слышит, но в этом - его главная ошибка. Генриетта слишком хорошо знала своего отца, примерно понимала, на что тот способен, и понимала так же то, что Скаррс даже близко не знает этого. Всё, что он видел - лишь верхушка айсберга. Да, Доран уже с порога начал играть по-крупному, но это лишь означало то, что дальше - больше. И если он нацелился мстить, то его месть поглотит их всех, и Маркуса, и Генри, не оставив после них и следа.
От прикосновения к её плечам Одли вздрагивает - она так погрузилась в свои мысли, что не услышала ни приближение Маркуса, ни уход Евы. Генриетта смотрит холодно, но не безразлично, а устало, скованно, грустно. В её взгляде, таком блестящем в свете огоньков под потолком, читалось бесконечное беспокойство о нём, а еще раздражение. Она слушала его слова, не пыталась перебить, хотя всё внутри неё буквально кричало и било в набат: как же ты ошибаешься, Скаррс, какой же ты наивный, Скаррс. Он был так расслаблен, так спокоен, покорно принимал такую судьбу, зная, что Доран сначала отнимет у него всё, до чего только сможет дотянуться, а потом и его жизнь. Ничего в этом забавного не было. И ничего в нём похожего на её отца не было. Генриетта держит бокал, сжимая его тонкую ножку в прохладных пальцах, слушает, как он убеждает ее, или себя, что всё будет хорошо. Идея приставить охрану к Джону кажется безумной, потому что Доу скорее укусит себя за локоть, чем поверит, что Доран и его захочет убрать с дороги. Сразу после гибели Дуэйна ему дали Джона, молодого, начинающего аврора. Генриетте казалось, что они неплохо ладят, по крайней мере особых споров за ними она не замечала, но теперь становилось понятно, что Доу с ним просто не спорил, поставил себя в роль нижнего и принимал все его распоряжения сродни приказам. Он никогда бы не смог заменить Одли Гарланда, даже если бы захотел.

- Я знаю, - чуть хмурясь, девушка отклоняется от легкого щелчка по носу, обходит мужчину и горько выдыхает. - Я не ревную тебя к Еве, Маркус. Я знаю, что ты любишь меня, и ты был волен делать со своей жизнью что угодно, потому что ... - Генри тупит взгляд в бокале, в ярко бордовой жидкости, которую затем выпивает до дна, думая, что та поможет прояснить разум, но нет. Вместе мнимого расслабления Генриетта получает порцию злости, - Потому что я поступила с тобой подло. Нет, Маркус, теперь ты меня послушай, - она жестом руки приостанавливает его протесты, - Как бы то ни было, каким бы мой отец не был подонком, я изначально знала, на что иду. Я сама согласилась на эту операцию, согласилась вклиниться в ряды сотрудников бара. Да, я не думала, что полюблю тебя, что это будет взаимно, что это станет всем для меня, - она распахнула объятия, всё еще держа бокал, затем опустила руки вдоль тела,  - Это не снимает с меня ответственности. Поэтому, Маркус, я не ревную тебя к ней.

Генриетта отходит к столу, неаккуратно ставит бокал на него и льнет ладонями к лицу. За гомоном голосов в голове ей всё никак не удается подобрать такие слова, которые смогут Скаррса хоть как-то переубедить, поставить на путь истинный. - Ты боишься за меня, а я боюсь за тебя. Я не виню тебя в смерти Дуэйна, мне вообще плевать на него -  я его и не помню почти. Но ты не понимаешь, что за человек мой отец. Он будет отгрызать от тебя по кусочку, пока не останется то, что всё еще сможет существовать в бесконечной боли, - Генриетта обернулась к Маркусу и горько усмехнулась, - Да, он теперь знает, что мы вместе. Но в этом есть и плюс: он просто не посмеет что-то сделать нам обоим. Он знает, что я стану защищать тебя так же, как и ты меня. Поэтому, прошу тебя, пожалуйста, - девушка сложила ладони на груди словно в молитве, - Не пренебрегай моей помощью. Я не беззащитна, Маркус, я аврор, это мой долг, моё желания, моя необходимость. По этой же причине Джону не нужна охрана, тем более что он скорее пошлет тебя в эротическое путешествие к драклу, чем согласится на это, уж прости, - её губы сложились в подобие бледной улыбки, - Но я его предупрежу. Утром. А ты пообещаешь мне, что дождёшься меня здесь, хорошо?
Одли подошла к мужчине, обняла его лицо ладонями и притянула к себе. - Я люблю тебя. Мы справимся. Вместе.

Страх потерять его снова застилает глаза, он заставляет её нутро холодеть и замирать, как только в голову проникают тщедушные мысли о его смерти. Генриетта поднимает глаза, видит его взгляд и поджимает губы. Да, она закончила. Тон режет сердце, проходясь по нему острой бритвой, его руки, такие горячие, мягко, но всё же бескомпромиссно отстраняют её. Что между ними происходит? Череда затишья сменяется бурей и со дна поднимаются их демоны. Порой Генри казалось, что она с ними успела сдружиться - они не покидали её ни на мгновение с тех самых пор, когда.... Да. Она помнит. Ей сложно забыть те дни, недели, месяцы, годы. Даже если она поставит между каждым воспоминанием твёрдую точку, она никуда от них не сбежит - чувство вины не позволит. Пройдут года, десятилетия, а Генриетта всегда, в каждую секунду своей жизни, глядя в глаза Маркуса, будет помнить - это она заставила пережить его то, что многие просто прекращают, размозжив голову о каменную кладку. Именно она разрушила его жизнь, унизила, сровняла с грязью. Пускай он её простил, и то - неизвестно какими только силами, зато она себя не простит никогда.

- Маркус... - шепчет она с сожалением, когда легкий поцелуй остается на её коже, а мужчина уходит в гостиную к камину. Она видела его колебание, понимала, что скорее всего он хочет уйти, чтобы избежать дальнейшего путешествия по острию ножа, но остается. Генриетта, если честно, чувствует себя неуютно. Она просто не знает, какой её поступок сейчас станет правильным. Подойти к нему? Взять пальто и трансгрессировать к дому Доу? Но тогда она оставит Маркуса наедине со своими мыслями, и она не знала, чем это может закончится. Более того, вполне возможно он нуждался в её присутствии больше, чем она сама нуждалась в его поддержке. Перед лицом смертельной опасности они вдруг взяли и... поссорились? Выбирая, чьи слова важнее и чья помощь нужнее? Кто сильнее и самостоятельнее, кто сможет защитить, а кто должен подчиниться. Генриетта медленно, нерешительно проследовала за Скаррсом и остановилась в дверях. Он был бледен - видимо, очередной приступ головной боли, с которым почему-то никто из них не хотел разбираться, а надо бы. Девушка прислоняется к дверному проему, щекой прижимается к прохладному дереву и смотрит на огонь. Его вопрос звучит как приговор - еще одно её неверно сказанное слово и их отношения будут перечёркнуты. Еще один повод и разразится скандал. Сегодня кто-то обязательно разобьёт чьё-то сердце, и Генриетта совсем не хотела выступать в этой роли.

- Ты не преступник для меня, Маркус, - глядя в его глаза прямо и открыто, девушка старается придать своему голосу мягкость в совокупности с непоколебимой уверенностью. - И никогда им не был. Ты мой парень, моя родная душа, моя любовь. И, конечно, ты засуживаешь знать правду, - секундная заминка, за которую Генриетта успевает подумать, что вот он - момент, который может всё разрушить или наоборот спасти. Она либо скажет ему всё сейчас, про мужа, про её жизнь в Нью-Йорке, либо снова промолчит и.. разберется сама. Да, она, пожалуй, поручит это себе - утром же или сейчас, если Маркус не захочет её видеть, отправит Теодору письмо, в котором попросит развод. Почему она не сделала этого раньше? Червячок сомнений пробороздил в её сердце настоящую дыру. За всеми событиями, что пришли в её жизнь вместе с Маркусом, Генриетта даже не задумывалась, что ту жизнь надо прекратить в короткие, сжатые сроки, что обманывая себя, она обманывает обоих, что было само по себе просто отвратительным поступком. Она изменяла Теодору с Маркусом, а Маркусу - с Теодором.

- Я не сказала тебе про отца, потому что мои слова не были подкреплены фактами. Я догадывалась, именно - догадывалась. Меня учили верить только достоверной информации. Поэтому я планировала после раскрытия дела с картиной обговорить всё с Джоном и, если понадобилось бы, с Дораном. Доу сейчас ищет недавно освобожденных из Азкабана, чья свобода стала бы хорошей ценой за определенного рода услугу. Ведь у Мелроуза нас явно преследовал не домой эльф, а наемники.  Маркус... - она отталкивается от стены, подходит к мужчина и садится перед ним на пол, ладони укладывая на его коленях. Она смотрит вновь в его глаза, пытаясь найти там хоть что-то, за что можно зацепиться. - Если не хочешь меня видеть, я уйду. Но утром приду снова. Я не хочу оставлять тебя одного, я не хочу оставаться без тебя. Если тебя не станет, я не смогу снова это пережить. Ты - самое важное, что есть в моей жизни, Маркус Скаррс. Я обещаю тебе, что с этого дня я больше ничего перед тобой не утаю, - она бросает мимолетный взгляд за его спиной - начало первого. Отлично. Сегодняшний день только настал и она успеет решить все вопросы с Теодором.

Она понимает, что своими поступками, словами, решениями ранит Маркуса, но ничего с этим поделать не может. Внутри у неё - рваная рана, не заживающая, наверное, с самого детства. Её так учили, её так воспитывали и другой жизни она не знает. Её судьба - исключительно её ответственность, и если ей что-то было нужно, она долна была добиваться это сама. Никто и никогда не приносил ей ничего на блюдечке, даже место аврора она заслужила семилетним персональным адом. Сейчас это казалось дикостью, скверной шуткой извращенного сумасшедшего, но тогда она натурально плакала, затем стирала грязной ладонью мокрые полосы на своих щеках и карабкалась дальше. Сейчас бы она так не стала делать, тогда же она не представляла для себя иной жизни. Встреча с Маркусом коренным образом изменило всё вокруг неё и её саму. Его любовь показала, что главная ценность  - это она сама, и совсем необязательно тянуть всё на своих плечах, если у тебя есть кто-то рядом, на кого можно положиться. Она не успела в полной мере усвоить эту истину за тот год, что они были вместе, потом же это показалось уязвимым решением. Она вновь была одна, теперь уже окончательно и бесповоротно, потому что единственного человека, которому она могла доверить себя, уже просто не было рядом. И как же жаль, что сегодняшний разговор вскрыл в их отношениях самое скверное: ни он, ни она так и не смогли до конца друг другу поверить несмотря на все попытки. Генриетта так и продолжала полагаться на себя саму, Маркус же видел в её решениях и поступках подвох. Это можно было бы исправить вновь приложенным к их ранам временем, которого у них снова не было. Потому что тайна Генриетты грозилась быть раскрытой буквально в ближайшие сутки, если она не успеет с ней сделать что-то. Сама. Вновь одна.
Девушка смотрит на Маркуса во все глаза, ловит его слова распахнутым сердцем, принимая ту боль, что они за собой тащили. - Я буду говорить с тобой, Маркус, - шепчет она, глотая его обиду, - Я буду с тобой.
И только с ним, навсегда. Тонкая полоса отчуждения между ними растаяла от прикосновения мужской ладони к её щеке. Генриетта улыбается, робко и нежно, поднимается, садится к нему на колени и снова, по сотому кругу, забывает как дышать - его губы накрывают её, как ловина, сходящая где-то вдали, руки ласкают горячую кожу, и все проблемы в миг испаряются, оставляя этих двоих наедине с собой и с собственным счастьем.

Утро могло бы показаться счастливым и наполненным радостью, если бы не съедающая её нутро мысль и предстоящем письме для Теодора. Она готовила завтрак, а в голове постоянно крутила возможные слова, формулировки, которые обязательно должны быть там. Генри отвечала Маркусу, нарезая помидор, быть может, несколько рассеянно, но убедительно. - Да, именно так, - смеется она тихо, - Буду хранить твоё тело исключительно для собственных потребностей.
Скудное солнце за окном рассеяло морок ночи и их прошлого разговора. Генриетта лелеяла надежду на то, что Маркус всё же воспринял её слова серьезно и не станет больше сопротивляться её присутствию рядом практически нон-стоп. Всё таки он сам предлагал ей переехать, так она и поступит. Но сначала обговорит всё с детективом, соберет всю информацию, которую он успел нарыть, а еще поможет Джону наложить на дом пару сильных защитных заклинаний, чтобы на всякий случай обезопасить Фрэнсис. Идея о том, что Доран покусится и на их жизнь всё еще казалась сомнительной, но пускай малую, но вероятность имела.
- Я туда и обратно, - поправляя рукав пальто, Генриетта никак не могла оторваться от его губ, всё целовала и целовала, а потом, кое-как пересилив себя, исчезла.

Появилась она на пороге, по-прежнему взлохмаченная, довольная, счастливая, зацелованная. Её губы всё еще хранили тепло Маркуса, его вкус и запах, тело помнило его прикосновения, где-то в районе солнечного сплетения тлел огонёк страсти, с которой они старательно затмевали все плохие, ненужные мысли у себя в головах. Генриетта распахнула дверь, буквально впорхнула в гостиную.
- Доу, Фрэнсис, нам надо поговорить, - кричит она вместо "привет". Можно было вовсе не надевать пальто, потому что теперь она путалась в его рукавах поспешно снимая его.
- Действительно. Надо.
Генриетта замирает на половине пути к вешалке, медленно оборачивается: - Тео? - робкая улыбка касается её губ, скрывая искреннее замешательство. - Что ты здесь делаешь...
Теодор Фонтейн, как всегда безупречный, как всегда выглаженный, ухоженный, благоухающий свежим парфюмом спускается вниз по лестнице, а за ним, словно свита, идет Джон. - Это я его вызвал, Генри.
Позади Джона она видит хмурую, недовольную Фрэнсис, несущую в руках исписанную неровным почерком Доу бумагу - письмо, которое так долго сначала хранилось в нагрудном кармане его рубашки, а затем неслось через океан прямо в руки Тео. Об этом Фрэнсис узнала только утром, как и познакомилась с мужем Генриетты. Та упорно смотрела на кого угодно, не не на него - всё же повесила своё пальто, одернула рубашку Маркуса, одетую поверх её футболки и брюк, неловко сцепила ладони перед собой, снова улыбнулась, выдохнула. Она ожидала чего угодно, да даже Дорана могла бы тут застать, но не его.
- Что ж... - почесав подбородок, девушка проходит вглубь комнаты, садится на диван, - Это хорошо, что ты приехал, я как раз собиралась тебе написать..
- Что Маркус жив и ты снова с ним? - тон Фонтейн был ровным, холодным, звенящим словно сталью, Генри вскинула на него взгляд, потом перевела его на Джона - он опять влез туда, куда его не просили. Её глаза безмолвно вопрошали его "за что?", но губы упорно оставались сомкнутыми.
- Может, я принесу чай? - тихий голос Фрэнсис разбавляет воцарившуюся тишину. Она, добрая душа, всё пыталась сбавить накал страстей, от которого даже воздух начинал вскипать, но, кажется, в их случае это было просто невозможно сделать. Генри привыкла видеть Тео спокойным, собранным, доброжелательным. Сейчас же он не был похож на ту версию себя. Его взгляд полыхал огнем, желваки играли на его скулах, а побелевшие костяшки пальцев выдавали ту силу, с которой он сжимал почтовый конверт. Одли больше не понимала, что её ждет. Еще утром она придумала целый план, а теперь он со скоростью Нимбуса катился в пропасть.
- Что ты молчишь? - Теодор взрывается. Генриетта вздрагивает от неожиданности: его крик буквально разрезает сгустившийся воздух. - Когда ты собиралась мне обо всём рассказать? Я то, наивный, думал, что ты днями и ночами у постели матери, а ты..
Генриетта поморщилась, встала на ноги, качая головой, уходя в бесконечное отрицание. - Я знаю, я виновата, но я, правда, я хотела тебе всё рассказать, просто нам с Джоном поручили задание...
- Нам с Джоном?! Задание?! Ты уже и работу здесь нашла?
Джон всё еще стоял у лестницы, сломленный осознанием того, в какую новую дыру загнал малышку Генриетту. - Зачем ты так с ней? - шепчет ему жена, подойдя ближе. Чай так и остался литься лишь в вопросе, никому он сейчас был абсолютно не нужен. - Это ведь её жизнь, её выбор...
Доу развернулся к Фрэн, долго и тяжело молчал, то и дело сжимая и разжимая кулаки в такт спору на заднем плане, а затем с каким-то неопределённым звуком: "Эээх" вышел на кухню.
Генри чувствовала себя просто ужасно. Она была виновата перед мужем, но с каждым новым витком его уничтожительного вопроса или взгляда понимала, что скромная надежда на свободу тает прямо сейчас, здесь, в этом доме. Тео был в ярости, он то кричал на неё, то шептал, умоляя объяснить, что ей двигало, как она решила вести двойную жизнь. Вновь. Да, он не брезговал припоминать ей и то, почему она переехала в Америку.
- Почему ты думаешь, что он простил тебя? Почему тебе не пришло в голову, что он просто пользуется тобой?!
Генриетта на каждый такой вопрос не находила что ответить. Она просто знала это, чувствовала в себе, как летний бриз, как запах цветущего жасмина. Она верила Маркусу, как верила себе, как когда-то верила Джону.
Джон... он сидел на кухне и перед ним на столике расположилась початая бутылка огневиски. Фрэнсис стояла за его спиной, смотрела в окно и нервно теребила край фартука. - Я не буду тебе говорить, как ты дурак, надеюсь, ты и сам это понимаешь, - её голос был тих, иногда не распознаваем в гулких криках, доносящихся из гостиной, - Сначала ты подставил Генри на службе, потом утаил от неё некоторые факты биографии Маркуса, а теперь вызвал мужа. Знаешь, кто ты? - женщина обернулась, - Ябеда, вот кто. Она бы справилась сама, сама бы решила всё...
- Доран выпустил Маклаудов, - чуть сипло, едва успев проглотить рюмку, проговорил Доу, - Он пробил через суд их освобождение за их согласие сотрудничать с авроратом. А ты знаешь, для чего он их выпустил? - Джон развернулся на табуретке к жене, - Чтобы убить Маркуса. Скаррс был на том утесе, это он участвовал в той дуэли, которая унесла жизнь Гарланда.
Фрэнсис сначала смотрела на мужа хмуро, мол, что за бред, а потом, поняв, что тот невероятно серьезен, тихо охнула и прикрыла рот ладошкой.
- Так надо сказать Маркусу... надо его предупредить! - Фрэнсис заторопилась к выходу их кухни, но Доу поймал её за запястье и качнул головой: - Нет. Я напишу ему, он разберется. Просто если бы Генриетта исполнила свой план, если бы она осталась рядом с ним, то пострадала бы. Маклауды отбитые твари, но они не убивают женщин. Помнишь, Генри говорила, что на приеме у Мелроуза кто-то за ними следил? Это они. Просто они не ожидали увидеть её там, а потому стушевались. Но Доран... сукин сын, дал им добро. Собственную дочь.. и вот так жестоко... - Доу отпустил руку Фрэн, потянулся ею к бутылке и , уже проигнорировав рюмку, сделал глоток из горла. - Если её не защищает закон, если её не защищает семья, то её защищу я. Пускай даже такой ценой, так нечестно.

Генриетта, уставшая от многочасового выяснения отношений, сидела на диване, уронив голову в раскрытые ладони. Теодор сидел напротив, в кресле, и не менее устало смотрел на неё.
- Ты его любишь? - он так боялся услышать ответ на этот вопрос, что не задавал его вовсе. А сейчас настолько устал, что позволил своим мыслям бежать впереди голоса сердца.
- Ты же знаешь, что да, - не поднимая головы отвечает девушка, - Ты же знаешь, насколько сильно я переживала его смерть, ты видел, ты был согласен жить рядом со мной и с его призраком, ты ведь...
Стук в дверь. Генриетта запоздало поднимает голову - Тео уже стоит в дверях. Голос Маркуса кажется каким-то нереальным, неправильным, неуместным. Девушка поднимается на ноги и проходит вперед, появляясь напротив дверей.
- Маркус... - её бесцветный голос, печальный взгляд. - Так вот, значит, каков он. Маркус Скаррс, - на губах Теодора появляется неприятная улыбка - странно, Генриетте раньше казалось, что он так просто не умеет. Тео тянет руку к мужчине. - Позвольте представиться, Теодор Фонтейн. Супруг вашей дамы сердца. Да, миссис Фонтейн? - он оборачивается к Генри, а та во все глаза смотрит на Скаррса. - Это последнее, что я хотела исправить самостоятельно, Маркус, - проговаривает она чётко, игнорируя возглас мужа: - Ха! Это! Исправить... - смеясь, он отходит чуть в сторону. - Ну и комедия.

Его слова бьют её, режут лезвиями по живому, выпуская кровь. Она стоит, истекая ею, теряя крупицы жизни секунда за секундой, вслед за тем, как понимает, что это конец. Теперь уже точно. И некого больше винить - на ней нет ни браслета-артефакта, ни отца за спиной, ни острия палочки, что могла бы грозить, утыкаясь в шейный позвонок. Это она, только она скомкала эту реальность, случайно задев Маркуса. Она соврала ему вновь, и плевать, что из лучших побуждений, которые вылились вот в это дерьмо. Она ведь обещала ему, что больше не будет, а сама, словно сорвавшийся в рецидив зависимый, возвращается к этому, снова врет, снова искажает правду. Генриетта молчит, слова тут лишние - она уже всё успела сказать. Она смотрит на него, на его борьбу внутри себя - ярость чётко проступает вздутыми венами на ладонях, чёрным призраком в глазах, в котором померкли все добрые воспоминания о ней. Это конец. Она сумела, молодец какая, переступить Рубикон, заодно и сжечь все мосты. Видит Мерлин, она не хотела этого, но, сама того не зная, только к этому и вела. На что она рассчитывала? Что скажет обо всем Маркусу, когда разведется? Наивная дура, он бы и этому тоже не обрадовался, он бы не простил её, как не прощает и сейчас, но тогда ему бы не было так мучительно больно.
Сколько раз она готова разбить его сердце в дребезги? Еще раз, два, тысячу? Нет, это, кажется, последний.
Генриетта пятится назад под натиском его злости. Она могла поклясться, что всё, что осталось в нём, что пылало жаром в его венах, это ненависть к ней. От этой ненависти мир погасал, комната сужалась, давила стенами и потолком, грозясь раздавить. Она молчала, не в силах вымолвить и звука. Для неё больше не существовало ни Теодора, ни этого дома, ни воздуха, ни мира - Маркус захватывал собой всё и всё разрушал с её благосклонной подачи. Слова вновь бьют и фраза про отца встает колом в её груди, разом выбивая оттуда последние силы. Девушка прислоняется спиной к лестнице, хватается пальцами за край поручня и оседает на пол. Вот что он о ней теперь думает. А как могло быть иначе? Она еще вчера говорила ему что-то о любви, что-то о доверии и прощении, а сейчас перечеркнула всё это. Сама виновата, лишь сама. Она смотрит пустыми глазами вперед, не видя перед собой ничего, голос мужа рассыпается тысячей осколков - звон, она слышит только звон, а потом звуки борьбы. Словно во сне она поворачивается в ту сторону, но не встает. Она наблюдает, как два комка живой ярости сцепляются друг с другом, разносят всё, что встает у них на пути. Крик Фрэнсис не действует на неё никак. Кто эти люди? Почему они здесь, почему они внутри её головы, почему они просто не сделают так, чтобы её сердце просто перестало биться? Раз уж они рядом, раз женские теплые ладони пытаются поднять Генриетту с пола, трясут её и кричат что-то в её лицо. Ей больно, бесконечно, безнадежно, потому что Скаррсу больнее во сто крат, потому что он с каждым новым ударом по лицу Теодора отдаляется от неё на многие мили. И когда драка прекращается, а Генриетта вновь обретает способность видеть, Маркус оказывается совершенно в другой солнечной системе. Он больше не с ней, не рядом и никогда не будет.
- Маркус, - одними губами, беззвучно. - Маркус.
Он не смотрит на неё, потому что для него её больше нет. Он уходит, кинув напоследок что-то про счастливую семейную жизнь и Генриетту накрывает пологом невыносимой тоски. От неё хочется выть, от неё хочется сбежать, но она внутри, она уже расползлась по сосудам и проникла в сердце. Что же она наделала, глупая, что же она..
- Маркус!
Генриетта отталкивает стоявшую рядом Фрэнсис и несется за ним, туда, где след от его аппарации гаснет в сумерках дня. Она исчезает следом за ним, моментально оказываясь на лужайке его дома. Пустого, тихого, темного. Глазницы окон смотрят на неё и ей кажется, что с осуждением. Её голос, его имя разносится по округе, но ответа нет. И не может быть. Это место больше не принимает её, не понимает её боли и мук, что терзали душу как в тот самый раз на верфи. Сейчас было даже больнее, потому что единоличная вина отравляет её разум, бьёт под дых, твердя, шепча на ухо, что это только она, она, она, ОНА ВИНОВАТА. Это конец.
Конец, конец, конец.... - Нет! - кричит она, исчезая вновь и появляясь на маяке. Природа вокруг, вторя её чувствам, решилась вдруг разнести этот мир в клочья: высокие волны бьёт о каменистый берег, рассыпаются брызгами, гудят, стонут, завывают. Маяк не горит огнем, не показывает признаков жизни. Генриетта дышит рвано, поверхностно, часто. Подойдя к краю обрыва смотрит вниз, вздрагивая, когда солёные капли осколками стекла оседают на её лице, одежде, теле. Вселенная пульсирует болью, выводя неровным почерком, что она больше его не найдёт. Никогда не увидит. Она умерла для него сегодня. Так почему же ей...
... Она делает шаг, а в следующий - заносит ногу над краем. Она дрожит, от холода и от страха, от собственной трагедии внутри. Просто перенеси вес вперед, думает она, просто позволь этой воде забрать тебя. Просто перестань уже мучить любимых тебе людей, любимого тобою человека. Просто прекрати. Просто. Прекрати. С диким криком, ревом, что поднимал со дна пучины камни, Генриетта ставит ногу обратно и опускается на колени, сжимается одним болезненным комом, рыдая навзрыд. Сколько она так просидела? Минуту, десять? Тело сковало холодом, мокрая насквозь одежда прилипла. Когда слез больше не осталось, сил тоже, она поднимается на ноги и закрывает глаза, позволяя влажному воздуху заползти в её лёгкие. Кто сказал, что любовь это прекрасно? Любовь это больно, она убивает людей незаметно, оставляя лишь пустую оболочку и выжженную пустыню внутри.

Нетвердыми шагами она бредет по дорожке, ведущей к дому Доу. В окнах горят огни, за плотно закрытыми шторками перемещаются тени. Возвращаться сюда ей не хотелось, но так уж вышло, что у неё не было иного варианта. С неё стекает вода, когда девушка останавливается на террасе, кладет руку на ручку и замирает. Она медлит, чего-то ждет: вдруг, всё, что произошло, было всего лишь дурным сном? Но глухой голос Джона и высокий - Фрэнсис, недвусмысленно намекант, что нет. Всё это произошло с ней наяву. Открыв дверь и зайдя на порог, она бесцветными, ничего не выражающими глазами окидывает гостиную. Следов драки уже не осталось, Фрэн, орудуя палочкой, вешала последнюю сорванную с петель штору. Джон сидел на диване рядом с Теодором, прижимающим к разбитой брови ватку с раствором. Все одномоментно обернулись к ней, так и оставшейся стоять на пороге.
- Генри, - тихий шепот женщины, беспокойный, печальный, сочувствующий. - где ты... была?
Одли молчит, прямо смотря на Джона, чувствуя, как замерзшие бледные щеки наливаются нездоровым румянцев. Мужчина не пытается отвести от неё взгляд, принимает его, как горькую таблетку, такую необходимую и справедливую. Доу понимал, почему она так смотрит на него. Понимал, что не прав, но так уж сложилось, что здесь у каждого были свои мотивы.
- Ты выполнил мою просьбу? - вдруг произносит она тихо, - Ты узнал, кто был выпущен из Азкабана за последние несколько месяцев с отменой пожизненного?
- Что? - Доу опешил. Не этого он ожидал от неё. Пока Одли не было, Фрэнсис закатила ему такой скандал, пообещала с ним развестись, проклясть до конца его жизни за то, что он, старый олух, натворил. Этого он ждал и от Генри. Но никак не вопросы про работу. Доу оборачивается на Фрэнсис - та, опустив руки, смотрит на него напряженно, ждет ответа, и когда он произносит: "Нет, я пока не занимался этим", разочарованно поджимает губы.
- Что ж, у тебя были, видимо, более важные дела, чем это, - с недоброй усмешкой отвечает ему Генриетта, закрывает за собой дверь. На Теодора она не смотрит, для неё после всего случившегося, его просто не существовало. Всё так же нетвердо ступая, она идет к лестнице, цепляется за поручень и, пройдя пару ступенек, останавливается, смотрит себе под ноги.
- Уезжай, Тео. Соглашаясь выйти за тебя, я просто боялась тебя обидеть отказом. Теперь же я ясно вижу, что смалодушничала. Я думала, ты спасешь меня от призраков прошлого, но... - она сжала поручень с такой силой, что заболели побелевшие пальцы. Её голос тихий, спокойный, без какого-либо окраса, практически пустой. - Ты только что разрушил моё будущее. Я не люблю тебя, никогда не любила, слышишь? Подавай на развод, присылай мне документы, я подпишу. Но я никогда не вернусь туда. Никогда не вернусь к тебе. Пускай Маркус ненавидит меня, есть за что, но я не отступлю и всё равно попытаюсь его спасти.
Девушка поднимается вверх, вскоре раздается хлопок двери и наступает тишина. Фрэнсис смотрит на Джона, практически не моргая: - Ты почему ей не сказал про Маклаудов?! Сукин сын... - она рычит, обходит диван и становится перед ним. - Что ж ты за человек то такой?! Почему ты так мучаешь её?
Джон не знает, что ответить. Он так сильно хотел уберечь её от боли и неприятностей, что, кажется, сделал только хуже. Вместо ответа жене, он поворачивается к мрачному Тео: - Переночуешь здесь? Завтра утром решим, что делать.
Фрэн задыхается от негодования, а Теодор лишь усмехается, криво из-за разбитой губы. - Тут нечего решать, я остаюсь. Сейчас в Генри говорит боль и обида, но я верю, что она передумает.

Этот дом больше не спал. Он был полон голосов, звуков шагов и шелеста посуды; он был полон немых переживаний, высохших на замерзших щеках слез, пепла сгоревших душ, надежд. Сегодня он хоронил под своим фундаментом призрачный отблеск будущего, на которое было возложено так много надежд. Дом был полон людей и вместе с этим - мертвецов, которые жили теперь с ними по иронии скверной судьбы. Фрэнсис чувствовала эту дрожь земли, что разверзлась под их ногами, выпуская наружу демонов. Это они виноваты, только они, что позволили этому случиться, что не предотвратили, а наоборот, сделали всё, чтобы это свершилось. Её дом теперь не будет теплым пристанищем, святой обителью, спокойным,  защищённым местом, над ним сгустились тучи, на горизонте - настоящий ураган, поднимающий всё на своём пути. Фрэнсис знала это, предвидела, хоть и никогда не обладала даром прорицания, но сейчас он, словно бутон её любимых роз, раскрылся невероятно ярким цветом. Ничего уже не будет хорошо или хотя бы нормально, с каждым днем, с каждым новым демоном, вышедшим не то из преисподней, не то из души земных страдальцев, их жизнь будет становиться лишь мучительнее и длиннее. Правильно говорят, нет ада после смерти, потому что ад - вот он, с ними, среди людей, в их сердцах, полных тоски и жалости, в головах тех, кто творит всё это зло, по роковому  умыслу ли, по случайности, но творит. Она еще никогда не находилась на пороге этой скверной штуки - апатии, а сейчас стояла буквально в шаге от неё. Она не знала, что делать, просто не знала, но примерно представляла, чего делать точно не стоит.
- Ему нельзя здесь оставаться, - твёрдо произносит она. Всё это время она стояла на их кухне, что сейчас была погружена во мрак. Темнота ночи перекликалась с темнотой внутри комнаты и темнотой в её душе. Генриетту было жалко до слёз, но еще больше - Маркуса. Этот мальчик столько всего пережил, но с лёгкой подачи тех, кому он верил, к кому относился по-доброму тепло, был вынужден переживать еще и еще. Его били по щеке, он подставлял другую - так просто нельзя с живым человеком, с живым, любящим человеком.
- Ну куда он пойдёт... - глубокая, чуть хриплая затяжка сигареты в пальцах Джона, оранжевый огонёк на мгновение освещает его лицо, ставшее за один вечер старым. Осознание своего поступка тяжелым мешком лежало на его плечах, он пытался скинуть его, выпрямиться, вдохнуть полной грудью, но получалось только затягиваться дымом до скрежета больного горла. - Ночь на дворе, Френ.
- Ночь полночь, - недовольно прошептала женщина себе под нос и постучала пальчиками по столешнице. - Я до сих пор не могу поверить, что ты так поступил с ними, что ты..
- Прекрати, - оборвал он её. Раздражение, злость, усталость - всё это с лихвой читалось в этом слове. - Пожалуйста, - уже чуть мягче, - Я уже понял. Но Генри изначально повела себя неправильно, она должна была быть честной..
- Тебе ли говорить о честности, Джон?! - Фрэнсис обернулась к мужу, скрывая своё лицо от единственного источника света сейчас - уличного фонаря. - Тебе ли рассуждать о правильности? Ты струсил, смалодушничал, перевалил всё с больной головы на её - здоровую!
Она не выдержала. Обещала себе больше не касаться этой темы, но, видит Мерлин, Доу сам затеял этот разговор, что блуждал сегодня по этой комнате по кругу, то теряя свою ожесточенность, то наращивая ее. Они уже несколько часов были тут, в маленькой комнатушке четыре на четыре, потому что там, за её дверями было просто невозможно находиться. Разбитую мебель можно было починить, разбитую душу - нет. И никто из них почему-то и не думал рассуждать о чувствах Теодора - он изначально был в более проигрышной позиции. Френ помнила, как не очень обрадовалась новости о замужестве Генри. Прочитав письмо, она увидела между строк отчаяние, холодное, колкое безразличие к своей судьбе. Эта девочка привыкла потакать придури небесных правителей, которые сначала послали её в руки взбалмошного, жестокого отца, потом - в объятия совершенно неподходящего ей человека. Генриетта могла стерпеть всё, она и терпела, молча соглашаясь со своей долей. Находясь под чьим-то влиянием, она забывала, кто она на самом деле. И только Маркус смог освободить её, подарить ей потерянную её часть. Брак с Теодором был ошибкой, которую можно было бы простить Генриетте, если бы Скаррс был мертв. Жизнь продолжается, хотя бы какая-то, хотя бы её имитация, но она не замедляет свой бег, уносит, как поток реки, всё, что было, оставляет на берегах осколки воспоминаний, но и их потом тоже забирает с собой. Но Маркус был жив. И скажи Джон об этом Генриетте сразу, ничего бы не было. Никто не знает будущего, но Френ почему-то казалось, что одно единственное письмо смогло бы сделать этих двоих счастливыми до конца их дней. И слепому было понятно, как они любили друг друга, как растворялись в этом чувстве. Сказать по правде, она даже немного завидовала девушке - любовь к Джону была более приземленной, плоской, как лист бумаги. Теперь же эта маленькая зависть тонкой иглой пронзала её сердце - что если именно она накликала беду? Миссис Доу не была суеверной, но когда из-под твоих ног уходит земля, невольно поверишь и в ангелов, и в чертей, и в перст судьбы.
- Я знаю, что я сделал, - буквально по слогам произнес Джон. Он действительно знал. И очень об этом сожалел, но этого уже не вернешь. - Это конец, Френ. Ей нужно жить дальше. Теодор наверняка её простит, они уедут и всё будет так, как прежде.
- Ты вообще себя слышишь? - горько усмехнулась она, обошла стол и села напротив мужа, недовольно выуживая из его рук сигарету. - Да на кой чёрт ей нужно его прощение? Ты разве не понимаешь, что у девочки отобрали последнее, что её здесь держало? Ни ты, ни я, ни, прости Мерлин, Теодор. Маркус был для неё всем. Я согласна, что такая любовь - болезненная, может, она разрушила бы её до основания, но, пойми, это должен был быть её выбор. И она его сделала в тот день, когда узнала всю правду о Маркусе. Что же ты наделал... что же ты наделал, Джон.

Мужчина опустил голову, бросив печальный взгляд на дверь. За ней - гостиная, в которой сейчас на диване лежала его ошибка. Теодор не спал, его тело болело после драки, но это было просто пустым звуком в сравнении с тем, что он сейчас чувствовал. Генриетта изменила ему. Хотя даже не так - она променяла его. Когда он только узнал всю её историю, то даже посочувствовал ей - надо же, такая молодая, хрупкая и такое пришлось пережить. Он никогда никого не терял, а потому не мог представить, что она чувствует. Но он пытался, старался принять всё время маячивший призрак Скаррса за её плечами. Тео знал, что не заменит его, да и не пытался этого сделать. Он хотел стать лучше, незаменимее, любимее, и пускай на это потребовались бы годы, но Генриетта этого стоила. Сейчас же он в этом сомневался. Девушка резко упала в его глазах, и нежная, заботливая любовь вдруг вспыхнула в нём жестокими нотками. Он заставит её, он научит её любить его. Он просто так не отпустит эту маленькую, миленькую дрянь, что попыталась изменить свою жизнь у него за спиной. Теодор повернулась на бок, лицом к спинке просиженного дивана и подбил под щекой подушку. Нет, он не будет навязываться или уговаривать, но он будет рядом, никуда не уйдёт. Как там говорят? Стерпится, слюбится? Ему подходит.

Мокрая одежда лежала неаккуратным пятном на полу возле двери. Генриетта лежала на постели, повернувшись к окну, и дрожала, хотя на ней было два одеяла. Её трясло, но внутри сизым облаком растекалась пустота. Боли уже не было, мучительного желания смерти - тоже. Одна единственная мысль о том, что ей просто необходимо его спасти, тянула её наверх из этого омута, в котором она вот-вот захлебнется. Думать о том, что произошло, не хотелось. Думать о Джоне, о том, как он снова её предал, тоже не хотелось. Сейчас между ней и всем остальным миром появилась стена, стеклянная, но прочная. Ей было уже плевать, кто и что подумает, она не собиралась больше плясать под чужую дудку, прислушиваться к чужим советам. Маркус ушел из её жизни почти так же резко, как появился в ней. Наверное, такова её судьба. Наверное, это даже к лучшему. У неё не получалось дарить ему счастье, только боль, мучения и так по кругу. Где была она, там попятам ступала смерть. И пора ей было уже принять, что они не созданы друг для друга, как это раньше казалось. Она его наказание, он - её спасение, но какой же ценой?
На окне холодный осенний дождь оставлял дорожки, тянущиеся вниз и в бок. Ветер гнал небесную воду прочь, потому что знал - наступит утро и выпадет снег. Генриетта застанет это волшебство абсолютно безразличным взглядом. Ей так и не удастся уснуть ни через час, ни через два, она так и будет лежать, больше не одолеваемая дрожью, но в той же самой позе. И на дверной скрип она не обернется, не посмотрит, кто же там пришел, чтобы снова вогнать в её грудь осиновый кол.
- Генри, - голос Доу. Девушка едва заметно вздрогнет и прикроет глаза. - Генри, пожалуйста, посмотри на меня, - но она не шелохнется, и тогда мужчина сам обойдёт кровать и присядет перед её лицом на корточки. От вида заплаканных, сомкнутых глаз у него содрогнётся сердце. Распухшие черты вновь напомнят ему о том, что он натворил. - Ну посмотри же! - в отчаянии он коснётся её плеча и Генриетта откроет глаза, без ошибки, сразу же, уставившись на Джона. Холодный, отстраненный взгляд, от которого Доу терялся. Уж лучше бы она кричала на него, била, бросалась чем-то тяжелым, но не так, не так... безжизненно. Взгляд мертвеца, он видел таких в морге. - Генри, я знаю, что ничего уже не вернуть, но, пожалуйста, оставь его, не спасай, он справится с этим сам.
Девушка молчала и даже, кажется, не дышала. На самом деле она пребывала в каком-то лимбе, между сознанием и его полным отсутствием. Она видела Джона, слышала его слова, но никак не могла уловить суть. О чём он вообще? Новая попытка поставить её на путь истинный? Он уже пытался, спасибо, и вот, что из этого получилось. Молчание девушки елозило по душе наждачной бумагой - Джон поморщился, устало потер глаза большим и указательным пальцем. - Да не строй же ты из себя спасительницу! - раздраженно прошептал он, - Мученицу! Ты думаешь, нам с Френ легко? А кто заварил эту кашу?! Так почему я тогда должен нести всю ответственность за это?!
- Выйди, - её хриплый от долго молчания голос прозвучал как что-то инородное. Джон резко замолк, уставился в её лицо, а когда губы Генриетты вновь прошептали: "Выйди", поднялся и ушел. Дверь её комнаты захлопнулась громко, звучно, так интенсивно, что штукатурка посыпалась с потолка в коридоре, а Генри... просто натянула одеяло на голову и вновь прикрыла глаза. Измученное сознание выключилось через пару часов, но не принесло за собой ни облегчения, ни отдыха.

Теперь все её дни были похожи на один сплошной кошмар. Когда через двое суток, спустившись вниз, она обнаружила Теодора в гостиной за чтением книги, она не стала устраивать скандал с бесконечным повторением вопроса "что он тут делает?!". Она глазами нашарила его дорожный чемодан, молча подхватила его и выкинула на улицу под немой, непонимающий взгляд мужчины. Она не собиралась с ним разговаривать, не собиралась делать вид, что признает его присутствие, просто если Доу вновь не хватило смелости сделать так, как она его просила, то она сделает это сама.
- Он ушел,  - Френсис зашла на кухню и остановилась около стола, за которым сидела Генриетта, вяло ковырявшая яичницу на тарелке. - Хорошо, - отозвалась она безразлично. Ещё бы, она, кажется, очень чётко ему намекнула, что не хочет его здесь видеть.
- Как ты? - женщина села напротив, положив перед собой кухонное полотенце, что держала в руках всё это время. В попытке справиться со стрессом, миссис Доу за одни сутки испекла бесконечное количество пирогов, пирожков, и теперь раздавала по соседям. Даже Теодору с собой дала, хотя и не стоило.
- Нормально, - вилка соскочила по тарелке, полоснув слух неприятным скрежетом. -  Я пойду к себе.
Генриетта поднялась, взяла тарелку с нетронутой едой, поставила её в мойку. - Тебе бы поесть, - робкое замечание Фрэнсис было встречено уже в привычной манере - никак. Генри просто проигнорировала его, но в дверях остановилась, обернулась: - Где Доу?
- Он с утра ушел в аврорат, он... по поводу твоей просьбы, - соврала ей Френ. На самом деле она не знала, куда ушел её муж, но девочку стоило хоть чем-то подбодрить. Генриетта кивнула и, закрыв за собой дверь, вышла. Что ж, может, Доу и заслужит её прощение, если всё таки поможет.

Стук в дверь вывел Генриетту из полудремы. Понадеявшись на то, что хоть кто-нибудь да откроет непрошенному гостю, Генри перевернулась на другой бок и прикрыла глаза. Снова стук. Девушка хмурится: - Фрэн, - кричит она, - Откройте уже!
Сама она спускаться не хотела, она вообще не выходила из комнаты, ставшей для неё добровольной камерой заключения, без особой надобности. Но дом отозвался тишиной, нарушаемой лишь этим стуком. Генриетта спустила ноги на холодный пол, натянула рукава большого, теплого свитера на ладошки и медленно побрела вниз. Проходя мимо зеркала, она не посмотрела в своё отражение, всё равно ничего хорошего - несвежие волосы завязанные в расслабленный пучок, мешки под глазами, потухший взгляд. Наверное, когда-нибудь она привыкнет к этой пустоте внутри, но пока что ей придётся терпеть себя такую. Одли распахнула дверь и удивленно уставилась на Патрика - первая искренняя эмоция за последние дни. Она смотрела на его губы, говорившие что-то о Маркусе, хмурилась, чтобы уловить смысл. - Я... - она тяжело сглотнула, чувствуя, как тошнота подкрадывается к горлу. Маркус пропал. Никто не знает, где он. Но и она - тоже. - Я не знаю, Патрик. Проходи, - она отступает в сторону, пропускает фигуру мужчины внутрь и закрывает дверь. - Мы.. расстались, - это дается ей слишком тяжело, нежданные слёзы уже начинают душить её и девушка поспешно отворачивается, закусывая губу. - Может, чай? Или кофе? - попытка отвлечься на глупые вопросы проваливается - Генриетта прислоняется лбом к полотну двери и плачет. Тихие слёзы обжигают щеки, всё внутри вновь оживает, трепещет от боли утраты. Патрик стал триггером, что вывел её из оцепенение и с головой опустил в ледяной прорубь отчаяние.

Четырёхдневное безмолвие сыграло с Генриеттой скверную шутку. Она душила в себе слёзы, думая, что их и вовсе не осталось, заставляла себя дышать ровно, без срывов, без истерик, потому что звенящая пустота внутри больше уже ничем не наполнится, но стоило прийти Патрику и задать простой вопрос, как её буквально прорвало. Слёзы лились по щекам градом, плечи содрогались - измученный организм до того устал страдать, что сил сопротивляться этому не было. Генри слышит, как брат Скаррса пытается её как-то успокоить, касается её плечей, волос, но от этого становится лишь хуже - она и сама понимала, что Маркус может быть в беде и сейчас было совсем непонятно, почему она плачет: из-за угрозы Скаррсу, которую она предотвратить не в силах, или из-за того, что они больше никогда не будут вместе. И то, и то ранило до глубины души, но она еще с самого начала приняла для себя решение: как бы там ни было, как бы он к ней не относился, она сделает всё возможное, чтобы огородить его от своего отца. И в итоге, надрывно потянув ртом воздух, Генриетта кивает Патрику, утирает со щек слёзы рукавом свитера: - Хорошо. Прости, я попытаюсь всё тебе рассказать.
Они располагаются в гостиной, Патрик занимает кресло, практически перекрывая его своим телом, Генри же с ногами забирается на диван. Рассказ выходит не из лёгких, и сколько бы она не пыталась упорядочить историю в своей голове, всё равно то и дело сбивалась, путалась в хронологии, потом возвращалась к началу, вдруг вспомнив нечто важное. Она выложила Скаррсу всё, то есть вообще всё. И про Теодора, и про отца, и про поступок Джона. В какой-то момент её понесло, слова лились из её души водопадом, высвобождая внутри не то легкость, не то принятие. Ей действительно становилось легче, словно эти слова были отравленной водой, и чем дольше они находились в ней, тем сильнее отравляли нутро. Коротко кивнув Патрику в знак благодарности за чай, Генриетта сделала маленький глоток, а потом еще один, и еще, пока чашка не опустела: слёзы иссушили её, а еще она почти ничего не ела, вспомнила об этом лишь сейчас.
- Да, конечно, - девушка оставляет чашку на столик, спускает ноги на пол. Перспектива остаться наедине с матерью Скаррса не очень радовала, если честно, она её всё еще немного побаивалась, а если учесть, что Генриетта стала причиной ареста её сына, то подобное общение в принципе было нежелательным, но раз Патрик просил её, она ему не откажет. Хоть он и старался быть собранным и спокойным, в его глазах было написано многое, если не всё: и усталость, и раздражение, и страх, причем не только за Маркуса или Ольгу, а за всю их семью. - Дай мне пятнадцать минут.
Справиться с тем, во что превратила себя Генриетта, за четверть часа было практически невозможно, но она и не пыталась ликвидировать совсем всё. Ольга и так узнает, что именно произошло между её сыном и Генри, а та лишь уповала на своё хладнокровие - разреветься еще и перед ней, показывая свою слабость, совсем не хотелось. Приняв душ, она наспех при помощи магии высушила волосы, собрала их в тугой хвост, сменила растянутый свитер и лосины на брюки и чёрную рубашку, а сверху накинула короткую куртку - кажется, на улице уже во всю разыгралась настоящая зима. Патрик встретил её молча, но в его улыбке она увидела одобрение - собранная и сильная Генриетта снова вышла на свет из тени, оставляя все свои изломы и трещины на краю сознания.

Патрик не соврал - Ольга действительно была ей рада, будто не было её поступка никогда, в природе вообще не существовало. Генриетта чувствовала себя скованно, слушая сбивчивые речи миссис Скаррс будто на удвоенной скорости. Было видно, что женщина взволнована, утомлена переживаниями, но надо было отдать ей должное - держалась она превосходно. Даже слёзы в уголках её глаз выглядели настолько благородно и красиво, что Генри невольно забывала свои собственные причины для подобного поведения. - На Ваш дом наложены защитные чары? - спрашивала она у Ольги, резонно решив, что раз уж её сюда пригласили, то лучше она займется тем, что умеет, но сомневаться не приходилось - все меры безопасности были предприняты еще задолго до этой истории. Удивительно, как быстро пролетело для Одли время: Ольга совсем не спрашивала её о том, что произошло между её сыном и Генри, не упоминала даже вскользь о том, что же послужило поводом отправки Маркуса в Азкабан. Ольга нашла свое успокоение в плавных рассказах о детстве мальчиков, об их юности, а Генриетта слушала её, мыслями переносясь в те времена, когда Маркусу было пять, семь, одиннадцать, восемнадцать... Медленно остывал чай в чашках, девушка расстегнула и закатала рукава на рубашке, с улыбкой встречая очередную историю из детства Патрика, как вдруг посторонний, нарастающий высокий звук вклинился в мелодичный голос Ольги. Генриетта моментально выпрямилась, прислушиваясь, и в тот самый момент, когда оконное стекло с треском рассыпалось на миллион осколков, прыгнула через стол к женщине, прижимая её к полу и накрывая её собой.  Испуганные возгласы Ольги тут же утонули в свисте вспышек волшебных палочек. Генриетта обернулась к окну - двое, в чёрных мантиях, глубоких капюшонах, скрывающих лицо. Ей не было страшно, совсем нет - не сказать, что она много раз оказывалась в подобных ситуациях, но была к этому готова. - Быстро! - шепнула она Ольге, - Поднимайтесь и прячьтесь за шкаф, - она слезла с женщины, рывком помогла ей подняться и буквально затолкала ту в нишу между стеной и высоким шкафом, в котором уже трещала, разлетаясь во все стороны, посуда. Сама же Генриетта, достав волшебную палочку, не стала ждать, пока те каким-то образом выдадут себя, раскроют личность - да, это было интересно, кто же скрывался под тенью, кого же выпустил на этот раз из тюрьмы Доран, но их было двое, а она одна, поэтому её заклинания не давали им передышки. Посуда билась, мебель разлеталась, осыпая щепками волосы Генриетты, в комнате и вокруг неё не оставалось ни одного живого места. - Остолбеней! - кричит Генри и попадает в одного из нападавших. Второй же, с рассеченной в клочья мантией оборачивается на напарника, капюшон с его головы падает и мужчина, испугавшись разоблачения поспешно подбегает к обезвреженному и трансгрессирует.

Генриетта не умела упразднять чужие истерики. Она со своими то справиться не могла, а тут перед ней сидела Ольга, в слезах, в крови из рассеченной осколком брови, и не могла связать и нескольких слов - настолько её увлек собственный плач. Генри прижимала ватку с зельем к её ране, а у самой тряслись руки - нападение было совершено не на Маркуса, а на его мать, они точно знали, что его здесь не было, а до этого они разворошили его бар, значит... значит Доран хочет не только как следует напугать Маркуса, но и уничтожить всё, что так ему дорого. Мать, братья, работа... Генриетта сглотнула ком в горле. - С Вами всё будет хорошо, - прошептала она в сотый раз, - Патрик найдёт Маркуса, вот увидите, с ним всё в порядке...
Она повторяла это как мантру и для Ольги, и для себя самой. Одно лишь немного успокаивало, если они пришли сюда сегодня, то по крайней мере на этот час Маркус был точно жив, а иначе кого бы они хотели запугать? Громкие шаги по битому стеклу пронеслись по дому и совсем скоро оборвались в дверном проеме. Генриетта не сразу подняла глаза, и узнала о прибытии Маркуса лишь со слов его матери. Одли поднимается на ноги, боится на него взглянуть, но всё таки смотрит. Она тоже переживала. Она тоже ждала его. Встретившись с ним взглядом, она не выдерживает первая, отводит.
- Не за что, - говорит она спокойно, а внутри её души всё буквально переворачивается. Его голос, его взгляд - всё в нём изменилось, стало таким чужим и отстраненным. Надо же, два года разлуки не смогли сделать с ним то, что сделали эти четыре дня. Генриетта кладет испачканную кровью ватку на стол, прячет руки в карманах брюк.
- Одного из, - отзывается Генри. Она отходит к стене, чтобы не мешать мебели вокруг собирать свои частички по углам и восстанавливать свой внешний вид. Ах если бы так можно было сделать с сердцем. - Калеб Монтегю, был осужден пять лет назад за убийство магглов. Пять человек - это пожизненное без права обжаловать приговор, - Генриетта смотрела на Маркуса сквозь хоровод осколков, обломков, кусочков и фрагментов. Так было проще, будто между ними и правда была целая вселенная. Его глаза стали серее, будто утратили внутренний огонь, губы сомкнуты с бледную полоску, щетина, поникший взгляд... Генриетте стоило больших усилий чтобы остаться там, у стены, а не подбежать, прильнуть к нему всем телом, напоминая себе, какой же счастливой она могла бы быть, если бы не была такой идиоткой. - Его дело вел Доран, поэтому я его помню. Я была на допросе. Второго разглядеть не удалось, но скорее всего его биография будет похожей: пожизненное в тюрьме. Но только вот... они оба здесь и оба пришли сюда.
Генриетта боялась даже подумать, куда они придут в следующий раз. Если придут. Если смогут, конечно, прийти.
- Что ж, миссис Скаррс, - девушка подходит к ним чуть ближе, теперь уже ласковым, немного сожалеющим взглядом, окидывая заплаканное лицо Ольги, - Была рада с вами пообщаться, но мне уже пора идти. Берегите себя.
Скользнув мимолетным взглядом по Маркусу, Генриетта обходит их и выходит в коридор. Маркус жив, но судя по этому происшествию - ненадолго.

Генриетта сидела на диване в гостиной дома четы Доу и смотрела в одну точку. В её голове, словно в фильме, крутились кадры последнего часа. Холодные ладони на её коленях едва заметно вибрировали, всё тело девушки охватила дрожь - неужели это действительно случилось? Неужели это происходит с ней? Иррациональность мира вдруг схлопнулась в одну точку и этой точкой оказалась жизнь Генриетты. От дрожи не спасала ни куртка, всё еще державшаяся на её плечах, ни теплый свитер под ней - Генри впервые в жизни испытала такой страх. Она защищала Ольгу по наитию, выключив все остальные свои ипостаси и оставив лишь одну, аврорускую, что в обычной жизни не приносила ей счастья или удачи. Сейчас же она имела возможность посмотреть на всё со стороны и сделать выводы, которые ей совсем не нравились. Одно дело знать о скрытой угрозе, чувствовать тревожные флюиды в воздухе, совсем другое - столкнуться с ними нос к носу. Её отец, любимый некогда папа, перешел все границы, прикрываясь должностью, совершил преступление, направленное на всех, кто ему был неугоден, включая её саму. Когда она успокаивала Ольгу, когда она думала, что за покушением на мать Скаррса, за разгромом его бара, последуют еще и еще, она почему-то думала только о Маркусе, о Патрике, о Реймонде, возможно, но упустила еще одно звено - себя. Может, хорошо, что они расстались? Может, это убережет Маркуса от еще одной проблемы? А, может, наоборот, Генри спасла бы Маркуса, ведь Доран никогда бы не решился на убийство собственной дочери. Не решился бы?
- Где ты была? Почему ты в верхней одежде? - Генриетта пропустила момент, когда Джон и Френсис вошли в дом, а теперь растерянно топтались на пороге. Фрэн отмерла первая, прошла внутрь и остановилась прямо напротив девушки. - У тебя что-то в волосах... - она протянула к её голове руку, схватила щепку и подняла её повыше, к свету, чтобы как следует рассмотреть. - Это... красный дуб? Щепка? Откуда, Генри, что..
- Что ж, - усмехнулась Одли, поднимаясь на ноги, - Теперь в кухонном гарнитуре миссис Скаррс будет не хватать одного уголка, судя по виду обломка.
Миссис Доу растерянно оглянулась на мужа. Тот же во все глаза смотрел на Генриетту. - Ты была у них дома? - его тон накалялся с каждым словом. - Какого драккла ты там забыла?!
- На Ольгу было совершено покушение, - подойдя к кухонному столу, Генри налила в стакан воды - было видно по отблескам на волнах жидкости, как тряслись её руки, - Я там оказалась случайно. Маркус пропал, ко мне пришел его брат, Патрик, попросил присмотреть за матерью, пока он ищет его... Бар тоже разгромили, сотрудник в больнице. Ты что-нибудь знаешь по этому поводу?
Джон лишь покачал головой: - Тебе же ясно дали понять, чтобы ты не ввязывалась в это, - горько, едко проговорил он, - Тебя совсем ничему жизнь не учит?
- А чему я должна была у неё научиться? Что любимый папочка вдруг может стать серийным маньяком? - она рассмеялась, поднесла стакан к губам и сделала пару глотков, - Или что мой друг может меня несколько раз предать, а мне нужно будет его простить, потому что, видите ли, он хотел как лучше? Или что мой любимый, единственный любимый человек, Джон, теперь смотрит на меня как на пустое место?
Воцарилась тишина. Адреналин, проникший в её кровь после стычки, растворялся, оставляя после себя ядовитую злость. Генриетта стояла и смотрела на Джона, прямая, но такая сломленная внутри, строгая, но с мокрыми глазами, из которых вот-вот по щекам опять польются слёзы.
- Ты ведь не выполнил мою просьбу, так? - спросила она тихо, - Ты не узнал, кого Доран выпустил на волю? Каких собак спустил на семью Скаррсов? Так я тебе помогу, - обогнув стол, Генри подошла к мужчине вплотную, и глядя на него снизу вверх, задрав своё лицо, она ткнула тонким пальчиком в его грудь, - Калеб. Монтегю. Убийца магглов. Осужденный на пожизненное. Он был сегодня там. И я очень жалею, что не убила его, отпустила. Из меня ведь взращивали защитницу, не убийцу. Или, как ты сказал мне однажды, спасительницу, да? Так, может, лучше забыть об этом? Искоренить корень зла? Если Доран позволяет себе это, твой бывший начальник, соратник, друг, Джон, позволяет убивать, так, может, и мне стоит? Яблоко от яблоньки...
Доу не выдержал, сломался первым. Её тон, холодный, обреченный, выбил последний воздух из его лёгких - он с силой схватил Генриетту за плечи и как следует встряхнул.
- Ты что несешь?! - яростно зашептал он, - Ты что несешь, девка?!
- Джон. Джон! - испуганный голос Френсис где-то позади них, - Отпусти её! Что ты делаешь? Ты не видишь что ли, что она в шоке?
- Я? - Генри усмехнулась, цинично, надменно, - Я? В шоке? Со мной всё в порядке. А с тобой, Доу?
Она дернула плечами, высвобождая их из крепкого хвата мужчины, попятилась и буквально бегом забежала на второй этаж, в свою комнату. Ей больше терять было нечего. Джон ей в этом не помощник, сама же она просто не сможет заявиться в аврорат с просьбой накопать что-нибудь на её отца. Она была бессильна, она не могла помочь Маркусу пережить этот год, а может, месяц или неделю, или сколько ему осталось? Пока её отец не решится на отчаянный шаг. Или пока она сама не решится на это. Страшно, Боже мой, как же страшно знать, что грядет что-то ужасное, непоправимое, но быть связанной по рукам и ногам, вдали от эпицентра событий. Будь она рядом с Маркусом, будь они вместе, они бы справились... Прижавшись спиной к двери, Генриетта горько заплакала, оседая вниз. Что же она наделала? Что же они - все - наделали?

На следующий день Джон, видимо, после искрометных разговоров с женой, согласился действительно сходить в аврорат, подёргать за ниточки и разузнать, кто еще сейчас может быть на свободе. Через неделю перед Генриеттой уже лежал список, состоящий из десяти фамилий, две из которых в самом низу списка были жирно замалёваны чернилами.
- А это кто? - девушка подняла листок и ткнула в это безобразие пальчиком. Джон, что не дотерпев до ужина, ел рагу прямо из кастрюли, пожал плечами: - Не знаю, мне уже дали список в таком виде. Может, их занесли туда по ошибке? Ну или их успели загрести за новое преступление?
Френ прошествовала по кухне, попутно шутливо ударила мужа по спине полотенцем, чтобы тот не перебивал себе аппетит. Эту неделю они прожили относительно спокойно, без выяснений отношений, без ругани и споров. Джон действительно старался разузнать всё про Дорана, но, видимо, почувствовав, что под него копают, Доран настоятельно порекомендовал Доу не лезть не в своё дело - это было четыре дня назад, и вроде кроме разговора на повышенных тонах Джону не досталось больше ничего. С другой стороны, это подтверждало, что они идут в правильном направлении, что несказанно радовало девушку. Пока она занималась делами, она не думала о Маркусе, не тосковала по нему, но стоило ей закрыть глаза, как пелена боли застилала разум до замирания сердца. Она так скучала по нему. Она так любила его. И как же было больно, что теперь она едва ли сможет дотронуться до него как делала это прежде. Но сейчас для неё важнее было другое - спасти, успеть, огородить его от беды.
- Ну, этих можно тоже вычеркнуть, - подошедший чуть ближе Джон указал на три фамилии, - По последним сводкам они задержаны за кражу.
Генриетта послушно вычеркнула их из списка. - Получается, остались пятеро. И вот он, Калеб. Джон, надо как-то передать патрульным их колдографии, наверняка же они остались в архивах? Чтобы, если те покажутся в Лютном, они отправили тебе весточку, да? Как считаешь?
Генриетта подняла на него взгляд, Джон же смотрел только на список в её руках и о чём-то думал. Наверное, он бы смог воплотить предложение Генри в жизнь, если бы не знал правду. - Ладно, - в итоге бросает он, садится на стул и нарочито радостно хлопает в ладошки: - Давайте уже есть. Сил нет ждать.

Почти одиннадцать. Тихо звенела посуда в мойке, купаясь в мыльной пене, тихо шелестели страницы книги в руках Доу. Френ дремала в кресле, а в её руках так и остались две спицы с недоделанным рядком пряжи. Это будет шарф? - когда-то спросила Генри у неё, с интересом рассматривая стройные ряды шерсти, похожие на косичку. - Может и шарф. Что получится, - смеялась тогда она. Что получится. Генриетта лежала на диване, закинув ноги на подлокотник, на её груди покоился тот самый список, с которым она теперь не расставалась. Сердце изводилось в непонятной для разума тревоге: она на верном пути, осталось немного, так почему же тогда внутри всё еще сидит скверное предчувствие? Стук в дверь вывел гостиную из покоя: всполошилась Фрэнсис, приподнялся Джон. Генриетта поднялась на ноги, прошла к двери и открыла её.
- Что тебе нужно, Тео? - её вопрос прозвучал спокойно, но глаза, освещенные светом луны на ясном небе, блеснули раздражением.
Теодор стоял на пороге с букетом её любимых белых роз, улыбался, переводя взгляд с Генри на Джона, появившимся за её спиной. - В смысле? Сегодня ведь годовщина нашего знакомства, разве ты забыла?
Генриетта тихо застонала, прикрыла глаза и уже хотела просто не глядя захлопнуть перед его носом дверь, как рука Дорана, схватившаяся за её торец, остановила движение. - Проходи, Тео, не стой на пороге.
Генриетта ошарашенно оглянулась на Доу и отступила. - Ну хорошо, развлекайтесь, тогда уйду я, - она подхватила куртку с крючка.
- Генри, ну Мерлин с тобой, куда ты на ночь глядя, - встревоженная Френ поднялась из кресла, всё еще сжимая в руках вязание. - Джон, ну ты тоже... Ну не хочет девочка с ним общаться, ну зачем ты тогда..
- А с кем хочет? - всё так же улыбаясь Теодор обернулся на жену, - С Маркусом что ли? Так он, кажется, еще в прошлый раз ясно дал понять, что ты ему больше не нужна. Зато мне - нужна, Генри, я люблю тебя..
- Не смей, - прошипела она, - Не смей даже произносить эти слова, его имя! Что ты знаешь о любви?!
- Хватит! - Джон всплеснул руками, вспылил, - Ну хватит уже, Генри. Забудь ты про него. Я ведь, думаешь, ради Маркуса искал эти гребанные фамилии? Да ради тебя, дура ты! Чтобы ты хоть немного успокоилась!
Генриетта смотрела на Джона во все глаза, не понимая вообще, о чём он и к чему клонит.
- Твой Маркус обречен, - с горечью в голосе, уже спокойнее продолжил Джон. - Маклауды на свободе. А у них, как ты знаешь, личные с ним счёты.
- Что?... - Генриетта попятилась, - Когда?..
- Несколько дней назад, - неохотно, словно под пытками выдал Доу. Где-то фыркнула Френ, он обернулся на неё, хмуро взглянул: - Больше недели, ладно. Они на свободе почти две недели.
И ты мне не сказал?! За что, Джон?! - крутилось в её голове, но спорить, ругаться уже просто не было ни сил, ни времени. Генриетта трансгрессировала на порог Бальдра с того места, на котором стояла. Сердце колотилось словно бешенное, в ушах пульсировала кровь. Она абсолютно точно помня, где расположена дверь, толкнула её, оказываясь в таком же тёмном, как и улица снаружи, помещении.
- Маркус.. - он сидел за стойкой, а она, пышущая страхом, волнением, горечью, вдруг поняла, что не может связать и двух слов. - Маркус... - повторяет Генри, делает шаг к нему, но останавливается, - Маклауды на свободе. Они придут за тобой. Пожалуйста, тебе нужно вернуться домой.
Она так много хотела ему сказать. Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Прошу. Пожалуйста. Пойдём. Я хочу быть с тобой. Но она замолкла, лишь с мольбой глядя в его глаза.

Генриетта видит его. Видит. Видит всё в нем, от усталости до обречённости, от тихо злости до склочной ярости. Она ждёт, ждёт минуту, две, десять, вечность - времени здесь больше не существовало, оно слилось в одну лишь красную, противную и липкую ленту, что тянулась между ними. Такими лентами огораживали раньше места преступлений, сейчас это делается заклинаниями, но Генри вспоминает именно это сравнение и вздрагивает от утробного ужаса: сейчас, тут, с ним случится что-то такое, что навсегда перечеркнет будущее. Между ними - пару метров, а Генриетте кажется, что световые годы, между ними - тишина, а ей так и чудится звенящий отголосок заклинаний, что бьют чётко, наверняка. Что же ты делаешь, Маркус Скаррс? Ты не видишь? Ты же убиваешь меня. Ты закапываешь меня живьем, ты просто уничтожаешь всё во мне. Кроме этой жалкой попытки предупредить, она не может сделать больше ничего. Она бессильна и от этого бессилия сводит челюсть, сердце заходится бешенным ритмом, а крик отчаяния гасится спазмом горла.
Генриетта видит его. И слышит. Слышит, как он говорит ей уйти. Криво улыбается на это вопреки собственному желанию подойти и ударить. Он не в себе? Он пьян? Невольно она переводит взгляд на бутылку - нет, он трезв. Так почему же тогда прогоняет? Неужели его внутренний принц выше инстинкта самосохранения? Она молчит. И вновь ведет внутренние диалоги с ним, в которых с болью спрашивает - ему настолько наплевать на неё? Что с ней будет, если он погибнет? Или он думает, что её хватит на еще один раз? Еще один гребанный раз, когда ей придется жить без него, оплакивать каждый день без перерывов и выходных, потому что иначе - никак, потому что он её смысл жить и дышать, открывать глаза по утром и улыбаться, когда шальная снежинка вдруг падает на кончик носа и тает, оставляя после себя капельку воды. Маркус - любовь всей её жизни, всей, потому что до него она просто не жила, так почему тогда он думает, что после - сможет? Тогда она еще не понимала, что держалась лишь на своей трусости, страхе почувствовать боль перед смертью, страхе оставить после себя только строчку в некрологе и скверную память в головах своих родственников. Сейчас она уверена - не будет его , не станет и её. Она не будет жить эту жизнь, где нет его теплого взгляда, сильных рук и объятий, от которых кружилась голова. Плевать на Джона, Фрэнсис, и уж тем более - на семейство Одли. Плевать, что мир прекрасен и, как говорят тупорылые оптимисты, надо искать во всем лишь положительные стороны. В её несуразной, нелепой судьбе была только одна сторона, и имя ей - Маркус Скаррс.
Ну вот, опять. Уходи. Генриетта делает робкий шаг, не решаясь открыть рот. Вот дура, а надо было бы, потому что следом в неё бьётся острое - позаботься о муже. Вот как? Одли забывает как дышать - ну конечно, это ведь единственное, что сейчас важно? Не он, не она, а факт наличия мужа. Она заламывает руки, пытаясь унять дрожь, но её буквально бьёт током, сотрясая в бесконечном круговороте раздражения. Да, именно так, раздражение - Маркус настолько упрям, что не захочет замечать очевидного? Разве она пришла бы сюда, если ей было так важно сохранить отношения с мужем? Она бы вообще обратила внимание на чудесное воскрешение Скаррса, если бы любила кого-то другого? Все её слова, чувства, взгляды были искренними, они выворачивали душу наизнанку и раскладывали перед Маркусом абсолютно все карты. Да, она соврала раз, два, но больше ей было скрывать нечего. Он сам со всем разберется, сам... Сам! Он сидел здесь, как доброволец, что согласился на казнь без суда и следствия. Он чего-то ждал, но вот только чего?
- Ладно, - бросает она тихо, разъяренно хватается за ручку двери и тянет на себя. Дверь тяжелая, но в её руках сейчас происходит всё слишком просто, ярость нарастает в ней, упрямство, ничуть не хуже упрямства Маркуса, диктует свои правила. Генриетта уходит, ведь только этого он сейчас хотел? Только это было для него жизненно необходимо, а Генри привыкла быть послушной, правильной девочкой, выполняющей чужие просьбы на уровне природных законов. Генриетта уходит, да, но не далеко. Он вдалбливает шагами брущатку под ногами, не обращая внимания, как снег засыпается ей за шиворот, лезет в глаза и приоткрытый от злости рот. Она проклинает Скаррса, себя, жизнь, за то что затеяла с ними такую игру. Отойдя чуть поодаль, буквально на пару десятков метров, она оглядывается. Ах, как же плохо, что Лютный по ночам так плохо освещен, и лишь снежное покрывало отражает призрачный свет фонарей на домах, позволяя увидеть, как дверь бара преодолевает последние несколько сантиметров чтобы закрыться. Кто-то пришел. Через секунду тонкое стекло оконной рамы пропускает блик красной вспышки. И до Генриетты доходит суть происходящего. Кто-то пришел за ним.
Она бежит, не различая дороги, нащупывая палочку в кармане. Она бежит, молясь, вновь молясь тем богам, которых несколько секунд назад проклинала. Она бежит, надеясь, что всё еще можно исправить, можно спасти, можно уберечь. Можно успеть сказать, что она любит его. Что никогда, никогда не уйдёт, даже если он будет выталкивать её из своей жизни насильно, за шкирку, пинками. Она будет рядом, будет с ним до конца своих дней, в болезни и здравии, горе и радости. И никогда не предаст, даже если к её виску поднесут острие со стекающим с него зеленым пламенем проклятья. Она бежит. Она добежала.
- Маркус! - кричит она, в темноте бара, где выбиты последние светящиеся шары под потолком, едва различая фигуры четырех. Она точным взмахом ликвидирует одного, больше не страшась убивать. Они посмели покуситься на самое ценное в её жизни, так пусть за это ответят. Никто из нападавших не ожидал, что помимо Маркуса тут будет еще кто-то, но, кажется, это не помешает исполнить задуманное даже теперь. Генриетта бьёт, промахивается, разбивая стеклянные полки позади бара, запоздало видит, что пока она отбивалась от одного, второй надвинулся на Маркуса, в руках которого больше не было волшебной палочки. В невероятном прыжке, с немыслимой силой она отталкивает от себя несчастный, оставшийся целым, стол, сбивая с ног мужчину, что был занят ею, и в самый последний миг становится между Маркусом и чужим заклинанием. Она видит его глаза, такие темные, густые, злые, любимые и это оказывается последним мигом. Боль растекается по спине, Генри чувствует, как кровь разливается по одежде, капает куда-то вниз. Мир меркнет так же быстро, как приходит осознание - её больше нет.

Темнота уверенной поступью надвигается на неё. Нет ни звуков, ни ощущений собственного тела - просто сплошной вакуум без единого признака жизни. Я умерла? Мысль проносится перед взором ярким белоснежным всполохом, а потом она открывает глаза.
Мягкий диван обнимал её тело и дарил ощущение уюта. Первым, кто касается её лица, был солнечный луч, что беспокойно перепрыгивал с глаз на губы и обратно, в тщетной попытке её разбудить. Реальность возвращается к Генри по крупицам, фрагментам: сначала появляются голоса, они зовут её по имени, меняя тембр, высоту, глубину и скорость, они перемещаются по возрастам своих обладателей - от взрослого, к детскому и обратно. Затем появляются чувства: девушке очень удобно лежать здесь, ей тепло, не больно и уютно. Потом, когда солнечный лучик, оказавшийся в последствии солнечным зайчиком, достаточно растормошил её сознание, приходит и зрение: Генриетта растерянно смотрит перед собой и видит чужую гостиную, наполненную чужой мебелью, чужой тканью на шторах прикрыты окна, чужая посуда стоит в чужом буфете. Очередной белоснежный всплох перед глазами, и Одли понимает, что всё вокруг не чужое - а её собственное. Она поворачивает лицо к потолку и пытается понять, где она и что с ней. Последнее, что запечатлела её память, был чей-то крик и потом она уже открыла глаза здесь.
- Мам, - от неожиданности увидеть здесь еще кого-то помимо себя, Генриетта вздрагивает и резко садится на диване. Голова кружится, во рту неприятным привкусом крови растекается горечь. Она ошарашенно смотрит на источник этого обращения и видит мальчика. Он сидел на стуле за обеденным столом, повернувшись через спинку к ней. В его руках было маленькое зеркальце, он беззаботно болтал ножкой, а потому его серьезный взгляд, направленный на Генри, смотрелся так нереалистично. Сколько же ему? Лет семь - восемь? Кажется, она даже помнит его имя - Майкл? Мэттью? Что-то такое...
- Мам, ты уснула, - как будто бы с укором произносит парень и соскакивает со стула, - Я уже не думал, что ты так проспишь до завтра. Тебя папа обыскался, я ему сказал, что найду тебя.
Мальчик подходит ближе, а Генриетта, с лёгким прищуром смотрит в его лицо, силясь понять, кого же он ей напоминает. Она позволяет мальчику сесть рядом с ней, подставляет свои колени под его голову и сначала нерешительно, но потом бережно кладет ладонь на его густые, слегка вьющиеся волосы. Пальцы пропускают меж себя тёмные пряди - Генриетте приятно трогать его волосы, приятно обнимать вот так, сидя в гостиной, полной света и запаха только что испеченного печенья. Девушка понимает, что всё это вокруг - это её жизнь, спросонья показавшаяся ей просто выдумкой. Она обводит взглядом комнату и вспоминает, как долго она не могла подобрать шторы на эти окна, чтобы те могли пропустить в дом предрассветное солнце, но при этом уберегали от жары.  Как интересно было выбирать посуду на блошином рынке Парижа, понимая, что та служила верой и правдой людям еще в восемнадцатом веке. Как здорово было зайти в этот дом, еще пустой, а потому с гулким эхом, и понимать, что это - твой дом, твоё желанное пристанище.
- Так ты пойдёшь к папе? Он переживает, - мальчик приподнимается и оборачивается к ней. Сердце Генриетты замирает от нежности - сын, это её сын Мэйнард, с глазами цвета молочного шоколада, с густыми неуправляемым прядями темных волос, что постоянно лезли ему в глаза, потому что мальчишка никак не хотел подстригаться. И как она могла его забыть?
- Конечно, милый, - произносит Генри сдавленно и поднимается на ноги. Странно, всё вокруг реально, а ноги будто налились свинцом - просто отказывались делать твёрдые шаги. Но она и не спешит, с неким наслаждениям скользя между предметами интерьера, касаясь их кончиками пальцев. - Папа в саду, если что, - Мэй залезает на диван с ногами и ложится на подушку, на которой только что спала его мать, а затем, чуть подтянувшись к столику, берет с него книгу. Генриетта замечает, что это сказки: на яркой обложке яркое звездное небо, сказочный лес, принц, принцесса и дракон.
Путешествие по своему собственному дому, который почему-то выпал из памяти, оказывается увлекательным. Она очень долго стояла перед комодом в прихожей, рассматривая фотографии людей, которых она едва ли знала. Нет, себя она узнала сразу - на фотографии вместе с каким-то мужчиной. Они оба смотрели в объектив и улыбались, его ярко-голубые глаза буквально светились счастьем. Следующее фото - они в свадебных костюмах, пригибаются под водопадом воздушного риса, лепестков роз и блесток. Было несколько снимков, с которых ей улыбался незнакомый мужчина с женщиной, мужчина был очень похож на того, с первого фото, но как бы ни пыталась Генриетта вспомнить, кто эти люди, она лишь доводила себя до головной боли и отчаяния. Выход в сад - большая двухстворчатая дверь, где вместо обычных стекол витражи. На них словно живые расцветали белоснежные и нежно-розовые розы, Генриетта даже замерла перед ними, любуясь, насколько это было красиво. Дверь не сразу ей поддалась, пришлось приложить усилие, чтобы открыть её. Свежий, чуть сладковатый ветер ударил ей в лицо, разбросав её темные пряди по плечам. Она только сейчас обратила внимание, в чём был одета: легкое летнее платье, цвета сливочного масла в мелкий горох. Подняв взгляд вперед, она увидела вдалеке, среди розовых клумб, садовый диванчик и мужчину на нём. Он лежа читал, то и дело поглядывая на наручные часы, а когда увидел на пороге дома Генриетту, поспешно встал и поманил к себе рукой. С каждым шагом её ноги становились легче и легче, совсем скоро она и вовсе перешла на бег. Голые ступни щекотала трава, ветер играл в её волосах, вокруг пели птицы и прекраснее места, казалось бы, нет на всем белом свете.
- Ты меня искал, - улыбнулась она, остановившись перед незнакомым мужчиной. Почему-то она точно знала, что мальчик, её сын, говорил именно о нём, называл его папой, и на фотографиях с Генриеттой был он, только вот... она его не помнит. Какая жалость.
- Я люблю тебя, ты же знаешь? - его сильные руки притянули Генри к себе в крепких, отчаянных объятиях. Мужское дыхание скользнуло по ее шее - Генриетта опешила, но сопротивляться не стала, позволяя обнимать себя, ласкать ладонями спину. - Я так сильно люблю тебя, - всё шептал он.
- Я знаю, Маркус, - это имя само вырвалось с её губ. Белая вспышка перед глазами и она снова вспоминает, что он - её муж, у них есть сын, этот дом - их творение. За сухими фактами на неё валятся чувственные впечатления: она любит его, так сильно, что порой не верит в это. Она любит его, но что-то произошло совсем недавно, что-то страшное, что омрачило их беззаботные дни.
- Я тоже люблю тебя, - отстраняясь, девушка берет его за руку, старается заглянуть в его глаза, но он их постоянно прячет, - Что случилось?
- Тебе пора идти, - Маркус отпускает её руку и делает шаг назад. - Что? - переспрашивает она с улыбкой, будто это какая-то шутка, - Но зачем? Мне и здесь хорошо.
- Нет, тебе пора, Генри. Я люблю тебя, ты нужна мне там.

Где это - там, Генриетта спросить уже не успевает. Сильный, болезненный толчок в грудь выбивает из неё громкий стон. - Больно, - шепчет она и слышит чей-то голос, нашептывающий "Тише, тише, сейчас полегчает". Но облегчение не наступает, она лишь чувствует эту бесконечную боль, от которой никуда не деться, она забирается в легкие, затыкает рот и нос, не позволяя сделать вдоха. - Больно, больно... - хнычет Генри словно ребенок, а потом чувствует, как горькая жидкость скользит по её губам, рту, глотке и, наконец, приходит благодатное облегчение. Она забывается спокойным сном, и на сейчас раз ей не снится ничего.

Проходит день, два. Генриетта медленно распахивает тяжелые веки и видит пустой белоснежный потолок. Во рту сухо, в теле ощущается ужасная слабость. И она не понимает, где она. Склонив голову в бок, она замечает множество букетов роз, пионов, хризантем, чью-то рубашку на стуле, книгу. Посмотрев в другую сторону, она сталкивается с лицом Теодора.
- Где Маркус? - первым делом шепчет она, ведь с лицом Тео приходит и вся память. Она ядовито подсовывает последние воспоминания, в которых был и бар, и нападение, и Маркус, и красные вспышки в темноте.  - И что ты тут делаешь?
- Я так рад, что ты очнулась, - мужчина выуживает её тонкую ладонь и несмотря на все хилые сопротивления девушки целует её, - Я не знаю, где Маркус, я не видел его здесь. Ты почти неделю провела без сознания, я сидел всё это время рядом и очень за тебя переживал.
Она, наконец, вырывает свою ладонь из его рук и приподнимается на локтях. - Мне нужен Джон, пусть он придёт ко мне, - от неосторожного движения и слишком быстрой речи после стольких дней комы, её рот наполняется кровью, она закашливается, Тео громко зовёт врача и что-то говорит ему тихо, когда тот вбегает в палату, Генриетта так и не смогла разобрать.
- Миссис Фонтейн, - врач, наконец, подходит к ней, водит волшебной палочкой над её грудью, озабоченно чему-то кивая, - Очень рад, что вы очнулись. Меня зовут Остин, я ваш лечащий врач. Настоятельно рекомендую поберечь себя - вас пронзили насквозь режущим заклинанием, и мне бы очень не хотелось, чтобы едва зажившие раны раскрылись вновь.
Генриетта обессилено опускается обратно на подушку и находит в себе силы лишь на слабенький кивок. Маркуса здесь не было и нет. И быть, наверное, не могло. Оставалось надеяться, что её жертва не была напрасной и он остался жив. Так пусть живёт счастливо за них двоих.

В их мире можно всё. Ну, почти всё. Срастить сломанные кости, и даже вырастить их сызнова, можно перелить новую кровь, создать такое зелье, что поможет от смертельной болезни, можно, в конечном счете, дать человеку настойку бадьяна, и все его раны затянутся без единого шрама. Но разбитое сердце починить невозможно. Разорванную в клочья душу не соберешь обратно, и каким бы ты не было искусным колдомедиком, даже самый главный врач - время - в этом бессилен. Генриетта чувствовала, как с каждым часов чёрная дыра внутри разрасталась всё больше и больше. Маркуса не было здесь и никогда не будет - так говорит Теодор, и у неё нет причин ему не верить. Маркус ведь прогнал её тогда, она хорошо запомнил тот вечер. Прогнал, усмехнувшись, глядя в глаза говорил про мужа. Нет, она не жалела о том, что сделала, и сделала бы это еще, пока в ней не осталось бы ни одного живого места, потому что Маркус может её не любить, но она то нет. Именно любовь внутри неё толкнула Генриетту, заставила встать между Маркусом и чужой волшебной палочкой. Она осталась жива, хотя казалось, что умирает, и если бы это было так, она бы всё равно не отказалась от своего поступка.
Теодор не отходил от неё ни на мгновение, будто боясь, что она куда-нибудь денется с больничной койки. Генриетта, может, была бы и рада исчезнуть, но только вот у неё пока совсем не было сил даже на то, чтобы встать с кровати, не говоря уж о пробежке по больничным коридорам. Она молчала, Теодор говорил. Говорил всякие глупости, видимо, надеясь, что Генри вдруг проникнется и воспылает к нему любовью. Она отвернула голову к окну, перед которым стояли букеты цветов и контровой свет делал их совсем темными, будто пятна на почти белоснежном холсте. Чья это рубашка? - думала она, то и дело касаясь этой вещи взглядом. И книга. Девушка слегка прищурилась и подвинула голову к краю подушки, чтобы разглядеть обложку. Сказки. Про принцев, принцесс, звезды... сердце забилось чаще, сюжет сна встал перед внутренним взором и ей вдруг стало так тоскливо, так отчаянно печально, что ей пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться - как только  она очнулась и увидела здесь Теодора, она чётко решила, что не даст ему ни единого повода, не покажет ни одной эмоции, просто глухое безразличие. Дверь палаты открылась, впуская сначала тележку, а затем и медиведьму. Старенькая, сухонькая, она смотрелась немного комично, Генриетта обернулась к ней и с призрачной улыбкой на губах встретила её искреннюю радость. Она не знала её, конечно, не знала, но, кажется, она всё время была рядом и своей хоть и маленькой, но заботой, облагораживала её дни. Тео вышел, Одли даже взглядом его не проводила, и всё смотрела и смотрела на старушку в мунговской униформе, которая всё радовалась, говорила и радовалась, а потом... - Что? - от удивления она дернулась в попытке сесть, но тут же вернулась обратно на постель, - Что значит... Маркус?!
О Боги... Генриетта переводила бестолковый, полный непонимания взгляд с Мэгги на врача, потом на стул, на котором висела рубашка. Маркус был здесь, Маркус спас её, вытащив с того света своей любовью, словно крючком. Слова женщины, сказанные таким скрипучим, старческим голосом, эхом разносились по черепной коробке, отражаясь, не угасая. Генри прикрыла глаза и улыбнулась, а затем потянулась рукой к стулу, подцепила рукав рубашки и притянула её к себе, тайком пряча в складках одеяла. Запах его парфюма, кожи, уже разбавленный больничным запахом зелий, ударил ей по всем рецепторам. Он любил её, он любит и от этого на душе стало намного светлее.

Её дни тянулись одной сплошной вереницей из сна и яви. Она много спала, а в моменты бодрствования молчала, порой лишь односложно отвечая Оливеру Остину, её врачу. Ей ужасно хотелось вырваться отсюда к Маркусу, к Фрэн и Джону, который почему-то к ней не приходил. После того, как Генри поймала мужа на лжи по поводу Скаррса, она поняла, что ему в принципе доверять не стоит, а значит, и про Джона нет никакого смысла спрашивать. С ним что-то случилось, либо его не пускают, либо... нет, о плохом думать не хотелось. В какой-то по счёту день, которому Генриетта даже не помнила названия, к ней в палату зашла Дора. От её появления сердце подпрыгнуло к горлу - что она здесь делает? И выглядит она так странно, говорит какие-то несуразные вещи про брата, став почему-то ей тётушкой. Девушка бросила беглый взгляд на Тео и поджала губы, тот напрягся, явно не веря в сказку новоиспеченной родственницы, но так как придраться было вроде как не к чему, помалкивал. Генри подтянулась на подушке, принимая полулежачее положение, в абсолютном молчании принимая быструю серию поцелуев.
- Тео, ты не мог бы принести мне чай? - повернувшись к мужу, она даже выдавила из себя скудную улыбку. Фонтейн, не планировавший уходить, недовольно глянул сначала на неё, потом на Долорес, но поднялся и вышел за дверь.
- Боже, Дора, - выдохнула она, хватая её за руку в ответ, - Как же я тебе рада.
Её голос был тихим, слабым, шершавым из-за постоянного безмолвия. Она слушала её взахлеб, ловя каждое слово, о них, о Маркусе, о баре. Они все были в порядке, живы и здоровы, и очень беспокоились о ней. Генриетта смущенно улыбалась подруге, тихо смеялась, припоминая, как Дора назвала Теодора. Цербер. Лучше и не скажешь.
- Я не знаю, когда... - она осеклась, растерянно уставившись на вошедшего мужчину. Невольно она скосила взгляд на руки женщины, с сожалением осознавая его правоту. Тату выдавали в ней Лютный. Лютный выдавал в ней Скаррса. Улыбка растаяла на её губах, душа заметалась, чувствуя накалившийся воздух. Этот отчаянный поступок Маркуса подослать сюда Дору теперь перечеркнет любую попытку проникнуть сюда кому бы то ни было кроме Фонтейна. Ей захотелось защитить Долорес, когда тот схватил её за руку, она даже что-то прошептала, пугаясь его злости, но Дора, умница какая, справилась сама. Одли, прикрыв рот ладошкой, усмехнулась её бесстрашному поступку - ей терять было уже нечего, но только как же жаль, что Генри не успела ей ничего передать. Ладно, подумала она, надо отсюда выбраться и она скажет всё, что так хочет сказать, Маркусу, глядя в его глаза.

Три недели. Бестолковые, мрачные, серые дни. Осознав, что Генриетта никуда не денется, Тео заходил к ней всё реже, появляясь по итогу только один раз в день. Генри уже вставала с кровати, неспешно прогуливалась по небольшой палате, выходила в коридор, всякий раз в сопровождении строгих и постоянно бдящих пар глаз дежуривших медиведьм. Где-то со второй недели её пребывания здесь, она спрашивала Остина во время почти каждого осмотра, когда её отсюда выпустят, но тот отвечал дежурными фразами - она еще слаба, рано говорить о выписке. Но Генриетта ждала, покорно принимая эту отсрочку, чтобы своей паникой, внутренним бунтом случайно не навести Теодора на мысли о её возможном побеге. А они были. Она придумала как минимум три варианта, но для этого ей действительно нужно было окрепнуть достаточно. В один из вечеров Тео залетел в её палату с очередным веником вместо букета, с улыбкой на лице и произнес заветное "тебя завтра вечером выписывают". Огонёк надежды загорелся в её глазах, но предусмотрительно потух - Генриетта лишь сдержанно кивнула и вновь отвернулась от него, как делала это и в остальные дни. Выписывают - так выписывают, вечером - так вечером. Значит, завтра днём её тут уже не будет.

Это было самое радостное утро за весь срок её жизни здесь. Дождавшись окончания утреннего обхода, Генри выждала еще десяток минут и поднялась с постели. У неё не было нормальной одежды здесь, только больничная пижама да рубашка Маркуса, у неё даже палочки волшебной не было почему-то, поэтому все её сборы превратились в настоящее мучение. Она кое-как умылась, собрала волосы и натурально подскочила, когда дверь палаты распахнулась, впуская уже знакомую тележку с едой и Мэгги. Та остановилась, в ответ так же растерянно глядя на Генриетту. - Ты это куда, милая? - дверь за ней закрылась с тихим шелестом. Генри тяжело сглотнула и вкрадчиво произнесла: - Мне нужно уходить. Поможете мне?
Она хотела сыграть на её понимании, доброте и нелюбви к Теодору. Тот был груб с ней, запрещал разговаривать с Генри, постоянно ограничивал её пребывание в её палате даже в те дни, когда она приходила с уборкой, заставляя командовать шваброй резче и интенсивнее. Девушка видела, как в глазах старушки мелькнуло раздражение, почему-то очень быстро сменившееся пониманием. - Давай. Только быстро. Знаешь, где расположены все каминные порталы?
Генриетта, конечно же, знала. По её задумке Мэгги должна была отвлечь медиведьм на посту, пока та добежит до лифтов и спустится на самый первый этаж. Всё казалось простым, но не в условиях ненавязчивой слежки, и участие Мэгги как раз ей бы очень пригодилось. Старушка исполнила свою часть плана максимально успешно: ловко переключила внимание персонала на себя, пока Генриетта из последних сил, буквально вдоль стены бежала к лифту. Только бы никого не встретить, только бы не столкнуться с Остином - молилась она, и боги, о чудо, услышали её. В кои-то веке.

Зеленая вспышка летучего пороха, тихое слово "Бальдр" и магия переносит её в тёмный бар, который, казалось бы, должен был быть полон жизни, но встретил её лишь гробовым молчанием и разрухой. Когда глаза привыкли к темноте, Генри, придерживаясь за каменную кладку камина, прошла в пустую комнату и огляделась. Здесь пахло чем-то странным, немного дымным, металлическим. Здесь пахло не_жизнью. Изначально она планировала воспользоваться каминной сетью до бара, а потом уже трансгрессировать к дому Маркуса, но открывшиеся виды полнейшего раздрая некогда любимого места заставили её задержаться здесь. Она обняла себя за плечи, сделала неосторожный шаг, случайно столкнувшись со стулом, тихо выругалась и замерла. Только сейчас она услышала чьи-то голоса за стеной, там, в большом зале. Сердце пропустило удар: - Маркус? - спросила она у пустоты. - Маркус! - сбивая ногами какие-то обломки, части мебели, она подбежала к двери и рванула её на себя. В груди всё сдавило от боли, от предвкушения встречи, от слабости и робости, от любви. От страха не обнаружить там никого, восприняв подкинутую разумом иллюзию за реальность.

Это лицо, навсегда запечатленное в её душе нежным оттиском, лицо, являвшееся ей во снах, а порой и наяву, когда скользишь по тонкой грани бытия и сумрака. Его лицо. - Маркус, - шепчет она вновь, не веря в то, что видит его спустя столько дней, спустя столько событий. Она всё еще держит ручку двери, её металл холодит кожу, намекая на то, что это всё реально, что вот он - и конец, и начало, тонкая линия горизонта событий. Генри боится сделать шаг, боится, что что-то снова произойдёт, что-то плохое и не поправимое, но теперь она не успеет, не сможет его уберечь. Слёзы сами собой горячей волной подкатывают к её слезам, как только теплые пальцы Маркуса касаются её щеки. Она резко выдыхает, прикрывая глаза, и буквально падает в его объятия. Всё прошедшее время, ровно до этой минуты, заставляло её быть собранной, сильной. Напряжение по всему телу рассыпалось маленькими иголочками, не позволяя ни на миг расслабиться. Она ждала плохого, веря в хорошее, но теперь, когда горячие объятия Скаррса оказались реальностью, её вера претворилась в жизнь. Всё будет хорошо, думает она, скользя руками по его спине, не обращая внимания на то, что практически не может сделать ни единого вдоха. Всё будет хорошо, и эта мысль соскальзывает с губ бестолковым шепотом, что тонет в изгибе его шеи. Нельзя быть еще более счастливой, чем сейчас, и от осознания этого простого факта, Генриетта тихо смеется. - Я люблю тебя, - шепчет она в унисон его признанию, - Прости, прости... - слыша это же, исходящее откуда-то из его глубин души, она всё никак не может понять, а за что? Это она, это всё она. Она врала ему, она предала, она разбила его сердце. И, наверное, только так смогла сгладить свою вину перед ним. Кровь смывает всё, все обиды и все трещинки на душе - теперь она точно знала, что это работает и в обратный адрес. Она простила себя ровно в тот момент, когда чужая красная вспышка коснулась её тела. Она простила, обещая себе больше об этом не вспоминать, не думать. Великий и ужасный морок поглотил не только муки совести, но и её саму. Говорят, после смерти нет ничего. Это неверно - после смерти есть прощение.

Размыкать объятия не хотелось - хотелось постоянно касаться его тела, понимать, что он рядом и никуда не исчезнет. - Со мной всё в порядке, - она улыбнулась Патрику и подмигнула ему, - Спасибо. - Как же она была рада их видеть, эта радость распирала её грудную клетку, грозя разломать ребра. - Со мной всё в порядке, - посмотрев в глаза Маркуса, более вкрадчиво повторила она, не переставая улыбаться, - Но мне очень хочется домой. Пойдём?
Ей хотелось лечь в его кровать, накрывшись пушистым одеялом, ткнутся носом в его грудь и так проспать суток двое или трое, потому что постоянное напряжение, испытанное в Мунго, не давало ей и трёх часов глубокого сна. Еще ужасно хотелось принять ванну, с пеной и ароматным маслом, чтобы смыть с себя запах больничных стен, этих ужасных на вкус и цвет зелий, компрессов и примочек. Не имя с собой волшебной палочки, исчезновение которой так и осталось для Генри загадкой, она не могла нормально привести себя в порядок, потому и явилась сюда в больничной одежде, на которую Маркус практически сразу же заботливо накинул и свой пиджак, и пальто. Генри ощутила тяжесть его одежды, потянула носом окутавший её тело запах его парфюма и улыбнулась. Всё будет хорошо, всё будет хорошо.

Инстинктивно сжимая в кармане его пальто древко волшебной палочки, Генри понимала, что её энергия изменилась. Побывав однажды в его руках, она изменила свои симпатии, совсем как хозяйка. Она не знала, что будет дальше, как теперь ей жить. Не знала, что будет со всеми ими, ведь... тот, кто желает им смерти, до сих пор на свободе. Она упорно отказывалась называть его по имени, а тем более - отцом. Он умер для неё тогда, как рискнул замахнуться волшебной палочкой, пускай и чужими руками, на всё дорогое её сердцу. На Маркуса, его семью. И пострадала в итоге она, что ж, не самое худшее, что могло с ними со всеми случиться.
- Здравствуйте, - расплывается Генри в улыбке, окунаясь в объятия мамы Маркуса, в запахи выпечки, в уют и тепло. Она едва ли не стонет в голос от расплывшегося по телу елейного чувства спокойствия, буквально растворяется в щебечущем голосе Ольги, покорно идёт за ней, уже на лестнице слегка обернувшись на Маркуса. Он улыбался, и от его улыбки сжалось в сладкой истоме сердце. Я люблю тебя, я бесконечно люблю тебя.
Оказавшись в комнате, Одли борется с желанием плюнуть на приличия и рухнуть на постель. Ситуацию спасает Маркус, аккуратно намекнувший матери, что она здесь немножечко лишняя. Девушка оборачивается к нему, прикрывает глаза, чувствуя прикосновение его дыхание к коже, руку на своей талии. Тело откликается учащенным сердцебиением, Генри обнимает его за плечи, привстает на цыпочки и льнёт к его губам, отчаянно сильно, жадно, жарко. Дыхание сбивается, заставляя её застонать в его губы. Она ждала его не меньше, чем он. Она скучала так сильно, что сложно описать.
- Тебе не за что просить прощения, милый, - слегка отстранившись шепчет она, - Я должна была тебе всё рассказать, но боялась. Теперь я понимаю, что едва не разрушила то единственное, что было в моей жизни настоящим, - Генри отпускает его плечи, отодвигается, чтобы вновь увидеть его глаза, - Я бесконечно люблю тебя, - затем мгновение, состоящее из молчания, - Подождешь меня? Я приму душ и вернусь к тебе. Очень хочу смыть с себя память последних трёх недель без тебя.
Коротко поцеловав Скаррса в плечо, Генриетта обходит его и идёт в ванную, предусмотрительно прихватив с собой полотенца и халат.
Горячая вода смывала усталость, тоску, печаль. Генри ожесточенно терла кожу, почти до красноты, затем намыливала её и вновь терла. Когда спустя пятнадцать минут она подошла к запотевшему от пара зеркалу и стерла с него влагу, на неё смотрел совсем другой человек: мокрые волосы падали на острые плечи, в которых больше не было ни напряжения, ни усталости. На щеках появился румянец, глаза блестели, и лишь рваная полоска шрама на груди и точно такая же - на спине напоминала ей о том, что ей пришлось пережить. Генри поплотнее запахнула халат, затянула поясок и вышла в комнату.
- Маркус, ты что-нибудь знаешь о Доу? - начала она с того вопроса, который её беспокоил уже очень и очень долго. - Он не приходил ко мне.

Генриетта и не подозревала, что этот вопрос вызовет в Маркусе целую волну реакции. Он молчал, напряжение в девушке росло в геометрической прогрессии. Она цепко смотрела на него, думая, какую тайну скрывает он за этой тишиной, что откроется ей на сей раз? Что Джон убит? Что они убиты вместе с Френ? Какая беда с ними случилась? Генри почувствовала, как вновь начинает дрожать, как сердце учащает свой ритм, как потеют холодные ладошки. Она не была готова узнать, что пока она была под чутким наблюдением стража Теодора, она потеряла кого-то слишком дорогого в её жизни. Доу был её семьей, заменившей родную, что была кровь от крови, плоть от плоти. После всего того, что сотворил Доран под эгидой мести, она и думать не хотела, что имеет к нему хоть какое-то отношение. Все детские воспоминания погасли, вспышки колдографий - потускнели. На том самом фото, где они были запечатлены всем составом около куста сирени, её больше нет.

Маркус, видимо, заметив охватившее ею волнение, наконец, сжалился над ней. Генриетта вздрогнула, почувствовав касание на своих плечах - она смотрела на мужчину во все глаза, пытаясь прочитать в его лице хоть какой-то намек на хорошие известия. Но этому было не суждено случиться. - Что? - севшим, сдавленным голосом уточняет она, - В Азкабане?.. Браслет?... - дальше он говорит ей что-то, старается обнадежить, вкладывая в свои слова всю свою сердечность, честность, уверенность. Но Генриетта смотрит мимо его плеча, пытаясь уложить эту новость в голову. Джон в тюрьме из-за того браслета. Ох, Мерлин, она искренне полагала, что он отнёс его в отдел тайн, почему же он этого не сделал? Мысли роились, гудели, словно пчёлы, что стремились поскорее забраться в свой улей. Кто мог знать, что Джон оставил артефакт у себя? Наверняка, Френсис, но в этом просто нет никакого смысла! Мог знать Доран, и это могла быть именно его дружеская просьба - приберечь браслет до лучших времен. В самом деле, почему нет? Если бы Доу понёс его в отдел тайн, то это бы вскрыло тот факт, что его оттуда в принципе выносили. Это преступление. За которое теперь придётся отдуваться Джону. Генри подняла на Скаррса стеклянный взгляд. Он пытался вновь убедить её, что всё будет хорошо. Нет, она верила ему, тем более раз Ева занялась этим делом, то эта хищница точно не остановится уже ни перед чем. Но сердце уже сжималось от бесконечной жалости и досады, от злости на этот несправедливый мир и на Одли. У него раз за разом не получалось убрать с дороги Маркуса, а значит, он будет убирать всё, что помогает тому выжить и спастись. Интересно, что он подумал, узнав, что Маклауды не убили Маркуса, а чуть не отправили на тот свет его дочь? Испытал ли он грусть или сожаление? А может обрадовался?
Настроение кубарем скатилось к отметке "отвратительно". Она не могла поверить, что едва выбравшись из пучины проблем, она снова спешит там оказаться, да еще и не по своей воле. А ведь она так надеялась на спокойную жизнь хотя бы в пределах нескольких дней, ибо Теодор наверняка будет искать её и найдёт, и тогда новый виток скандала будет не за горами. Ей хотелось поскорее отделаться от него, забыть эту ошибку и зажить так, как хотела бы жить Генриетта Вильямс - здесь, с Маркусом, в кругу его семьи. Чтобы ужины на веранде, звонкий смех и пошлые шутки Паскаля, чтобы Джон с женой приходили к ним в гости, чтобы ... много чего еще.
- Хорошо, - кивает она, слабо улыбнувшись. Он был прав. Куда ей сейчас бежать? Что делать? Френсис, конечно, нужно вытаскивать оттуда, пока Тео не решил вернуться обратно в свою Америку. Джон уже в тюрьме, значит, уже был суд, и теперь это дело Ландау, а не Генриетты. Всё, она бессильна. Вновь бессильна, как тогда, с Маркусом.  Девушка послушно укладывается на постель, только сейчас в полной мере осознавая, как скучала по этому всему, по близости Маркуса, по мягкости его одеяла и подушки, по запаху постельного белья. Она прикрывает глаза, утыкается носом в его грудь, пальцами неосознанно цепляясь за его рукав, будто в страхе, что он уйдёт или испарится. Ей на самом деле страшно было закрывать глаза, потому что внутри себя она еще не верила, что они вновь вместе, рядом. Казалось, что усни она сейчас, мир вокруг растает, и открыв глаза она увидит стены больничной палаты и Теодора рядом. Окажется вдруг, что Маркуса никогда там и не было, он не приходил к ней, не шептал слова любви в слепой мольбе очнуться. Генриетта вздрогнула, как от удара, от этих мыслей, подняла голову, оказываясь лицом к лицу с мужчиной. - Только ты никуда не уходи, ладно?
Она не помнила, как в итоге вырубилась: в её голове просто кто-то выключил свет, а потом через какое-то время включил. По ощущениям в теле Генри подумала бы, что проспала целую вечность, но стоило ей приподняться и посмотреть на часы на стене, как она поняла, что спала всего пару часов. Скаррс, как она и просила, был рядом с ней, их пальцы переплелись в замочек - девушка аккуратно изъяла свою руку и наклонилась над дремавшим Маркусом. - Доброе утро, соня, - прошептала она в непосредственной близости от его губ, - Или лучше сказать - добрый день? вечер? - сократив расстояние до минимального, она прильнула к нему в нежном поцелуе.

Генриетта не успевает даже ойкнуть, как оказывается сверху него. Горячая ладонь потерялась в складках уютного халата, скользя по коже и провоцируя череду мелких мурашек. Сейчас, когда она чувствовала себя рядом с Маркусом гораздо и гораздо лучше, организм словно забыл, что некоторое время назад был буквально между жизнью и смертью, и откликнулся настолько ярко и охотно, что Генри бросило в жар. Её щеки покрылись розовым румянцем, а взгляд под густыми тёмными ресницами откровенно заблестел. Ей казалось, что её желание очевидно, более того - взаимно, и горячий поцелуй Скаррса это доказал. Оказавшись под весом его тела, она совсем не ощутила какого-либо дискомфорта или слабости, наоборот, обрела силу и энергию. И если бы Маркус продлил поцелуй еще хоть на несколько минут, а прикосновения затронули не только открывшуюся ему часть нежного тела, то сама бы Генриетта утащила бы их обоих в омут бесконечного, сладкого желания. Однако он решил всё иначе и отстранился - девушка немного разочарованно выдохнула, облизнув губы. Мерлин его подери, ну и сколько он будет думать, что ей нужен покой? До тех пор, пока она не поймает сердечный приступ от таких яркий фантазий, что нет-нет да и прокладывают свой путь к её сознанию при виде этого брюнета? Он хоть отдавал себе отчёт в том, насколько он для неё желанен? Генриетта смотрит в потолок и тихо смеется, а потом и вовсе хохочет, выпутываясь из одеяльного плена. - Теперь только этим и займусь, - она приподнимается на локтях, позволяя халату на ней раскрыться сильнее, обнажая грудь, и сверлит его откровенным взглядом, в котором в этот момент читалось всё, от раздражения от такого маниакального желания её уберечь непонятно от чего, ведь от секса еще никто не умирал, кажется, до неприкрытого, горячего желания. Но спорить с ним она не стала, оставляя эту интригу до следующих вечеров, которых, пожалуй, теперь у них будет много.
Шум воды из душа, шелест постели - звуки, такие простые, но вызывающие улыбку. Когда-то эта мелодия сопровождала почти каждый её день, потом вдруг исчезла и только в полном её отсутствии Генриетта поняла, насколько это ценно. Девушка буквально еще пару минут полежала в постели, бессмысленным взглядом пронзая потолок, разглядывая игру теней на нём от уличного пейзажа, а затем поднялась на ноги. К ним придут гости и, если честно, Генриетта немного волновалась. Дора успела донести до неё тогда в больнице, что все они переживали за неё, но что если это была лишь пустая фраза, лишенная правды? Девушка многое успела натворить, и многое стало непоправимым, и хотя она в буквальном смысле искупила свою вину кровью, как ей теперь посмотреть им в глаза? Она обманывала не только Скаррса, но и их, Паскаля, Эсми, Долорес... Генриетта смотрела на себя в зеркало. Потерянный, испуганный взгляд собственных глаз вдруг вызвал в ней раздражение - хватит бояться. Страх - всего-лишь плод твоего воображения, он существует лишь тогда, когда ты позволяешь ему существовать. Всё самое важное - вот оно, уже есть у неё и сейчас моется в душе, смущается её наготы, смеется, целует так, что земля уходит из-под ног. Девушка улыбнулась сама себе и своим мыслям, а затем решительно подошла к шкафу и распахнула его - ну что ж, посмотрим, как Ольга понимает фразу "разложить вещи". Подняв глаза к вешалкам, Генриетта сразу поняла, что здесь есть и то, чего она никогда себе не покупала даже. Некоторые платья висели с бирками, некоторые - и вовсе в чехлах. Она зацепила одну вешалку и сняла со штанги, дабы рассмотреть поближе новое платье. Одно из многих. Лаконичный крой, дорогая ткань, искусная вышивка на подоле. Глубокий изумрудный цвет ей оказался к лицу - Генри приложила вещицу к себе и глянула на своё отражение. - Даже по размеру, надо же, - усмехнулась она и поспешила в него облачиться. Платье село идеально, не смотря на то что было немного велико, но Ольга, видимо, покупала его еще помня её прежние мерки, сейчас же после травмы и на больничной еде Генриетта заметно утончилась, как сказала бы Мэгги.
- Спасибо, - откликается она, смотря на Маркуса сквозь отражение. Генри накрывает его ладони на талии своими, чуть откидывает голову, открывая шею для его поцелуев. -  Ты всё правильно сделал, Маркус. Я довольно давно не видела людей, - тихо смеется она, - Общение пойдёт мне на пользу.
Генриетта оборачивается, наблюдая, как играют мускулы на его теле, когда он открывает шкаф, тянется за одеждой, переодевается, обнажаясь перед ней. Кто кого еще будет мучить? Девушка прикусила губу и медленно-медленно выдохнула, чтобы отогнать от себя навязчивые мысли подойти поближе, прикоснуться к его коже, ведь тогда они точно больше не выйдут из комнаты как минимум до утра. И скорее всего им это простят.

Генри шла за Маркусом, цепляясь за полотно перилл, уже слыша, как внизу разыгрывается настоящий праздник. Голоса наполнили этот дом, звучала приглушенная музыка - обязательные атрибуты веселья. Ей было очень радостно увидеть их всех вместе: Генри кивнула Патрику, улыбнулась Паскалю, принимая его крепкие объятия, успела поймать Саймона, который бежал, не видя дороги, потому что смотрел вообще в другую сторону, и предупредить их столкновение.
- Привет, - к Генриетте подошла Дора, совсем невесомо обняла её, будто боясь надломить. - Привет, - Одли подалась к ней и позволила себе сжать её чуть сильнее, чем она её. - Спасибо, что пришла тогда. Твой удар был превосходен - лучшее событие за все три недели в Мунго. - Девушки расхохотались, а затем Генриетта, не снижая градус своей улыбки, обернулась к Маркусу: - А где Реймонд? Почему его здесь нет?

Такой простой формальный вопрос выливается в настоящее бедствие. Генриетта делает себе мысленную оплеуху и от досады прикусывают нижнюю губы, глядя на Маркуса немного с сожалением и чуть больше - с неудобством. Она оборачивается на Ольгу - та держится изо всех сил, но даже в мельчайших деталях Генриетта подмечается, как маленький вопрос всколыхнул в ней настоящую бурю из чувств. Зря она спросила, ведь Патрик говорил ей, что они в ссоре, а она благополучно забыла об этом в череде несчастий своей собственной жизни. Просто она не думала, что ссора между братьями сможет принять такие масштабы -  у неё в семье с этим было проще, она просто особо ни с кем не общалась, потому и не ругалась, потому и вопрос такой в принципе не стоял. Да, когда она была совсем юной, то дружила с Тиберием, Оливер же с Селом были всегда для неё чем-то недоступным, практически небожители. Селестен стремился к обществу отца, подражая ему во всем, и Лив, казалось, испытывал к магическим тварям намного больше симпатии, чем к роду человеческому. Были дни, недели, да даже месяцы, когда их семья была похожа на ту, что красуется на магловских рекламах банки фасоли в томатном соусе, но таких моментов Генри может вспомнить совсем немного. Испытывала ли она сожаление по этому поводу? Сложно сказать, ведь постепенно семья Доу и семья Скаррсов заменили ей всё на свете и это стало для неё самым дорогим подарком судьбы.
Расположившись за столом и окинув взглядом всё то, что Ольга успела приготовить, Генри поняла, насколько она соскучилась по нормальной, человеческой еде. И пускай в её бокале почему-то оказался гранатовый сок, а не вино, и чуткая рука Маркуса постоянно подкладывала ей в тарелку овощи и мясо, она была искренне счастлива. Гомон голосов, стук столовых приборов, легкие беседы уносили её далеко от всех проблем, они остались где-то за спиной - она подумает об этом завтра, как и хотел того Маркус. Желание Ольги произнести тост вызвало у девушки улыбку. Она искоса глянула на Скаррса, придушив в себе тихий смешок - кажется, он был смущен, а последующие слова, что слетели с губ его матери, вогнали в краску уже и её. Она ведь не сделала ничего такого. Вернее, ничего, что должно быть удостоено такой высокой оценки. Генриетта ни разу не пожалела о случившемся, она ведь любила Маркуса, любила так сильно, что попроси её вырвать своё собственное сердце из груди, она бы сделала и это. Держа бокал одной рукой, вторую она опустила под стол и накрыла ладонью бедро Скаррса, чуть сжав пальцам ткань его брюк. - Я постараюсь, - с улыбкой произнесла она на пожелание Ольги больше их не пугать. Она и правда постарается.

Вечер плавно превратился в ночь. Постепенно гости начали расходиться, Генриетта же вызвалась помочь Ольге убрать со стола, тем более что для неё это совсем не составляло труда. Орудуя палочкой словно продолжением своей руки, она отправляла посуду в мыльную, пенную воду в раковине, заставляла щетку тереть хрупкий фарфор. На кухне пахло выпечкой и крепким чёрным чаем, тело наливалось тяжестью, но голова была блаженно пуста от мыслей и тревог. Глянув на дверной проем через плечо, Генри улыбнулась: Маркус выглядел не менее уставшим, но довольным. Будь её воля, она попросила бы время остановиться, растянуться, словно жевательная резинка, чтобы продлить этот день еще на пару-тройку часов, ведь потом оно снова окунет их с головой в проблемы и нерешаемые, на первый взгляд, задачи, а сейчас... сейчас был момент только для них двоих.
Генри опустила руки и обернулась к Скаррсу, податливо расплавляясь в его объятиях. - Нет, совсем нет, - прошептала она, прижимаясь губами к его плечу, прикрывая глаза, чувствуя, как спокойно в его груди бьётся сердце. Она бы, может, хотела поподробнее расспросить его о Реймонде, попросить рассказать о Доу, предложить выработать план его освобождения, но сейчас ей хотелось совсем не этого. Одли слегка отстранилась от Маркуса, перехватила его руку, сцепляя пальцы в замочек. - Пойдём, - она тянет его к дверям, затем - к лестнице, ведущей на второй этаж, в их спальню. Она идет медленно, чувствует, как он не сопротивляется, может, он догадался, что задумала Генри, а может решил, что она хочет спать - в любом случае, слова тут были лишними. Оказавшись в их комнате, девушка щелкнула замочком на ручке двери и посмотрела в его глаза. Вокруг них сгущалась темнота ночи, из приоткрытого окна в помещение проникал свежий прохладный воздух. Где-то за стеклом шел пушистый снег, от его шелеста становилось лишь уютнее. - Я скучала по тебе, - шепчет Генриетта, вновь приближаясь к Маркусу, обхватывая его руки и заставляя их коснуться её талии. - И мне кажется, твои опасения насчёт моего здоровья стоит поставить под сомнение, - её губы растянулись в томной, соблазнительной улыбке. - Меня же выписали, ведь так? Колдомедицина сделала всё, чтобы я выжила, чтобы вновь почувствовала себя здоровой. Теперь дело за тобой.
Генриетта касается своих волос, перекидывая их на грудь и медленно оборачивается к Скаррсу спиной. - Поможет расстегнуть? - от одной только мысли о близости дыхание сбивается, становится поверхностным, шумным. Ещё ничего не происходит, но тело, помнящее о сладости его поцелуев, покрывается чередой мелких мурашек. - Я люблю тебя, Маркус Скаррс, - снова шепот, снова шумный выдох. Она очень надеется, что Маркус не отвернется от неё, не откажется. Она хочет его, она показывает это ему жаром нежной кожи, трепетом в груди, голосом, что нет-нет, да срывается в тишину. Без него ей - невыносимо. Так пусть же он покажет ей, наконец, как ему было без нее.

Игры по правилам - больше не её конек. Она слишком долго была послушной, покладистой девочкой, которая убирала свои желания в далекий ящик, а потом и вовсе о них забыла. Теперь Генри абсолютно точно знала, чего хочет от жизни: сейчас - почувствовать тело Маркуса, его жар, мягкость, пульсацию, дрожь; потом - всё то же самое, помноженное на бесконечность. Быть рядом, просыпаться каждое утро и видеть его лицо, иметь возможность в каждый момент времени прикоснуться - протяни руку и вот он, любимый, желанный. Генриетта улыбается, чувствуя вибрацию его голоса на своей шее, слыша, как застёжка на платье с тихим шелестом тянется вниз. Буквально еще пару секунд и платье падает к её ногам, а кожи касается такой контрастный прохладный воздух комнаты. Мягкие поцелуи оставляют влажные дорожки на её теле, оно дрожит, предвкушая нечто большее, нечто сладкое, разум плывет, понимая, что все её чувства взаимны. Боги, как она долго его ждала, едва не потеряла на жизненном пути, но обрела вновь. Маркус, что стоял сейчас за её спиной, что обнимал так жарко, но при этом бережно, будто в страхе что-то в ней надломить, сам того не понимая, стал светом того самого маяка, который освещал её путь на протяжении этих долгих лет. Поцелуй, еще один и еще - Генриетта забывается в сладкой истоме, что скользит по её телу в унисон возбуждению. Возьми меня - шепчут беззвучно её губы, возьми - просит её сердце, заходящееся в гулких ударах. Обернувшись к нему, она смотрит в его глаза, такие блестящие в темноте ночи, с тёмным огоньком на самом их дне, и понимает, что это - квинтэссенция всего самого замечательного, что есть в её жизни, без которого она просто исчезнет с лица земли. Радость, горе, печаль, тоска или абсолютное счастье - она хочет быть с Маркусом в любой из этих моментов, пока когтистая смерть вновь не предпримет попытку их разлучить и она окажется удачной.
Ей не хватает воздуха, чтобы сделать нормальный вдох, она тонет в нем, в его нежности и любви и не сопротивляется. Медленно тянутся секунды, за ними, настолько же медленно, тянутся его поцелуи россыпью жемчуга по её коже. Генриетта прикрывает глаза, подыгрывая телом, становясь ближе к его губам, пальцам, что заменяли ей сейчас целый мир. В каждое точке прикосновения она замирает, пробует на вкус ощущение, улыбается, стонет, стонет сквозь улыбку. Она тихо шепчет ему в тщедушной просьбе прекратить эти мучения на грани удовольствия и боли, ведь она так хочет ощутить его, по-настоящему ощутить, что предвкушение вгоняет её в дрожь, будто в ледяную реку - с головой. И Скаррс прислушивается к ней, оказывается в миг так близко, что захватывает собой весь окружающий Генриетту мир. Он становится её воздухом, её светом и тенью, пламенем и ледяными верхушками гор, солнцем, луной и звездами на небе, которое - тоже он. Одли забывает, как дышать и как жить, когда губы делают короткую паузу между поцелуями. Хватаясь за его плечи, оставляя красные следы на коже от ноготков, Генри чувствует, как их сознание сливается в одно целое, как исчезает граница между их чувствами и ощущениями, и всё то, что испытывал сейчас Маркус, испепеляет и её, только во сто крат сильнее. - Я люблю тебя, - шепчет она в его губы, стараясь быть тихой, но разве это вообще возможно рядом с ним? - Я так люблю тебя.

Холодный, зимний ветер сквозил через приоткрытое окно, разве что снегопад оставляя за пределами этой комнаты. Кожа, покрытая испариной, в который раз покрывалась и мурашками тоже - тело Маркуса под Генриеттой было горячим, но спину ничего не защищало, кроме его руки, и такой контраст можно было даже назвать приятным, если бы не полное отсутствие сил и желание двигаться. Они не спали всю ночь, одаривая друг друга собой, отдавая до последней капли. В какой-то момент Одли поняла, что ей пора остановиться, что её тело действительно не рассчитано пока на такие нагрузки, но сердце просило еще и еще, и она с ним не спорила. Теперь же, лежа на Маркусе, Генриетта ловила призраки темных кругов перед глазами, едва ощутимую дрожь в руках. Она потянулась к скомканному одеялу, кое-как  укутала в него их обоих и, уложив голову на его плечо, прикрыла глаза. - Если станет совсем тяжело, спихнешь меня к себе под бок, - с улыбкой, тихо засмеялась она, чувствуя, как сон накрывает её тяжёлым пологом, а она и не сопротивляется, просто не может и не хочет.

Проснуться стало для неё задачей не из легких. Давала о себе знать и бессонная ночь, и бесконечные переживания, страхи, отрицательные эмоции, что захватили её разум на целых три недели. Грудная клетка болела, боль отражалась от ребер и сковывала каждый вдох. Генриетта поморщилась, сдавленно выдохнула и откинула пряди тёмных волос с лица, силясь понять, какой сейчас час, год, век. Она лежала на спине практически поперек кровати, намотав на себя всё одеяло, раскидав подушки, и Маркуса рядом почему-то не оказалось. Прислушавшись сквозь пульсацию боли в голове, она поняла, что он скорее всего в душе. А еще, судя по всему, внизу снова были какие-то гости: приглушенный голос Ольги и еще чей-то разбавлял плеск и шелест водных струй. Генри приподнялась, придержав одеяло у груди, кое-как сползла к краю, опустила ноги. Нет, всё не так плохо, как могло показаться в первый момент. Просто она устала, переоценив свои возможности, и ни капли об этом не жалела. Она прикоснулась к своим губам, что растянулись в едва хмельной улыбке, окутанные памятью о ночных прикосновениях. Как бы не было ей сейчас тяжело, она бы повторила это снова и снова, начиная с этого момента. Отбросив одеяло в сторону, Генриетта поднялась и на нетвёрдых ногах прошлась по комнате. Подобрав рубашку Маркуса, она накинула её на себя, застегнула пару пуговиц. В камине было тихо - огонь без присмотра успел сойти на нет. Ногам стало холодно, девушка неуютно поежилась, взором ища волшебную палочку, чтобы разжечь огонь заново, но не найдя её, махнула рукой, подумав, что Маркус выйдет из душа и поможет ей в этом, ну а пока можно обойтись теплыми носками. Одли потянула третий сверху ящик, затем второй - футболки, белье, домашние брюки, но ни намёка на то, что она искала. Наконец, она коснулась ручки первого ящика, но приоткрыв его, сразу же захлопнула обратно. Ей показалось, что на стройном рядке одежды лежит нечто, что не должно было там лежать. Она приоткрыла ящик снова, теперь уже чуть шире, чуть увереннее, запустила в нутро руку и коснулась потрепанного бархата. Что это могло быть? Генри аккуратно достала вещицу наружу, воровато оглянулась на дверь, ведущую в ванную комнату, а затем раскрыла тугую крышечку. Кольцо. Генриетта смотрела на него во все глаза, разглядывая игры света на гранях камней, а потом вдруг поняла, что звука воды больше нет, что еще чуть-чуть и сюда явится Маркус, а она была просто не готова объяснять, почему в её руках ЭТО. В конечном счете, ЭТО ведь могло оказаться там и просто так, да? Случайно. Или вовсе не для неё. Одли резво захлопнула короб, положила его обратно, старательно воссоздавая первоначальное её положение, и буквально отскочила от комода в тот самый момент, когда Маркус, вышел из ванной.
- Привет, - широко и глупо улыбнулась она ему, попятилась, сбивая спиной зеркало и чуть не роняя его на пол, - Ой, я... Как ты? - она обернулась, поправила зеркало, ставя его на место и вновь улыбнулась. - Там, кажется, кто-то пришел.