Генри моментально теряется в собственных мыслях. С одной стороны, что тут такого? Кольцо, действительно, могло лежать там просто так, ну и что, что в такой красивой коробке, ну и что, что явно не предназначалось для её глаз, ну и что, что оно было невероятно дорогим, явно фамильным, явно помолвочным... Можно было сколько угодно убеждать себя в обратном, но первое впечатление было верным - оно предназначалось для неё. Как долго оно там лежало? Как долго Маркус хранил в себе это желание? С другой стороны, она ведь и сама понимала, что именно к этому всё и придёт. Генри не сомневалась ни секунды, спроси у неё хоть сейчас и она ответит "да". Она - его, с их первой встречи, первого взгляда, просто всё остальное лишь подтверждало это ощущение. Её душа, жизнь принадлежат этому человеку, что сейчас мокрый вышел из ванны и судя по взгляды догадался, что привело её к такой странной реакции. Но осознавал ли он, что всё снова становится таким сложным? Да, Генриетта сама виновата, да, Тео всё еще был в её жизни, пускай и практически вычеркнутый, но был. Зачем она вообще вышла за него? Зачем согласилась? Она ведь помнила себя в те времена, помнила, как сложно было ей принять кого-то рядом, чью-то поддержку, плечо. Сейчас это казалось абсурдом, но единственная мысль, что сопровождала её положительный ответ была - "мне всё равно". Она видела, как Фонтейн старается, с какой заботой относится к её прошлому, настоящему, как ему приятно строить планы на будущее, их совместное, ведь он почему-то был убежден, что время - лекарь, и его любовь свернет горы, даже если эти каменные глыбы всё сыпались и сыпались на Генриетту сверху, погребая под собой. Она не верила в счастливый исход, но ужасно жалела Теодора - он ведь был ни в чём не виноват. Откажи она ему тогда - не миновать разбитого сердца. И вновь она приняла роль мученицы, как сказал бы Доу, спасительницы, что плюнет и разотрёт на свои желания, мечты... да и не было ни желаний, ни мечт в ней тогда. Одни лишь сожаления, боль утраты. Она просто сказал ему "да", он просто надел ей кольцо на палец, которое практически тут же перекочевало с руки в шкатулку. Тео не заставлял её его носить, а она, честно, пыталась, но всякий раз, когда взгляд цеплялся за золотистую полоску на безыменном пальце, её словно било током - что оно здесь делает? Ведь всё должно было быть не так.
Теперь всё так. Так, как она бы этого хотела. Но Теодор ясно дал понять, что не отпустит её так просто. И от этого осознания вновь замирало сердце: Мерлин, ну почему вдруг нельзя просто переписать прошлое? Почему нельзя всё сделать проще, легче? Неужели они оба, и она, и Маркус, не достаточно настрадались? Грудину вновь сдавливает в каком-то тупом припадке боли, Генри морщится, чувствуя, как холодеют руки. Нет, она не позволит прошлому вновь влезть в её жизнь. Она обязательно придумает, как избавиться от Тео, она... драккл вас всех подери! Если Скаррс когда-нибудь её спросит, она без какой-либо оглядки скажет ему "да", миллион раз "да". -  Разве? - она бросает мимолетный взгляд на своё отражение, благо всё еще стоит возле зеркала, и недовольно пожимает губы. Да, бледная. Глаза блестят и совсем не так, как они блестели еще вчера. - Всё нормально, милый, - однако спокойно отвечает она, оборачиваясь к нему с улыбкой, что вышла немного кривоватой, хоть и вполне искренней. Его ладонь вновь скользит по её спине, тело откликается в ту же секунду дрожью в ногах и трепетом где-то там, где сейчас было совсем не до нового чувственного опыта. Генриетта приобнимает Маркуса за плечи, смотрит в его глаза, подмечая, как их вновь поддергивает пелена мыслей. О чём он думал? Над чем сомневался? - Я отдохнула, выспалась, и не прекращу попыток соблазнения, потому что рядом с тобой просто невозможно устоять, - Одли тихо смеется, ойкает, когда Скаррс прикусывает кончик её носа, отстраняется, прислоняя к лицу ладонь. Она наблюдает, как он поспешно натягивает на себя одежду, без стеснения любуется его телом, щеки сами собой начинают пылать сквозь охватившую их бледность. Как бы там ни было, ни кольцо, ни Тео ничего не изменят между ними. Она будет любить его точно так же, будь она Одли, Фонтейн или Скаррс. Когда Маркус подходит к ней с запонками и, словно успев прочитать её мысли, называет её вдруг "миссис Скаррс", Генриетта вздрагивает, роняя одну. Из его уст это звучит слишком хорошо и желанно. Но, кажется, это была просто шутка, разве нет? Улыбнувшись, Генриетта подставляет лоб под его поцелуй. - Я тоже люблю тебя. Десять минут и я спущусь.

Оставшись в одиночестве, она еще долго смотрит на дверь, перекручивая в голове эту ситуацию словно через магловскую мясорубку. Может, он не хотел, чтобы она знала? Может, она испортила весь сюрприз? Или наоборот, теперь это заставит его поторопиться с предложением или сделать его вопреки своей воле... Одли затсонала в голос. - Аааа, Генри, прекрати! - она всплеснула руками, - Сколько можно уже? Иди в душ! - Генриетта и правда разворачивается к двери в ванную комнату, хватается за ручку и замирает - боль внутри, притупленная нежностью Маркуса, вновь вылезает наружу, ногтевые пластины на ладонях поражают своей синевой. Девушка кривит губы, поджимает их и хмурится, а затем дергает дверь на себя и скрывается в теплом паре, еще не осевшем после процедур Скаррса.
Генри не заставляет себя ждать. Она спускается ровно через десять минут, посвежевшая, с тщательно завуалированной макияжем прежней бледностью, в свободных черных брюках и белоснежной водолазке. Невероятно аппетитные запахи еды, мягкий голос Ольги - и вот она уже улыбается, откликается ей: - Доброе утро. Правда, градус улыбки чуть падает, когда она подмечает Еву. Сложно сказать, что она чувствовала в её отношении. Благодарность за спасение Маркуса? Конечно. Но... она спала с ним. И вроде бы не подверженная такой штуке как ревность Генриетта могла бы пропустить этот факт, но у неё не получалось.  Одли садится рядом с Маркусом, надеясь, что его близость хоть как-то смягчит предстоящий разговор, или зачем Ландау к ним пришла в столь ранний час, однако тот встает и Генри ничего не остается, как положить себе пару блинчиков, полить их сиропом и сквозь усмешку из-за фразы рыжей, сделав несколько надрезов, отправить еду в рот. Она смотрела перед собой, жевала блинчики, иногда запивая их кофе. Ева молчала и делала точно так же, лишь порой кидая на Генриетту насмешливые взгляды. Наверняка она хотела как-то прокомментировать её нахождение здесь, но тактично держала язык за зубами, а Генри была ей за это очень благодарна - сейчас и здесь она никак бы не смогла отбиться достойным ответом, поэтому они обе делали вид, что поглощены вкуснейшим завтраком.
Маркус вернулся достаточно быстро, Генри не успела допить кофе, но успела понять, что такое молчание для Евы могло показаться грубостью с её стороны. Обидеть её она ну никак не хотела, поэтому экстренно прокручивала в голове список самых невинных, ни к чему не обязывающих тем, но все, кроме погоды выглядели глупыми. Скаррс натурально её спас от фиаско. Стоило Еве заговорить о деле, Генри напряглась. Доу. Да, она ведь была его адвокатом. Одли прислоняет ледяную ладошку ко лбу, трет его пальцами с усилием в попытке понять, что же им теперь делать. И почему только Джон такой упрямец?! - Да, конечно, я поговорю с ним, - она чувствует, как ладонь на её плече сжимается, хочется накрыть её, но она не успевает - Маркус отходит в сторону. - Я могу сходить одна, с Евой, хочешь? - обращается она к нему, а затем переводит взгляд на адвоката: - Даже если ему исправили память, это можно проверить. Но в любом случае, дело дрянь. Доран не просто так упёк его за решётку - он был наш единственный "информатор", который был связан с авроратом. И как только ему в голову пришло не сдать этот браслет обратно... - Генри тяжело выдохнула, откинулась на стуле, но буквально через пару мгновений резко выпрямилась: - Это Тео его подставил. Никто не знал, что артефакт дома, кроме Френ и, я уверена, Дорана. Доран наверняка изъявил желание познакомиться с... Теодором. И вот они и сошлись на почве общих неприязней. Мерлин всемогущий, Маркус, нам надо срочно вытаскивать Френсис оттуда, она ведь там одна, с ним.

В своих мыслях Генри закатывает глаза и возводит руки к потолку в немой мольбе о помощи. Ситуация - скверная, и осложняется она тем, что очевидного выхода из неё не было совсем. - Нет, я не считаю, что Джон в решетке из-за тебя, - терпеливо и мягко отвечает она, - Джон в решетке по своей глупости. Впрочем, как еще невиновному туда можно попасть. - Генри кладет руки на стол, в пальцах зажимает кончик салфетки. Совсем скоро он превратится в растрепанное нечто, а пока она лишь изредка ноготком поддевала плетение ткани, словно в попытке вырвать оттуда нить. Бросив беглый взгляд на Еву, девушка поджимает губы и снова возвращается к своему занятию. Они могут рассуждать сколько угодно, но ясно одно - чёткого плана нет, а значит они вновь будут действовать как слепые в комнате, лишенной света, полагаясь лишь на свою интуицию. Или на авось, тут уж как получится. Просто обычно подобное приводило к плачевному результату, кто-то обязательно оказывался в крови на брусчатке Лютного или при смерти в Мунго. Одли, кое-как оправившаяся и от того, и от другого, была совсем не готова к повтору. - Да, я просто ... - она закрывает глаза и качает головой. Раздражение подкатывает удушливой волной. Её раздражала манера Евы говорить правду прямо в лоб, даже не пытаясь её хоть как-то смягчить или приправить ложью. Её раздражал в принципе этот разговор, в котором они трое лишь перекидывались словами, будто мячиком через сетку. Общая неприязнь - самое мягкое определение, которое можно было в принципе подобрать к отношению Теодора и Дорана к Маркусу. У каждого из них были свои поводы его ненавидеть, и, чего скрывать, Генри была виновной в этом хотя бы по одной статье из двух. А, может, и во всех, если предположить, что у Дорана взыграло что-то отцовское внутри, что вполне себе могло продиктовать ему еще один мотив недолюбливать Скаррса: этот плохой мальчик забрал у него его дочь. Вряд ли он так, конечно, думал, но определенно зацепился за эту мысль.
Генриетта отпускает несчастную салфетку и медленно оборачивается к Маркусу: вот для чего он сидел в том баре, гоняя в стакане огневиски, и вот почему он с таким старанием её оттуда выгонял. Она хмурится, понимая, что приди она на пару минут позже, то всё было бы кончено. Потеряв практически всё, стоя на краю обрыва, как тогда у маяка стояла Генри, он хотел сделать этот последний шаг в бездну, а там будь что будет. Разница была лишь в том, что Генриетта этот шаг всё же не сделала, а Маркус уже летел вниз. Безрассудно, отчаянно, с полным понимаем, что он едва не натворил. Генриетта понимала, почему он так поступил, понимала, видит Мерлин, ведь сама поступила бы точно так же, но от единственной мысли, что Маркуса могло не стать в ту ночь, сжималось и холодело сердце. Неужели он думал, что Доран придёт на встречу? Она слишком хорошо знала собственного отца. Он бы предпочел стоять и смотреть, как Скаррс истекает кровью, как меркнет последний огонёк жизни в его глазах, но сам бы к этому руку не приложил. Он извернулся бы, но был бы чист перед законом, исполнение которого он так яро бдит. Генриетта смотрит на Маркуса, чувствуя, как на языке крутится что-то, что ему точно не понравится, но молчит. Уже поздно что-то говорить, объяснять, доказывать. Они оба остались живы и это главное, теперь же важно хоть как-нибудь вытащить Джона.
Стук деревянных ножек стула об пол, Скаррс садится рядом с ней и накрывает её ладонь своей. Его тепло расползается по венам, снимая тот ледяной пыл раздражения от прошедшего разговора. Генри сама не понимала, почему так злится. Да, она переживала за Доу, чувствовала, что они вновь бессильны и цепляются буквально за соломинку. Но откуда эта злость? Девушка выдыхает, прикрывая глаза, и выдавливает из себя слабую улыбку. - Всё норма... - осекается она, тихо смеется, - Всё правда нормально, Маркус. Я просто устала, - и это было правдой. Колдомедик не выписал бы её, если бы ей что-то угрожало, - Просто я две недели практически не вставала, потом гуляла по палате или коридору. Остин просил поберечься, но... - другая её ладонь касается мужской щеки, она заглядывает в его глаза, -  Я больше не хочу терять ни минуты. Я хочу быть с тобой, хочу любить тебя, хочу твоей близости. У нас было столько шансов это всё потерять, милый. Не беспокойся обо мне, хорошо? Я приду в норму, обещаю.

Перемещение дается ей хуже, чем она ожидала. Холодный, влажный воздух бьёт по щекам, и это оказывается очень действенным методом, чтобы прийти в себя и не потерять окончательно отголоски меркнущего сознания. Генриетта поплотнее кутается в пальто и оглядывается по сторонам. Она была здесь, конечно, была, ведь она чёртов аврор, но каждый тот раз сопровождался чётким распорядком, чётким указанием. Сейчас же она сюда пришла по доброй воле, в место, где почти год тихо умирал Маркус. Ей было сложно представить, что он пережил, но лишь потому сложно, что сознание всякий раз, когда перед глазами вставали эти картинки, выключало их, чтобы не распрощаться с рассудком. Как только он смог протянуть здесь так долго? Узники, обреченные на пожизненное, никогда не доживали здесь до своей старости, они никому не были здесь нужны, их и кормили то лишь иногда. Больные, холодные, страдающие от одиночества... Генриетта поежилась, обернулась к Маркусу, поближе к нему вставая. Он был поглощен своими воспоминаниями, видениями, мыслями - она протянула к его щеке руку и мягко коснулась кожи. - Милый? - её голос глох в реве ветра, но Скаррс, кажется, её услышал. Боже, как бы она хотела отменить этот год его жизни, переписать, наполнить светом и теплом, ведь он не забудет Азкабан, Азкабан никого и никогда просто так не отпускает.

Пальто снимать не хотелось. Сырость, холод, отсутствие и намёка на хоть маленькую радость - постоянные атрибуты этого места. Генриетта провожает взглядом смотрителя, а затем тут же оказывается в объятиях Маркуса. Она чувствует, как нужна ему, как нужна её поддержка, тепло. - Я с тобой, - шепчет она в его шею, сама ощущая холодный отблеск опустошенности внутри. Она расклеилась, полностью и бесповоротно, и если бы не Джон, то точно попросила бы Скаррса увести её отсюда поскорее. Когда дверь открывается, когда улыбка Евы, такая неуместная для обстановки, буквально освещает маленькую камеру, Генриетта отпускает Маркуса из объятий и без раздумий бросается в объятия Доу.
- Джон, ох, Мерлин тебя подери, как же я рада тебя видеть... - Генриетта не обращает внимания ни на его запах, ни на грязь его мантии, прижимает к себе хмурого, посеревшего мужчину, от которого осталась лишь половина, настолько он был похудевшим и осунувшимся. Джон оторопело открывал и закрывал рот, распластав руки в стороны, смотрел то на Еву, то на Маркуса, и его лицо меняло своё выражение от радости и облегчения до удивления и даже злости. - Зачем вы её сюда привели? - прогремел он, - Она же была ранена! Боги, Генри... - до него только спустя несколько секунд доходит, что вот она, живая, здоровая, Генриетта реально обнимает его. Он сводит руки за её спиной, обнимает почти не прикасаясь к ее одежде, будто в страхе сломать или испачкать. - Как я переживал за тебя, мы все переживали, Френсис вообще с ума чуть не сошла, когда узнала...
Генри держится из последних сил, чтобы не разреветься окончательно. Она прикусывает губу до боли, до привкуса крови во рту, отстраняется от Доу. - Не думай об этом. Со мной всё в порядке. А теперь я хочу, чтобы и с тобой всё было хорошо. Пожалуйста, прошу, помоги нам тебя вытащить, - девушка берет его за руку и тянет к скамье, чтобы присесть.

Она прекрасна знала, какой Джон бывает упрямый, как любит он спорить и отстаивать своё мнение, которое у него было абсолютно на всё и всех. Генри помнила, как с самого начала Доу, прикрываясь распоряжениями, давил на неё, заставлял всё делать так, как он говорил. Она слушалась его. Не потому что не хотела вступать в конфронтацию, а просто потому что доверяла. Много лет прошло с тех пор, много воды утекло, да и доверие висело на грани падения в бездну, однако сейчас Генриетта вновь, глядя на него во все глаза, чувствовала поднимающееся из глубин души не по взрослому безразмерное потакание его воли. Многие бы сочли позицию Джона глупой, стоило лишь взглянуть на Маркуса и Еву, на их раздражение, злость, усталость. Но Генри понимала, о чём так печется Джон, и вовсе не о Доране, нет - о себе. Доу ведь рыцарь в сияющих доспехах, честный, благородный вояка, без страха и упрека бросающийся в новую, очередную схватку, пускай даже она первоначально видится ему проигрышной по всем фронтам. Доу, без сомнений, практически так же, как и они все, ненавидел Одли, ведь было за что - он его предал, подставил, едва ли не лишил дорогого человека, но поступи он с ним так же, сдай его со всеми потрохами, как его позолоченные доспехи тут же покроются черню, ржавью и превратятся в пыль. Внутренний стержень под названием "честь и доблесть" никогда бы не позволили Джону переступить через себя самого. Порой Генри казалось, что даже под угрозой смерти, стоя лицом к лицу - или что считалось лицом - дементора, Доу всё так же упрямо покачает головой и откажется от показаний. Это пугало, это раздражало, из-за его упрямства хотелось выть и стенать, потому что оно ставило под угрозу не только его самого, но и всех остальных вокруг. Но разве могла Генри заставить Доу отступить от принципов? Он много раз проделывал с ней такое, но то Генри, а это - Джон Доу. Друг, соратник, практически отец. Одли с замиранием сердца смотрела на то, как он всем своим нутром отрицает происходящее, как противится их напору, и молчала. Она всё еще держала его за руку, безмолвно показывая, что она рядом, она с ним. Она всего-лишь хочет его спасти, и в этом спасении найти и своё тоже. Показания Джона - мощнейший рычаг воздействия на Дорана, не панацея, но уже что-то. Но Доу вновь будто бы не хочет их понимать. Генри оглядывается на Маркуса, ища в нём поддержки, но застает его за новым витком приступа боли - Маркус бледен, сжат, словно один пульсирующий болезненный комок. Девушка хмурится, пытаясь понять, нужна ли ему её помощь, собирается уже к нему подойти, но вот он начинает говорить, и рука Доу крепко стискивает ладошку Генриетты. Слова звучат жестоко, но Скаррс лишь озвучивает то, о чём думала и она. Да, Джону придется не легко, и если даже его показания будут вескими, то ему всё равно светит заключение за хранение и сокрытие артефакта, правда, не такое жесткое, да и Ева вполне может вывернуть это каким-то другим боком, чтобы суд зачел уже проведенное здесь время в качестве наказания. Но лишь бы только Джон согласился на всё это, лишь бы услышал их...
Генри кусает себя за губы, чувствуя, что на них уже нет ни одного живого места. Она бросает тревожный взгляд с Маркуса на Доу и обратно, пытаясь предугадать момент, когда ей уже будет нужно вмешаться - им еще здесь драки не хватало. Время шло, они не продвинулись на на миллиметр, Доу был словно каменной стеной до самых небес- так же глух к их мольбам. О чём он думал сейчас? Уж точно не о жене или детях, или Генриетте. Она выпускает его руку, поднимает следом, стоя к нему плечом к плечу, практически касаясь краешком своего пальто его потрепанной мантии. Генри ждет чего угодно, она готова ко всему, мысленно простив его заранее. Она умела прощать, за всю жизнь ей просто не давали иного выбора. "Ладно" - его шепот, взгляд глаза в глаза, и всё внутри Генриетты замирает. - О, Джон, - её руки сами тянутся к нему, обнимают за плечи, прижимают к себе, но совсем на чуть-чуть, потому что у них остается не так много времени, чтобы задать правильные вопросы и получить правильные ответы.
Ева берется за дело, а Генриетта подходит к Скаррсу, опускается перед ним на корточки в попытке заглянуть в его глаза. - Милый, мы скоро уйдём, потерпи еще немного, - её пальцы сжимаются на его запястье, как будто бы случайно прощупывая пульс. Сердце бьется быстро, отчаянно, и Одли понимает, что это путешествие далось ему слишком большой ценой. Любому человеку было бы здесь крайне некомфортно, а человеку, который сумел отсюда вырваться, тем более. Одли обернулась на адвоката и Джона, они снова спорили, но она не решалась встревать - на этом её полномочия заканчивались, она исполнила свою часть сделки, остальное было за Евой. Если всё пройдёт так, как нужно, то совсем скоро они смогут вдохнуть полной грудью, не боясь получить заклинание в лоб от какого-нибудь подосланного к ним Дораном преступника.
- Джон, а кто был твоим информатором в аврорате? - спрашивает вдруг Генри, вспомнив про Маклаудов, - Ведь тебе кто-то дал тот список фамилий и рассказал о предстоящем покушении на Маркуса.
Джон, даже не посмотрев на девушку, тяжело вздохнул. - Мне и его нужно сдать? Так давайте весь аврорат посадим, - горестно усмехнулся он и покачал головой, - Нет уж, Генри, давайте так. Я расскажу всё про Дорана, всё что помню, или всё, что вы хотите, чтобы я помнил, но остальных трогать не будем, да? Если Одли узнает, кто сливал мне инфу, то, помяните мое слово, он будет сидеть в соседней со мной камере.
- Ладно, - кивает она не совсем удовлетворенная этим ответом. - Ладно, - спорить с ним бессмысленно, только можно спугнуть его порыв. - Мы сегодня будем у Френсис, ей что-нибудь передать?
При упоминании имени жены, по лицу Джона прошла дрожь, его губы скривились, поджались, сливаясь в одну тонкую линию. Они были в браке так долго, и никогда не разлучались более чем на один день. А тут почти три недели друг без друга. - Передайте, что со мной всё в порядке, - наконец, на выдохе произнес он и посмотрел на Еву. - Давай, что там дальше? У нас есть еще пара минут.

Оказавшись вновь на сосредоточении всех самых холодных ветров, обдаваемые солёными брызгами, Генриетта прильнула к Маркусу и сжала его в объятиях так, что у неё самой что-то хрустнуло. Её била мелкая дрожь, перед глазами всё еще стоял брошенный на неё в дверном проеме камеры взгляд Джона. Что в нём было? Надежда? Благодарность? Генриетта не пыталась угадать его чувства, потому что и без всяких прорицаний понимала, что он просто жутко, смертельно устал от всего.
- Давай заглянем домой? - говорит она, чуть отстраняясь. - А уже потом заглянем к Френсис, хорошо?

Генриетта замирает на лужайке перед домой Доу. Казалось, она была здесь целую вечность назад, целую жизнь назад. Насколько могло всё здесь измениться? Её взгляд скользит по затемненным глазницам окон, по розам, укрытым снегом - могла показаться, что дом необитаем, если бы не слабенький огонь, пробивающийся через плотно зашторенные окна гостиной. Она боялась там не найти никого, боялась постучаться и не услышать ответа, не услышать ни торопливых шагов Френ, ни её радостного смеха, с которым она всегда встречала её. Она бы с удовольствием попятилась назад, ушла, а потом вернулась, собравшись с мыслями, но Маркус, стоящий у её плеча, придавал ей сил сделать шаг. А потом еще один и еще, пока фигура Генриетты не остановилась у двери. Три стука, тишина, её сердце успевает совершить кульбит, но вот дверь открывается и на пороге их встречает Френсис. Генри поджимает губы в тоске и скорби, она прекрасно понимает её чувства, разделяет их, ведь когда-то сама была практически на том же месте. Но улыбка женщины творит чудо, озаряя и её лицо, а потом и лицо Генри, она протягивает к ней руку, касается пальцев, что держали дверь. - Привет, Френ, - говорит она, и невольно смотрит туда, куда оглядывается миссис Доу. Ну конечно. Именно сегодня и именно сейчас.
Собрав в себе последние силы, Генри переступает порог и видит Теодора. Она спиной чувствует, как напрягся Маркус, а потом и ощущает это физически - его ладонь крепко сжимает её плечо. Она молчит, в страхе, что сейчас произойдёт что-то неприятное, что омрачит и без того шаткое настроение Френсис, но стоит ей приглядеться к мужу, как по загривку пробегают мурашки. Она еще ни разу не видела его таким.. разбитым. Генриетта поворачивает голову к Маркусу, затем снова оборачивается к Теодору. - Хорошо, - поговорить так поговорить, это уже лучше, чем взаимные упреки, скандалы, драки. Она две недели провела с ним в больнице и успела проникнуться его боевым настроем - он не хотел её отпускать, и ей пришлось совершить побег, уму не постижимо! Сбегать от собственного мужа будто от стражи. - Всё будет в порядке, - шепчет Генри Скаррсу, затем провожает его спину взглядом. - Что ты хотел мне сказать? - её тон ровный, спокойный, прохладный, как зимний воздух за окном. Она устала от выяснения отношений и тщедушно хотела и вовсе оставить это на потом, по крайней мере до тех пор, пока они не разберутся с арестом Джона. Но судьба распорядилась иначе, собственноручно столкнув их двоих на поле боя. Только вот судя по тону Теодора никакого боя не будет - он выставляет белый флаг.
- Прости меня, - тут же, с ходу говорит он, глядя на неё глазами побитой собаки. Генриетта замирает с пальто в руках на пол пути к креслу. - Что? - переспрашивает она, выгибая в удивлении бровь. - Прости. Меня. - повторяет он буквально по слогам, - Присядь, пожалуйста.
Одли медлит буквально мгновение, затем проходит к креслу и опускается в него на самый край, будто в готовности тут же сбежать. Тео опускается на диван, стыдливо пряча ногой пустую бутылку из-под огневиски. - Я много думал, я.. - он трет лицо дрожащими руками, то ли от похмелья, то ли от переживаний, что терзали его душу. - Ты пьян? - уточняет Генри на всякий случай, на что получает твердый ответ: - Нет, по крайней мере не сейчас.
Ведомый душевным порывом, мужчина вновь поднимается на ноги и отходит к окну. Генри его жаль на самом деле, она всё еще чувствует вину за то, как поступила с ним. Но и он тоже мог понять и простить, если бы... любил. - Арест Джона - это твоих рук дело? - вопрос повисает в воздухе. Тео молчит, обнимает себя за плечи, будто ему холодно, но в гостиной горит камин, Генри чувствует, как жар от него касается открытых участков кожи. - Да. Моих. Я очень, очень.. сожалею, Генри. Мерлин всемогущий, я такой идиот.
Он оборачивается к ней и буквально на одном дыхании рассказывает, как, узнав, что Генриетта пострадала, тут же помчался к Дорану, как тот, обвинив во всем Маркуса, рассказав Теодору о нём всё, что только можно и нельзя было придумать, свёл всё к тому, что Доу - едва ли не виновник всех их бед. Надавив на честность Теодора, тот попросил его вывести справедливость на новый уровень - арестовать Джона, а за ним - Маркуса, ведь сомнений нет, Доу не выдержит в Азкабане и месяца, а потом сдаст Маркуса по всем фронтам. Тео согласился. Тео нашел тот браслет, отдал его Дорану, а потом... - А потом за Доу пришли сюда и арестовали на глазах у Френсис. А когда я узнал, что ты в больнице с Маркусом, то... вспылил. Боги, Генри мне так жаль...
Он уже стоял перед ней, а она даже не смотрела на него, смотрела сквозь него, одолеваемая противоречивыми чувствами. Она уже знала, что это сделал Теодор, его слова не стали новостью, лишь подтверждением его правоты. Но как он только мог? Как он мог предать единственного человека, который был на его стороне до самого конца? Поверить этому.... этой твари. Генриетта напряженно выдыхает, прикрывает глаза, а когда вновь открывает их, Теодор стоит перед ней на коленях. - Как мне исправить всё это? Скажи мне, как? Я понимаю, что ты не простишь меня, я врал тебе о Маркусе, я буквально измывался над тобой в больнице, но пойми, я просто так сильно боялся тебя потерять... - Что в итоге потерял, - заканчивает фразу она за него. - Ты можешь всё исправить, дав показания в защиту Джона. Скажи всю правду. Я не прошу обелить репутацию Доу, но прошу искренности, Тео. Ведь ты... не плохой человек.
Она протягивает к нему холодную ладонь и касается щеки. Тео смотрит в её глаза, и она видит там всё, что так болезненно отзывается в её душе. Он был искренен сейчас. Любовь превратилась в гипертрофированное желание обладать, затмила собой всё, даже голос разума. Он не виноват. Это вновь сделал с ними Доран. - И, пожалуйста, дай мне развод. Ты сам всё прекрасно понимаешь, Тео. Ведь понимаешь же? - её вкрадчивый голос заставил Фонтейна вздрогнуть, отвернуться, отпрянуть от её руки. Он зажмурился, с силой сжимая челюсть. - Ммм, Генри, как же я могу.... - Можешь. Это будет единственным правильным поступком. Пожалуйста, Тео. Посмотри на меня, - она вновь касается его щеки, поворачивает его голову к себе, - Ты навсегда останешься в моем сердце как добрый друг, спасибо тебе за тот год, но я... люблю его. Люблю так, как никого и никогда не любила. Прошу, пожалуйста....

Генриетта толкает перед собой дверь, ведущую на кухню и замирает на пороге. - Френсис, собирайся, мы тебя подождем, - с улыбкой произносит она, хотя в глазах не то радость, не то вселенская печаль. Она растерянно проходит внутрь, садится на стул возле Маркуса, бестолково тянется за печеньем и надкусывает его. Она чувствует взгляд Скаррса на себе, качает головой: - Он даст показания в защиту Доу, - Генри, наконец, поворачивается к нему, - И даст мне развод. После всех процедур Теодор уедет и больше сюда не вернется, Маркус.

- Что?
Расстроена ли она? Этот вопрос повергает Генриетту в незапланированный, а потому такой сильный, шок. Ей было сложно, конечно, объяснить и объясниться с самой собой, что она чувствует после разговора с Теодором, но точно не это. Его откровенность, всё сказанное им до сих пор сидели в её голове. Его было жалко, Генри терзало чувство вины за то, что она сделала для него и что сделала - с ним. Во многом Тео был виноват сам, но в том, что его жена любит и всегда любила другого - нет. Это был её выбор, её безответственное согласие, её полное принятие такой вот судьбы, но ведь тогда она думала, что Маркуса больше нет. Оправдывало ли её это? Возможно, отчасти, но не до конца.
Генриетта проследила за тем, как Френсис поднялась и скрылась в дверном проёме, ведущем в гостиную, а затем обернулась к Маркусу. Она хотела спросить его, а какая реакция у неё сейчас? Может, она чего-то не понимает в этой жизни? Но взглянув в его глаза, девушка осеклась и, прикусив губу, отвела взор, уткнула его в вазочку с печеньем. Его слова звучали обидно, но правдиво. Она не понимала их, не принимала, ведь... драккл его подери, она ведь совсем скоро станет свободной от Теодора! Это ей впору спрашивать Маркуса, почему ОН не радуется этому, а упрекает её в какой-то скованности или даже сожалении. Генриетта хмурится, пытается успокоить развороченную бурю у себя в душе, но не получается. В миллионный раз она думает, как же она устала от всего, как же ей хочется пожить без приключений и прочих неприятностей хотя бы один день. Не разбираться в чувствах, а просто испытывать их, не терзаться сомнениями и мыслями, а делать, поступать не думая о последствиях. Любить, быть счастливой - всё, что ей было нужно сейчас, а не вот это. И, если быть честной, она расстроена, да. Но не по той причине, о которой подумал Скаррс, а просто потому что вокруг неё страдают одни хорошие люди, а плохие так и ходят безнаказанными. Доран смог вытащить все ниточки из души Теодора, буквально довел его до ручки, даже его, человека, казалось бы, непричастного ко всему этому представлению. Краем глаза Генриетта замечает, как Маркуса вновь накрывает пологом боли, как он морщится, прикрывая глаза, отворачивается от нее, будто стыдясь своей слабости. Что-то внутри девушки с явным щелчком ломается, вновь и вновь, и так каждый раз, когда его боль возвращается. Огромные глаза покрываются блестящей влажной пеленой, рука сама собой скользит по столу в его сторону, кончики пальцев касаются края его рукава. - Всё в порядке, я понимаю, - откликается она тихо, не отрывая от него взгляд, - Я тоже рада, поверь. - Когда его руки опускаются на плечи, она прикрывает глаза, касается их своими ладонями, чувствуя, с какой отчаянной силой они держатся за неё. Ей так хотелось оказаться сейчас дома, с ним, посидеть у камина или, забравшись под одеяло, болтать до самого утра о глупостях, но Маркус решает всё за неё. Она резко распахивает глаза, ей жутко не нравится это, но у неё, похоже, и вовсе нет выбора отреагировать на это как-то иначе. - Хорошо, - нужно так нужно, что поделать. - Помогу, конечно, - Генриетта кивает и отпускает его руки, намекая, что отпускает и его самого. Пусть идет, видимо, ему действительно надо побыть наедине с самим собой, только остается неясным одно: его так напрягла реакция Генри или сама по себе новость? Девушка не хотела об этом думать, но вот такой скорый побег буквально нашептывал ей скверные мыслишки. Что если он и не хотел, чтобы она разводилась? Удобно обвинять в отсутствии инициативы другого человека. А зачем тогда кольцо? Шутки про миссис Скаррс? Маркус исчез, оставляя после себя горький привкус невысказанных вопросов и неполученных ответов. Может, она задаст их позже, а может, и вовсе никогда, но сейчас об этом она думать совершенно не хотела. Поднявшись из-за стола, Генриетта крикнула "Френ, ты готова?" и вышла в гостиную. Теодора там не было, как и ставшего уже таким привычным атрибутом этой комнаты - чемодана. Френсис поспешно спускалась со второго этажа, таща за собой несколько небольших сумок. - Я вот тут собрала на первое время... - она остановилась на последней ступеньке, с какой-то тоской оглядывая комнату и каждый предмет в ней. - Ты вернешься сюда, Френ, -  с улыбкой и шутливым укором сказала она женщине. - Теодор ушел, - прозвучало словно вопрос, но и утверждение одновременно. - Да, ушел, - кивнула Френ рассеянно, потом тряхнула головой, взбодрилась и подошла к Генри. - Девочка, я так рада за вас с Маркусом, - глаза Френсис тут же стали на мокром месте, а по сердцу Генриетты словно полоснули острой бритвой - на фоне их разговора на кухне это поздравление казалось не то издевкой, не то подколом. - Ты готова? - Одли уже натянула пальто на плечи, открыла входную дверь, - Тогда пойдём. И не переживай ты так, пожалуйста, тебе понравится мама Маркуса, поверь.

Она действительно не сомневалась, что обе женщины быстро найдут общий язык, хотя бы потому что были ужасно друг на друга похожи. Так и оказалось - едва они появились на дорожке, ведущей к дому, их вышла встречать Ольга. - Френсис Доу, - представилась она тоном с легким оттенком официоза, чем вызвала у миссис Скаррс веселую улыбку. - Ольга, просто Ольга, - её тонкая ладонь коснулась плеча Френ, - Я так рада с вами познакомиться! Генриетта очень много мне о вас рассказывала...
Окруженные щебетом женщины уже удалялись к дверям, а Генри отстала, глядя им в спины. На фоне дома они обе выглядели невероятно уютно, из приоткрытой двери на улицу цедились тонкие ароматы выпечки, огни в окнах зазывали зайти, а Генриетта всё стояла и смотрела на всё это, чувствуя, как внутри нарастает нелепый протест - она не хочет туда. Маркус оставил её наедине со скверными мыслями, вместо того, чтобы остаться и всё обсудить. Это бы помогло обрести покой им обоим, а теперь она вынуждена бороться с ветряными мельницами сама, в одиночку. - Генри? - она не сразу услышала, как её зовут. Вздрогнув, она перевела глаза на дверь, на пороге стояла Ольга: - Пойдём внутрь, а то ты замерзнешь, милая. - Маленький акт заботы спровоцировал улыбку на её губах, слабую, вымученную, но улыбку. Она кивнула и направилась к дому.
- Френ, давай я отнесу твои вещи в гостевую, - раздевшись, Генри стояла посреди коридора, протянув руку, чтобы перехватить багаж Доу. - О, нет, нет, нет, - тут же запротестовала Ольга, -  Я всё сделаю сама, а ты иди отдыхай. И не спорь, нет-нет, не спорь даже, - женщина замахала руками, когда заметила, как выражение лица Генриетты изменилось. - Ты только из больницы, тебе стоит больше отдыхать. - спорить было бесполезно, Генри сдалась и, обняв женщин по очереди, направилась наверх. Зажженный камин освещал комнату, погруженную в серый полумрак. Снег за окном, шелест сухих ветвей, треск дров в камине - всё это располагало и к отдыху, и даже ко сну, но Генри просто села в кресло у камина и ничего не видящими глазами принялась пересчитывать искры, поднимающиеся от дров вверх, к дымоходу. В голове мерцали, проносясь на огромной скорости, мысли, девушка не могла сосредоточиться ни на одной. Она была потеряна, расстроена несмотря на вроде бы хорошие новости. Звук быстрых шагов безошибочно выдает приближение Маркуса - Генри смотрит на дверь, ощущая внутри некое облегчение. Он пришел, он вернулся, и теперь ей не придётся быть одной. Как странно всё устроено - обретя его вновь, она больше не хотела воспринимать себя отдельно, только как часть его. Без Маркуса мир терял краски, настроение было паршивым, пресным.
- Нормально, - откликается она, слегка разворачиваясь к нему. Кожа покрывается мурашками от контраста температур, от его близости, от облака его запаха, в котором почему-то читалось что-то еще, непривычное, странное. Девушка невольно опустила взгляд на его руку и тут же нахмурилась. - Что с твоими руками? - она перехватывает ладонь, что касалась ее щеки, и видит ту же картину - сбитые, кровоточащие костяшки. - Что случилось? - тревожно выспрашивает Генри. В последнее время с ними чего только не случалось, и редко когда - хорошее, поэтому любое подобное проявление воспринималось ею с внутренней паникой. Одли поднимается на ноги, быстро пересекает комнаты и скрывается за дверью ванной, через мгновение выходит оттуда, неся коробочку с зельями и ватой. - Нужно обработать, - она кладет коробку на столик перед креслом, безошибочно выуживает оттуда нужную склянку, открывает её, щедро выливает содержимое на ватный тампон и прикладывает его поочередно к каждой ранке. Она делает это молча, сосредоточенно обрабатывает его руки, словно не желая отвлекаться, а на самом деле, подбирая нужные слова. - Ты бросил меня, - её слова не звучат как упрек, - И я понимаю, что ты мог подумать, но я вовсе не была расстроена, Маркус. Я была растеряна. Я просто не ожидала, что хоть что-то в нашей жизни будет таким... простым. Нам не нужно было придумывать план, пробовать его исполнить, набивать шишки и пробовать снова и снова и снова... Он просто отпустил меня, - Генриетта поднимает на Скаррса взгляд и замирает с ваткой в руке, - Я рада этому, безумно рада, поверь. Мне лишь жаль... его. Он не плохой человек, попавший в скверную ситуацию. Я знаю, что звучит это максимально глупо, но я не сожалею о его решении, я благодарна ему за это. Теперь я свободна от него не только морально или физически, но и формально. Это ведь... хорошо? Для нас. - последний вопрос прозвучал максимально неуверенно, осторожно.

Она слышит его слова и оторопело замирает. Он сделал что? Нет, она знала, что они с ребятами организовали целую охоту на тех, кого выпустил, словно псов, Доран. Хорошо было бы предоставить это аврорам, честным и не подкупленным Дораном, но у Паскаля, Патрика и Маркуса получалось эффективнее в разы. Их никто не мог спасти, скрыть, уберечь, обелить, они поступали с ними хладнокровно, но ровно так, как они того заслужили. Сложно сказать, как именно к этому относилась Генри, да и неважно, в принципе, как - она уже давно поняла, что, заняв сторону Маркуса, она не выбирала цвета, оттенки добра или зла. Это был Маркус, его жизни и его правила - точка. Но то, как он поступил сейчас вызвало у Генриетты слишком много вопросов. Он отпустил Монтегю, чтобы тот передал послание Дорану. Глупость? Или решающий шаг? Или глупый решающий шаг, который в итоге приведет их к непоправимому результату? Сомнений не было, Доран это просто так не спустит с рук, и сначала он лишит жизни гонца, что принес скверные вести, а потом уже придёт за ними, сам, не страшась более замарать собственные руки. Что это значило для них всех? Что настал пиковый момент, точка невозврата, за которой уже близится развязка. Наверное, Маркусу, как и ей самой, тоже надоело постоянно ждать от её отца нового выпада, нападения. Смерть так смерть, но только вместе - Генри теперь не выпустит его руку из своей, будет ходить хвостиком, потому что когда они вдвоем шансов выжить больше, потому что когда ни вдвоем - весь мир гаснет на их фоне. Будь что будет, но даже старуха с косой не сможет их разлучить.

Генриетта тяжело вздыхает и её взгляд становится мягче, она смотрит, как Маркус опускается перед ней на ковер, чувствует, как его щека касается ее ног, и даже сквозь ткань одежды ощущается его тепло. Ей бы раствориться в нём, стать неотъемлемой частью, пропитаться полностью от макушки до пяток, чтобы везде, куда бы она не пошла, знать, чувствовать, что он - един с ней, он рядом. Она слушает его голос, слушает слова, сказанные так тихо, так бережно, что замирает сердце. Она понимает его, целиком и полностью. Ей тоже было бесконечно жаль раз за разом разбивать его сердце. Она хорошо помнила тот вечер на маяке, когда поговорили спустя два года разлуки, она помнила, как обещала ему, как клялась, больше не хранить секретов, тайн, она отдавала ему всю себя, без остатка, откровенно и отчаянно, потому что без Маркуса в её душе была огромная, зияющая чернотой дыра размером с вселенную, и этим она пыталась её заполнить. Получилось. Маркус стал недостающей частицей пазла, без которой просто ничего не складывалось, ничего и не могло сложиться. Генри была так виновата перед ним, ведь не Азкабан, а она сломала его, выбила землю из-под ног и последний воздух - из груди. Он жил, думая, что она его не любит и никогда не любила, что предала его, обманула. Наверное, ей было проще - для неё Маркус погиб, он не был для неё предателем, не ходил, не радовался этой жизни без неё. Его не было, и она больше не могла, как сейчас, например, заглянуть в его глаза, склонить голову к его ладони, улыбнуться ему ласково и нежно, вкладывая в это всю свою любовь. Она бы отдала всё, чтобы это исправить. Она и отдала всё, жизнь свою поставила под вопрос, но замолила, выпросила у Маркуса прощение. Теперь же у не будет вся жизнь впереди, чтобы сгладить в его душе последствия и других её поступков. Она обязательно придумает, как избавить его от этих мыслей, она обязательно вытравит из его души холодный рокот Азкабана, и поселит там свет, посадит целый цветущий сад.

Поднимаясь следом за Скаррсом, она завороженно смотрит в его глаза. Тот самый комод, в первом ящике которого лежало кольцо. Сердце замирает от внезапной догадки. Она прикрывает глаза, чувствуя, как грудь вот-вот распадется пополам - настолько сильно стучало в неё сердце, настолько страшно было столкнуться, наконец, с той мечтой, о которой она когда-то и думать боялась. В том сне, или не сне даже - пограничье, месте между жизнью и смертью - она видела Скаррса своим мужем, видела их общего сына, ходила по их дому, вспоминая какие-то моменты из прошлого. Колдографии на комоде, совместный быт, всё это прочно сидело в её душе, словно и не было изначально ложным воспоминанием, памятью о том, чего не было, чего пока не случилось. Но, может, сегодня - это необходимый шаг к этому? Может, они оба сделают то видение реальным, живым? Ей бы очень этого хотелось. Родить ему сына или дочь, или несколько детей, да сколько угодно, сколько захочет, любить их так невообразимо сильно, потому что они будут его частичками, плодом их любви; готовить ему завтраки и ужины, выращивать розы перед домом, а по вечерам сидеть на веранде, пить вино из круглых, пузатых бокалов, слушая неспешные рассказы его голосом.
Боже, два с половиной года. Генриетта опускает взгляд вниз, на колечко, ждавшее ее целую вечность. А что бы было, если бы он сделал предложение еще тогда? Быть может, всё стало бы иначе. Никто бы не умирал, не сидел в тюрьме, не чувствовал прилив несмываемой ничем вины, не мучался бы тяжелыми воспоминаниями. - Господи, Маркус.. - шепчет она, голос предательски ломается, и она прикусывает губу, чтобы не расплакаться окончательно, ведь горячие слёзы уже скользят вниз по её щекам. Она молчит, наблюдая, как на её пальце медленно оказывается кольцо Ольги, чувствуя, как оно холодит кожу. - Я так люблю тебя, Маркус Скаррс, - в итоге с улыбкой, в слезах выдает она, - И конечно я буду твоей женой. - Генри больше не может сдержать в себе поток этих счастливых слез, бросается в объятия Скаррса, заглушая рыдания в изгибе его плеча. Она отчаянно обнимает его, цепляется за одежду, будто боясь потерять, будто боясь проснуться и понять, что всё это сон. - Я так сильно люблю тебя, - шепчет она, а затем снова и снова повторяет это. - Бесконечно люблю.

Она тонет в собственном безграничном счастье. Как иронично, что не успев свыкнуться с мыслью, что ей дадут развод, она с головой бросается в омут под названием "быть женой Маркуса Скаррса". Каково это? Она уверена, что превосходно. Быть его женой - это просыпаться от нежных поцелуев, быть его женой - это улыбаться ему, когда случайно встречаешься взглядом, это гладить его волосы, когда его голова лежит на острых коленях, это забывать, как дышать, когда его тело, такое горячее, такое желанное, прижимает её к постели. Быть его женой - это носить его фамилию, забывая, что когда-то у тебя была другая. Иметь новую семью, в которой тебя любят без всяких "если", принимают целиком и полностью, даже если ваши взгляд на что-то не совсем совпадают. Вместе с этим кольцом, Маркус, сам того не зная, подарил Генриетте надежду на лучшее, веру в то, что всё обязательно будет хорошо, они справятся со всеми горестями и бедами, разгребут все проблемы и расставят всё по своим местам. Обязательно, конечно, ведь у них на горизонте маячила долгая и счастливая жизнь рядом друг с другом, они были просто обязаны выжить и принять этот дар, как дар небес.
Его голос звучит у неё груди мелодичным эхом. Генриетта улыбается, хлюпает носом и тихо смеется, понимая, насколько глупо смотрится со стороны. Он отстраняется, смотрит в её глаза, стирает слезы сначала ладонями, потом - губами, и Генри подается к нему в одном лишь слепом желании продлить эти поцелуи, услышать его голос снова и снова, видеть, как он произносит одними губами её новое имя, но голос Ольги ненароком нарушает идиллию. Одли на неё даже не злится, лишь нарочито печально выдыхает и пожимает плечами - что поделать, их действительно ждали, и судя по голосам, не только Ольга с Френ, но и Паскаль с Патриком. Наверное, они пришли вместе с Маркусом.
Генри опускает взгляд на свою руку, на которой теперь красуется старинное колечко, никак не может привыкнуть ни к ощущению на пальце, ни к этому зрелищу, что открывалось ей теперь всякий раз, стоило руке попасть в поле зрения. Маркус аккуратно нанизывает еще одно кольцо, то самое, что хранилось здесь два с половиной года, и они настолько идеально подходят друг к другу, что сложно поверить такому совпадению. - У нас есть мы, - девушка поднимает взгляд к его глазам, - И вся оставшаяся жизнь - до бесконечности. Я верю, что с нами больше ничего не случится, мы справимся, Маркус, теперь просто обязаны справится, - последняя фраза глохнет в непосредственной близости от его губ, перекрывается сладким поцелуем, таким, от которого начинают дрожать ноги, а всё тело закручивается в истоме и желании его никогда не прерывать. Но их уже ждали внизу, а они, забыв все приличия, наглым образом их игнорировали. - Хорошо, - смеется девушка и отходит к зеркалу. Через отражение на неё смотрит абсолютно счастливая Генриетта, с розовыми щеками, со слегка заплаканными глазами, распухшими от поцелуя губами. Грудь вздымается от частого дыхания, но на сердце - тишина и спокойствие, благостный штиль, уют. Мягким отблеском маякуют кольца на безымянном пальце, Генри вновь подносит ладонь к глазам, чтобы рассмотреть их, полюбоваться. Надо же, думает она, всё еще не веря в происходящее, Генриетта Агнес Скаррс.

Внизу как всегда было весело. Заметив Френсис, окруженную заботой Патрика и Ольги, сердце обдало теплом - наконец, эта женщина не одна в своём горе. Она даже выглядела отдохнувшей, хотя всё это время кружилась на кухне вместе с миссис Скаррс. Видимо, это стало способом отвлечься, подумать о чём-то другом, на мгновение забыть, что где-то там её муж страдает в камере Азкабана. Ничего, они обязательно его вытащат, и причём скоро.
Генриетта опускается на стул, понимая, что есть она абсолютно не хочет. Еда манит своим запахом, но счастье комом застряло в груди. Она тянется за бокалом и едва ли не подскакивает от вскрика Ольги. Генриетта испуганно глядит на неё, затем на Маркуса и по его улыбке понимает, в чём причина. Теперь и она улыбнулась, медленно подняла руку, демонстрируя всем колечки на безымянном пальчике. Мгновение тишины,  исчерпывающий ответ Маркуса, а потом взрыв эмоций. Она жмурится от него, глядя на Маркуса, видит, как его забавляет всеобщая реакция.
- Дети мои, как я рада за вас, с ума сойти! - первой к ним подскакивает Френ, что уже успела прослезиться и теперь промокает уголочки глаз белоснежной салфеткой. Она сжимает плечи Генри, наклоняется к ней и коротко целует в щеку, затем тоже самое проделывает с Маркусом, - Вы такие молодцы! А был бы здесь Джон он... - Он обязательно здесь будет, Френ, - Генриетта перехватывает её ладошку, прислоняет её к своей щеке и глядит так ласково, так нежно, - Обязательно. Не переживай, хорошо? Порадуйся за нас сегодня, оставь все проблемы и переживания за дверью.
Патрик с Паскалем уже окружили Маркуса, Ольга же осталась сидеть на своём месте, с улыбкой глядя на них двоих. - Всё хорошо? - спрашивает Генри, подмечая тень тоски в её глазах. - Всё прекрасно, - откликается Ольга, - Берегите друг друга. Боже, как же я за вас рада...

Наверное, это то, что должно было случиться между ними. Логический финал или, если хотите, новая ступенька в развитии. Они с самого начала знали, что жизнь подарила им друг друга не просто так, а для чего-то. Кому-то - чтобы научиться любить, кому-то - чтобы научиться верить. Научить преодолевать трудности, верить себе и в себя, доверять другим. Они выросли вместе, стали другими внутри - сильнее, глубже. Бросая мимолетные взгляды на Маркуса, Генриетта всё никак не могла привыкнуть к мысли, что всё осталось позади. Какими же мелкими казались их проблемы сейчас, ведь они выжили, стерпели всё, и то, что считалось когда-то концом света, стало просто воспоминанием, очередным в их копилке. За их столом многих не хватает, Джона, Доры, Реймонда, и настанет день, когда они соберутся абсолютно всеми и вот точно так же будут смеяться, строя планы или вспоминая былое, шутить друг над другом, спорить, размышлять о вечном. Генри смотрела на собравшихся здесь и сейчас буквально затаив дыхание. Она в один миг вдруг стала не частью этого, а сторонним наблюдателем, незнакомым им, чужим. Её улыбка замерла на губах, взгляд устремился к Паскалю, потом к Патрику и так далее, пока не замкнулся на Маркусе. Могла ли она подумать, что влюбиться в него? А что он полюбит её в ответ? Встретив его тогда в баре, разве могла она представить, что через почти четыре года будет сидеть в окружении его семьи, забывая про свою собственную? Ведь точно, она ни разу еще не вспомнила ни о Тиберии, ни о Селестене с Оливером. Ни о маме. Было ли ей стыдно? Странно, но нет. Они прекрасно знали всю правду о ней и их отце, но, очевидно, выбрали его сторону, раз даже не попытались хоть как-то с ней связаться. Ладно, к дракклу такие мысли. Сегодня у неё праздник, а завтра будет просто хороший день, один из многих, что ждут её впереди.

Вечер выдался насыщенным, как и всё остальное время. Ольга и Френсис заботливо заварили девушке чай, выдали ей плед и строго на строго запретили прикасаться к грязной посуде или хоть как-то помогать - тем более что у Ольги теперь была Френ, гениальная домохозяйка, которая знала много житейских приёмов, значительно упрощающих быт. Генри только и делала, что постоянно оборачивались к ним, стоя у окна: то Френ рассмеется, то Ольга вскрикнет от восторга, когда простое заклинание вдруг начистит бокалы до блеска. С ними было хорошо, уютно, их голоса уносили её куда-то далеко, за пределы этого дома. Они щебетали о многом, вспоминали те времена, когда были маленькими их дети: Ольгу поразило, что Френ в таком возрасте решилась рожать, а Френ с тревогой в голосе интересовалась о тех временах, когда они были бедны и жили в магловском районе. "Это так жутко" - всё время приговаривала она, с досадой цокая языком, а Генри думала, что, наверное, если бы не было в жизни Маркуса таких испытаний, он бы не вырос таким, каким вырос. Если бы у Генри были заботливые, искренние родители, что заботились о ней больше, чем Оливер о своих буревестниках, то и она была бы совсем иной. И не встретилась бы с Маркусом, они бы не полюбили друг друга и никто бы сейчас не стоял у окна и не наблюдал в отражении стекла, как чья-то фигура вальяжно и устало приближается к ней, обнимает за талию и щекотно шепчет на ушко. Генриетта улыбается, приподнимает плечо в желании избежать такой близости губ Скаррса к её ушку, а затем смеется на замечание Ольги. - А она права, - Генриетта с улыбкой оборачивается к собравшимся и кивает, - Я скоро.
Когда шаги Маркуса затихли на втором этаже, Френсис, отбросив полотенце, посмотрела на Генриетту: - Ну, а теперь рассказывай, вы уже запланировали дату свадьбы? А место? А ты знаешь, какое платье ты хочешь?
Вопросы сыпались на неё как из рога изобилия, Генри не успевала на них отвечать, в итоге, громко поставив кружку на стол, она подвела некую точку во всем: - Мы пока ни о чём не думали. Не время сейчас для этого, ясно? - Генри обвела взглядом женщин, что с печалью встретили такую резкую реакцию Одли. Она не хотела их задеть, просто сама еще ничего не понимала. Когда им играть свадьбу? Если на горизонте постоянно маячат проблемы из-за её отца. Да и Джон в тюрьме. Сначала надо всё исправить, только вот как? Тупиковые мысли, бредовые идеи. - Не обижайтесь, прошу, - девушка подошла к ним ближе и протянутыми ладонями коснулась их плеча, - Просто сейчас всё так не стабильно, зыбко... я хочу быть счастливой лишь от одной мысли, что я стану его женой - мне уже и этого достаточно, понимаете? Но если вы поможете придумать мне свадебное платье, я буду только рада.
Как и ожидалось, последнее замечание про платье привело женщин в восторг. Они тут же забыли про печали, начали обсуждать последние веяния моды, тенденции и стили. Генриетта оставила их одних, поднявшись к себе. Комната встретила её тишиной, теплом камина и отблеском огня в нём. Маркус спал с книжкой на груди, чем вызвал искреннюю улыбку умиления. Генриетта тихонько вошла в комнату, прикрыла за собой дверь, да так и осталась стоять, смотря на мужчину, приглядываясь к его ровному дыханию. Сейчас, когда он был беззащитен, черты его лица смягчились. Она всегда находила Маркуса красивым и притягательным, а сейчас и вовсе невероятным - свет огня придавал его коже теплый оттенок загара, в волосах играли отблески, густые черные ресницы подрагивали от  того, быть может, что ему снилось. Генриетта вновь опустила свой взгляд на кольцо на пальце и улыбнулась, а сняв его и положив на прикроватный столик, направилась в душ. Теплая вода окончательно вогнала Генриетту в сон, поэтому как только она вышла из душа в ночном платье, распаренная, раскрасневшаяся, и нырнула под одеяло, её сознание отключилось. Порой ей казалось, что Маркус просыпался, но веки её были настолько тяжелыми, что открыть их не удавалось, и лишь утром, почувствовав поцелуй на своих губах, она проснулась окончательно. Еще не совсем послушные после ночи руки смыкаются на его плечах, тонкие пальцы скользят по очертаниям мышц, прорисовывают линии по его телу вдоль и поперек. Такое утро ей определенно нравилось.
- Доброе, - она отталкивается от постели, подминая под себя уже самого Маркуса и оказываясь сверху него. Она отстраняется, смотрит на него пытливо, немного сонно, но уже более чем осознанно и на дне её глаз уже пляшет тот самый огонёк. - Самое доброе утро, мой будущий муж, - она поддевает край своей сорочки, тянет ее вверх и отбрасывает в сторону. У них была целая вечность впереди, но так хотелось умело пользоваться каждой предоставленной им минутой. Генриетта вновь наклоняется, касаясь своей обнаженной грудью его груди, накрывает его губы своими в требовательном, глубоком поцелуе.

Маркус для неё стал подменой понятия жизни. Он заменил собой и любовь, став полным олицетворением этого чувства. Если бы у неё когда-нибудь спросили, что это такое она бы, не задумавшись ни на одно мгновение, сказала - его глаза, его улыбка, тепло его тела, жажда быть рядом. Запах кожи сводил с ума, навевая все моменты их близости, оставшиеся в прошлом. Сейчас они оба создавали новое воспоминание, другое, наполненное иными настроениями, иным скоростями, на которых они мчались к друг другу. Шелест его голоса, твердившего о ней, и Генриетта прикрывает глаза, готовая раствориться в этом коротком "моя". Никогда она еще не думала, что принадлежать кому-то - такая роскошь. Словно щедро посыпанное позолотой время тянется, давая им мгновения передышки, мгновения наслаждения, безумного желания. Генриетта прижимается к его груди, крепко цепляясь за его плечи, её уже бьёт волной возбуждения, ей ведь не надо много поводов для этого, лишь почувствовать, как его жар концентрируется внизу живота, как дрожит жилка на шее, как в груди с силой начинает свой бег его сердце. Она абсолютно точно отдавала себе отчёт в том, что делала с ним, до какого исступления доводила каждый раз, каждый ВОТ ТАКОЙ раз, но и сама при этом теряла малейший контроль над собой. Сквозь поцелуи она шепчет его имя, а потом резко выдыхает, вдруг оказываясь на лопатках. Тихий смех наполняет комнату, она приподнимает бедра, помогая снять с себя всё лишнее, заворожённо затем наблюдая, как и Скаррс освобождается от одежды. Она никогда не устанет любоваться его телом, совершенным, покрытым рисунками и шрамами, будто напоминаниями о том, кем он действительно является. А кем была она? Уже не той девчонкой, аврором с отбитым пониманием чести и праведности, с божеством за плечами, что было придумано и воздвигнуто на этот пьедестал самой собой. Теперь у неё была своя правда, свои мотивы, свои цели. Свой бог, в которого она так искренне верила, которому так отчаянно доверяла. Если он не он, то никто. Если и этот идол падет, то её мир погрузится во тьму, морок заполонит каждый уголочек её души - она просто больше не сможет вытерпеть этой потери. И потому она с таким отчаянием, с такой страстью и с огромным желанием отдавалась ему, выкладывая свою душу перед ним словно драгоценные камни из сундучка.
Генриетта послушно поднимается над Маркусом и опускается на него, не в силах удержать в груди громкий стон. В голове бьётся пульс, и несмотря на медленные и плавные движения, ей становится нестерпимо жарко. Хаотичные касания по его спине, шепот у самых губ, поцелуи - Генриетта отключается от этого мира и переносится в другой, пульсирующий красным, багряным, сочным. И снова она чувствует, как постель касается её спины, как Маркус прижимает к ней её своим телом. Волна удовольствие накрывает её с головой, заставляя буквально умирать и оживать вновь. Её скручивает узлом, мышцы сводит в сладкой истоме, а потом мир снова расцветает своими яркими красками перед её глазами и всё возвращается на круги своя.
- Обязательно этим займусь, - в ответ смеется она, прижимаясь щекой к его макушке. - И я тебя люблю, - даже больше, чем любовь, это смысл, это вся её жизнь.

После такого секса не хочется вставать, а хочется уйти на второй круг, а, может, и на третий, но засобиравшийся Маркус был прав - надо иметь совесть, ведь их ждут, а если они, будто в театре, не явятся вниз после третьего звонка, то за ними точно придут и будут стоять под дверью. От неожиданного заточения в одеяло, девушка громко смеется, даже не попытавшись оказать сопротивление - Это нечестно, да, но я ничего не могу с собой поделать, - она выпутывается из кокона и приподнимается на локтях. Скаррс скрылся в ванной, тут же зашумела вода, а Одли откинулась на спину вновь и сладко потянулась. Полежав так несколько минут, она всё же спустилась на пол, огляделась по сторонам в поисках одежды, но так ничего и не нашла - всё было потеряно в клубке скомканного одеяла и простыни. Из ванной Маркус вышел мокрый и как самый последний хулиганистый мальчишка прижал Генриетту к своему телу. Девушка зашипела и рассмеялась: - Хэй, ну что ты творишь, - она шутливо пихнула его в плечо, а затем убежала в ванную.

Через несколько минут она уже спускалась вниз, довольная, счастливая и свежая. Она с удивлением обнаружила, взглянув на себя в зеркало и снова увидев шрам на груди, что её больше не беспокоит слабость или боль. Она чувствовала себя прекрасно, здоровой и энергичной, готовой свернуть целые горы. Облаченная в чёрные брюки и белоснежную рубашку на выпуск, Генри буквально нырнула с головой в гомон женских голосов. Дружба Ольги и Френсис со стороны казалась такой древней и долгой, что с каким-то недоверием смотрелась мысль о том, что они познакомились буквально вчера.
- Письмо? - она замирает у стола, так и не успев выдвинуть стул. Отпустив деревянную спинку, девушка подходит к Маркусу и берет в руки конверт. Мисс Генриетта Одли. Странное обращение, ведь пока по всем официальным документам она всё еще числилась миссис Фонтейн. Повернув конверт обратной стороной, Генри взглянула на сургучную печать. Догадка подтвердилась, когда она, содрав её, вынула ровный лист бумаги, сложенный пополам, и пробежалась по тексту.
- Это Селестен, - Одли передает письмо Маркусу, - Можешь прочесть.

"Тетта, нам надо поговорить. Для спокойствия мистера Скаррса предлагаю встретиться в Бальдре сегодня в час дня. П.С. когда ты только всё успеваешь? Выйти замуж, развестись и никуда меня не пригласить. П.П.С. Мистер Скаррс, если вы это читаете, а вы это читаете, возьмите на встречу адвоката мистера Доу."

Стоило Генриетте упомянуть имя своего старшего брата, как Френ едва не выронила заварочный чайник из рук. Одли взглянула на неё с беспокойством и каким-то странным интересом. - Что такое? Что-то не так? - но Френ лишь покачала головой, старательно отводя взгляд. - Нет-нет, если Сел тебе написал, значит... либо с Джоном совсем беда, либо.... Ох, - она опустилась на стул и уронила голову в ладони. Генри растерянно взглянула на Маркуса, потом вновь на Френ. - Причем тут Джон? Это же Селестен, он же.... - Он был информатором Джона. Помнишь, ты всё интересовалась, кто отдал ему тот список с преступниками, кто предупредил о Маклаудах? Это всё Селестен, Генри, твой брат.
У Генриетты что-то оборвалось внутри. Она совсем не ожидала такого расклада. Её брат, самый старший, самый умный, самый прекрасный брат, кровь и плоть отца, похожий на него во всём, вдруг... перешел на другую сторону баррикад. Генриетта думала, что он костьми ляжет, но останется стоять к Дорану плечом к плечу. Но нет. Оказалось, что она вновь ошиблась.

Тетта.
Так называл её Селестен, когда она была маленькой. Он приезжал на каникулы, она лезла к нему обниматься, потому что скучала, потому что любила его и боялась одновременно - после отца он был вторым на той самой доске почета. Генри тянула к нему руки, дергала за мантию, а он всё твердил "Тетта, не люблю все эти телячьи нежности". В его словах была правда, сохранившаяся до этих дней - Селестен был строг и скуп на эмоции, может, поэтому до сих пор одинок. Насколько она знала, помнила, ни одно его увлечение ни разу не заканчивалось чем-то серьезным и продолжительным. "Тетен" - она завала его Тетен, потому что для детского маленького рта и неумелого языка имя Селестен было настоящей пыткой - кто вообще называет так любимых сыновей? Тетен вырос, такое милое сокращение забылось, а придуманное в ответ - Тетта - осталось.
Тетта.
Она давно не слышала этого. Так давно, что прочитав в миг очутилась в своих девяти годах, на дереве, на самой высокой ветке, а внизу, если глянуть, преодолев дикое головокружение, стоял Сел и протягивал к ней свои руки. Прыгай, говорили его губы, беззвучно, потому что Генриетта уже и не помнила его голоса, того голоса, что потом, исказившись, станет мужским, грудным почти басом. И она не помнила, прыгнула ли тогда, дождалась ли отца, чтобы тот, в своей хмурой манере спустил её на землю. Но сейчас она очень надеялась, что прыгнула, ведь падать в руки Селестена намного приятнее, чем потом слушать от Дорана, какая она глупая, неумелая дуреха, которая даже с дерева сама слезть не может.
- М? - она отвлеклась на свои мысли и не сразу услышала фразу Маркуса, -  А, да, хорошо, - улыбнувшись, она покорно берет вилку и заносит над тарелкой, но как-то только звук его шагов гаснет где-то на втором этаже, кладет её обратно. - Почему вы с Джоном сразу не сказали мне о Селестене? - Генри смотрит на Френ, что собственной тенью сидела на стуле напротив и смотрела прямо перед собой, тоже погруженная в свои мысли. - Сел всегда поддерживал отца, ты же знаешь. Он ни разу не вставал на мою сторону, так почему сейчас решил помочь?
Френсис, тяжело вздохнув, покачала головой: - Я не знаю, милая, не знаю. Однажды Джон пришел домой и сказал мне, что Маркуса освободили, - женщина искоса глянула на Ольгу и даже как-то сжалась, понимая, что затрагивает очень болезненную тему, - Ты можешь не верить, но он был рад. В глубине души он ведь понимал, что... всё это неправильно. Ты бы знала, как он корил себя за эту слабость! Что не защитил тебя, что не помог в нужный час. Он ведь любит тебя, как родную, как Дороти, Алекса или Кевина, - на её глазах проступили слезы, которые она поспешно утерла краем передника, - Джон никогда не доверял Маркусу, но и никогда не поступил бы так с ним, ведь это было... не по закону. А когда нам сообщили, что тебя ранили, что ты... в Мунго, Джон едва с ума не сошел. Селестен пришел к нам и они очень долго о чём-то разговаривали на кухне, я только краем уха услышала, как твой брат отчитывает Джона, представляешь - натурально ругает, за то, что он сразу не сказал тебе о Маклаудах. Тогда я поняла, что тот неизвестный доброжелатель в аврорате - это он, твой брат.
Миссис Доу подалась вперед, протянула к Генриетте руку и накрыла её ладошку своей. - Не все в этом мире будут соответствовать твоим ожиданиям, детка. Кто-то окажется предателем, а кто-то, наоборот, спасителем. Ты никогда не угадаешь, кто есть кто, пока не увидишь их поступков. Они любят тебя, Генри, поверь, любят. Никто из них не желал тебе зла, никто не хотел, чтобы ты оказалась на пороге смерти, - "кроме одного", думает попутно Генриетта, но молчит, -  Они просто хотели как лучше. Так, как сами понимали это.
На кухне воцаряется тишина. Одли не знает, что ответить Френ на это, хотя понимает, что женщина искренне верит в свои слова. Только вот время доказало, что никто из них был не готов протянуть ей руку помощи, никто не бросался к ней со своим спасением. Никто не хотел понять её, простить, уберечь от цепких лап отца. И вот что из этого получилось. Над ними всеми до сих пор висит лезвием меча опасность, и только она и Маркус могут с ней справиться. Генри аккуратно извлекает свою руку из-под ладони Френсис, натянуто улыбается и встает. - Спасибо, - только и произносит она, кивает Ольге, что замерла у кухонных шкафов в полотенцем в руках, и выходит из кухни вон. От былого хорошего настроения не остается и следа. Неприятный привкус озона, словно перед грозой, наполняет рот, её уже тошнит от всего этого, она устала бояться и переживать. Хотелось крикнуть куда-нибудь в небо "эй, вы, там! ну и кто пишет мою судьбу?! неужели нельзя всё это закончить?!", но вряд ли её хоть кто-нибудь услышит.

Рядом с Маркусом стало немного легче, и даже полуразрушенный бар не мог вернуть её в то состояние раздрая, в которое она погрузилась после разговора с Ольгой. Она скидывает пальто, аккуратно вешает его на стул и прикрывает глаза, когда руки Скаррса притягивают её к себе. - Займусь, конечно, - слабая улыбка пробегает по её губам, - Я не знаю, милый. Селестен всегда был правильным, во всё подражал отцу, но... может, время всё расставило по своим местам? Я очень давно его не видела, с тех пор как... сам понимаешь.
Она отстраняется и отходит к окну. Ожидание тянется тяжелой ношей, но вот раздаются шаги, слишком рано до назначенной встречи. Зная о том, что тут раньше происходило, Генриетта напряглась - не по их ли эту душу. По их, но это даже к счастью. Она с удивлением на лице встречает Реймонда, улыбается ему, видя, насколько рад этой встрече Маркус. Как же хорошо, думает она, наконец они помирятся. Его шепот у самого уха заставляет её улыбку дрогнуть. - Спасибо,- шепчет она ему в ответ. О большем она и не могла его просить. Генри стала яблоком раздора, как говорила Дора, из-за неё поссорились братья, и такая роль ей совсем не нравилась. Теперь же это можно было вычеркнуть из списка того, за что следует переживать. - Он твой брат, Маркус, - Генриетта кладет ладонь на его плечо, - И он останется им, что бы между вами не произошло.

Ева не заставляет себя ждать. Яркая, быстрая, словно молния посреди ясного неба, она тут же принесла с собой суету и добавила громкости этому дню. Её слова обнадеживали, вселяли веру - Джон, наконец, понял, что нет смысла упираться и строить из себя благородного, если сама судьба, забыв все правила игры, поступает с ним нечестно. Генриетта сидела на подоконнике и смотрела в пространство, не различая обстановки. Она просто ждала брата, потому что эти мысли в её голове, вечные вопросы зачем и почему, изрядно вымотали её. Звук открывающейся двери, шаги стали спусковым механизмом. Генриетта поднялась со своего места и опрометью бросилась в зал.
- Селестен, - проговорила она, останавливаясь от него в нескольких шагах. Ей вдруг стало страшно подходить ближе, будто ждала удара. Но вот он пожал Маркусу руку и она не выдержала, наплевав на всё, буквально рухнула в его объятия. - Я так по тебе скучала, Тетен, - с тихим смешком проговорила она, крепко сжимая его за плечи так, что ткань его пальто пошла рябью. Серьезный, хмурый, статный мужчина сначала опешил от такого приветствия, а потом его руки медленно сомкнулись на её спине. Тяжело выдохнув, Сел прикрыл глаза и улыбнулся: - Я рад увидеть тебя живой и невредимой, сестренка, - он слегка приподнял её над полом, затем отпустил и отступил на шаг. Только сейчас он заметил еще и Еву, стоявшую за спиной Маркуса. - Мисс Ландау, - он холодно кивнул ей, приветствуя, но Генри успела заметить, как что-то в его взгляде полыхнуло огнем, буквально на секунду, но затем погасло.
- Итак, - Селестен откашлялся, отгоняя от себя морок рыжих локонов, - Я рад, что вы получили мое послание и собрались здесь. Считаю нужным объяснить, зачем я это сделал, - мужчина глянул на Генриетту, - Я не знаю, в курсе ли ты, но это я помогал Джону, был его информатором. Сразу после того, как приговор мистера Скаррса, прошу прощения, Маркуса, отменили, - он кинул быстрый взгляд на Еву, - не без вашего участия, мисс... Кстати, судья просил вам передать, что еще одна подобная выходка, и он выдаст вам поражение в правах, - несмотря на строгий тон, на губах Селестена сияла задорная улыбка. Право слово, Генриетта совсем не знала своего братца, потому что таким его никогда не видела. Она отошла к Маркусу и взяла его за руку. - Мне кажется, или между ними что-то есть? - шепнула она ему, едва заметно склонив голову к его плечу.
- Наш отец сошел с ума, Генри. Он натурально обезумел. Как только я узнал, что он открыл настоящую, мать её, охоту на Маркуса, я понял, что надо с этим что-то делать. Я постепенно начал копать под него, - Селестен полез во внутренний карман пальто, подмечая, как дернулась рука Скаррса, улыбнулся, - Я просто достану свои записи и всё, - и он действительно достал сверток пергамента, тугой, перевязанные шпагатом, и протянул его Еве, - Здесь мои заметки, некоторые факты, выписки из дел. По поводу Доу... ему действительно подчистили память. Тот браслет всю жизнь хранился у отца в сейфе дома. У него есть старый друг из отдел стирателей памяти, он... в общем, подвязан с ним каким-то секретом, но не это важно. Важно, что именно он подменил воспоминания и заставил Джона думать, что он когда-то взял его из отдела тайн, а потом, по просьбе Дорана, сохранил у себя.

Хороший человек. Это звонким эхом врезается в её разум - совсем недавно она думала, что он - такой же, как и её отец. Ещё вчера она думала, что у неё, кроме Маркуса, Френ и Доу нет больше семьи. Но вот она стоит перед Селестеном, слушает его неспешный, совсем в его манере, рассказ и думает, какой же она была дурой. Генриетте ужасно стыдно, она ведь столько пропустила в его жизни, а Селестен ведь рисковал всем, чтобы прийти сюда, стать сначала информатором Джона, буквально под носом у отца, а потом и их. Брат Одли же в противовес Генри был спокоен. Он абсолютно точно знал, что делает, чем ему это грозит при возможной осечке. Возможной, но не обязательной - он хорошо разбирался в законах, а потому мог их нарушить так, чтобы никто даже не заметил. Его взгляд снова стал прохладным, и задержался на Еве лишь для того, чтобы по её реакции понять - то, что он успел собрать, та информация, что была крепко запечатана заклинанием на пергаменте, пригодится в освобождении Джона или нет. Ему немного было нужно на самом деле: вытащить друга, да посадить отца... до чего он докатился, да?
- Отлично, - кивает он, когда Ландау выносит свой вердикт, привычным жестом проводит под подбородку и кончику носа, а затем так и замирает, с ладонью у лица. Его взгляд из-под густых бровей цепляется за рану на её шее. Скулы сами собой сжимаются до побеления, он видит, как Генри растерянно, с легким прищуром разглядывает царапину, как вскипает Маркус, и именно он реагирует первым. Селестен же борется с самим собой, у него внутри настоящая война, в которой он вот-вот проиграет.  Всё, что ему остается, это наблюдать со стороны, как кто-то над его головой медленно поднимает белый флаг и уступает поле боя сверкающей старыми, но начищенными латами, ярости. Игра Дорана зашла слишком далеко - ему нужно испепелить весь мир, лишь бы насолить Маркусу? Свергнуть с неба Солнце и Луну?! Куда еще его заведут эти аппетиты? Селестен тяжело вздыхает и устало прикрывает глаза.
- Я не знаю его имени, - голос Одли звенит в фрагментах разбитых стекол, - Но разберусь с этим. Без тебя.
И эта мысль находит поддержку в словах Маркуса. Он прав, он чертовски прав - ей больше нельзя в этом участвовать. - Ева, Маркус и мой брат правы, - подала голос Генриетта, словно считав обоих мужчин до самого переплета. Сел едва заметно усмехнулся - они трое были одного мнения, а вот Ева, гордо вздёрнув свой подбородок, вновь пошла своим путем. Так было всегда, так почему он посмел надеяться, что в этот раз она поступит по-другому? - Адвокат дьявола, да? - тихо произносит Селестен с горькой усмешкой, когда Ландау скрывается в вспышке трансгрессии, - Или как там говорят магглы?
Генриетта качает головой и тяжело выдыхает, не зная, как лучше поступить в этой ситуации. - Ладно, - резюмирует она, понимая, что Ева только что своим поступком подвесила над всеми ними огромный знак вопроса - что будет дальше? Сможет ли информация Села повлиять на приговор Джона? Взбеленится ли от этого Доран сильнее прежнего? Выживут ли они? Спасётся ли Селестен? - Ладно, - повторяет она, поворачивает голову к Маркусу, - Отчасти она права. Мы все должны выполнять свою работу. Она, ты, я, Лестен. Безопасность здесь - величина относительная, особенно для... - она хочет сказать "авроров", но вместо этого бросает быстрый взгляд на Селестена, видит его очередную усмешку на губах и хмурится. - В общем, я хотела сказать, что риск оправдан.
- Генри, ты что, кошка? У тебя девять жизней? - наконец, подает голос её брат, и его тон ей совсем не нравится. - Если и так, то у тебя их осталось восемь. Или семь? У Евы немногим больше. Мне кажется, здесь только Маркус и я полностью отдаем себе отчёт в том, на что способен мистер Доран Одли. Кстати, Маркус, хотел спросить - почему ты отпустил Монтегю? - мужчина подошел чуть ближе, посмотрел на Генриетту, будто прикидывая в голове, для её ли ушей эта информация, но потом плюнул да растер - всё равно узнает. - Тот список фамилий был не для неё, - легкий кивок в сторону сестры, - А для тебя. Я бы мог законным способом вернуть их в тюрьму, но подумал, что твои методы - эффективнее. Доран выпускал самое отбитое отребье, - Селестен поморщился, - А Монтегю ко всему прочему был полным идиотом - он, видимо, после тесного общения с тобой заявился прямо к нам домой. Благо никто, кроме меня и отца этого не видели. Доран был в ярости, ты этого добивался? Приказал мне его убить, а я, сославшись на нежелание делать это у нас дома, драккл их всех подери, перенес нас на пустырь на окраине, стёр ему память под ноль и там и оставил. Это было не круто, я так тебе скажу.

Оказалось, о многом она не знала. Многое прошло мимо нее, за ее спиной, скрытое благими намерениями. Генри чувствовала, что новая информация, что была озвучена сначала Селестеном, потом нашла подтверждение Маркусом, не играло уже такую главную роль, то были дела прошлого, ушедшего вслед за следами покушений. Но все равно Генриетта находила поводы переживать. Империо, они все были под Империо, запрещенное заклинание, которое... Приравнивалось к смертной казни. Генри не предполагала, что ее отец способен на это. Что станет тогда следующим? Авада Кедавра для них всех? Сомнений нет, он не пощадит Селестена, когда узнает правду. Если узнает, конечно. Генриетта смотрела вов се глаза то на брата, то на Маркуса, нервно прикусывая губу. В какой-то момент она почувствовала железный привкус во рту, стало больно и Одли остановилась. Селечтен же смотрелся если не спокойным, то держащим себя в руках. Как только он это умел? Всегда знать, что делать. Когда-нибудь хоть что-нибудь заставало его врасплох?
-Буду благодарен, - кивает он на фразу Маркуса о Еве. Казалось, это беспокоит его сильнее безопасности собственной жизни. Его губы вздрагивают в тонкой улыбке, - Я подозреваю, но попытаться стоит.

Ее брат уходит, оставляя их двоих наедине. Вместе с Селестном исчезает и последняя капля сил, терпения, которые позволяли ей быть сосредоточенной, постоянно анализировать. Селестен их всех буквально спас, предоставив сведения, которые... Она боялась даже об этом подумать, ведь все казалось сюрреалистичным. Семья хочет посадить своего отца на пожизненное, уважаемого старшего Аврора, хорошего, по мнению многих, человека... Так разве бывает? Генриетта не удерживается от хилой улыбки, а когда Скаррс вдруг обнимает ее, предлагает пойти погулять, с удивлением смотрит в его глаза. Он устал, он чертовски замучен всей это ситуацией, постоянный страх за всех дорогих ему людей, и Генри знает, что это такое, сама примерно там же. Девушка касается его щеки ладонью, прислоняется лбом к его лбу, когда Скаррс оборачивается к ней, отрывая взгляд от окна. -Пойдем. - предложение звучит неожиданно, но переливом маленьких колокольчивок отзывается в ее душе. Там, на улице, настоящая сказка, а они и не замечали, увлеченные собственными проблемами, угрозами... А природе было все равно, она засыпала, покрываясь снегом и праздничными гирляндами, да так, что даже Лютный сейчас казался будто сошедшим со страниц детских книг.

Когда их путь внезапно вильнул к маггловским улочкам, Генриетта с сомнением покосилась на Маркуса, однако ничего говорить не стала. Она была здесь редким гостем, а вернее, именно здесь не была никогда. Зачем? Она ровно относилась к магглам, порой лишь поражаясь их выдумке и умению шагать в ногу с прогрессом. У них были машины, телефоны, а магам это все заменяли умения и волшебные проводники... Забавно, как одинаковые снаружи, они так разительно отличались средой обитания. Но ей здесь нравилось, да, определённо. Она видела как Скаррс смотрел на нее, с иронией и улыбкой, и она понимала, почему - Одли пыталась рассмотреть и запомнить почти всё, что встречала на своем пути, считая это сродни экскурсии в музей. Но их манера украшать город, улицы, ставить ели с игрушками и шарами, петь песни... Генриетта улыбалась, впитывая праздничное настроение. Морок под именем Доран отступал под натиском света огоньков.
-Какую же? - остановившись, Генриетта ухватилась за лацканы пальто Маркуса и в ответном жесте свела их у него на груди, дабы ветер не пробирался к телу. Ее бровка плавно ползёт вверх, девушка смеется, а ведь он прав. Их отношения сложно назвать нормальным, столько всего в них было, а вот свиданий - не было. - Конечно, пойду, только, позволь, я сверюсь со своим расписанием, - Генри вновь смеется и вновь целует его, перенимая теперь уже инициативу на себя. Омела над ними раскрывает свои бутоны, скидывая с себя снежок, что успел припорошить листья.

Дом их встретил звенящим от тишины воздухом. Едва раздевшись и повесив верхнюю одежду в прихожей, Генри и Маркус проходят на кухню, ведь только там горит свет. Девушка останавливается у порога, опирается плечом в дверной проем и смотрит, как Френ, будто извиняясь бросает взгляды от Маркуса до Ольги, потом кивает Генриетте и поджимает губы. Что случилось? - но ее голос тонет в голосе Скаррса, что озвучивает точно такой же вопрос. Генриетта невольно подает вперёд, пытаясь разглядеть бумагу, что лежала на столе, но Маркус и сам представляет ее - завещание. Генри ошарашенно провожает его взглядом к матери, тяжело вздыхает. Неприятный момент, особенно... Для Ольги. Одли смотрит на Френ, Одли знает, почему та молчит. Потому что сама проходила практически то же самое, но только с Джоном. И с Генри.
-У каждого Аврора тоже есть завещание, - подает она голос, наконец, отталкивается от дверной рамы, подходит ближе и кладёт ладони на плечи Маркуса, что сидел перед матерью на корточках, - У меня оно тоже есть, - мягко дополняет она, - И это... Это просто бумага. Не гарант скорой смерти и не ее предвестник. Просто клочок пергамента с подписью. Маркус прав, ему теперь совсем нельзя умирать, - она с улыбкой обводит всех взглядом, переводит одну ладонь на его голову и легким движением взлохмачивает его волосы. - Завтра у нас свидание между прочим, да? Мне нужно знать, куда мы пойдём, чтобы подобрать наряд.
За этой болтовней она скрывала и собственный раздрай. Завещание. Маркус собирался прыгнуть в жерло вулкана, а потому и написал его... Это ранило. Это вновь выбивало весь воздух из легких, но... Теперь это не исправить.

Генриетта уже не знает, что может быть хуже: погибнуть от рук отца. погибнуть от острого, неосторожно брошенного слова или погибнуть просто от усталости, что закрылась в её тело слишком давно, чтобы оставаться незамеченной. Жизнь в последнее время совсем сбрендила, отправляя к их порогу одно испытание за другим, заставляя переживать за любимых людей в каждую секунду. в каждое мгновение. даже сквозь сон, что стал непозволительной роскошью. Одли знала, кто в этом всём виноват, но почему-то винила и себя. С неё всё началось, на ней и должно было закончиться. Реймонд был прав, хотя эта правда ранила, распарывала едва затянувшиеся раны, манила соленые потоки слёз к уголкам глаз. Она держалась ради Маркуса, ради Ольги, ей ведь тоже было не сладко. Но стоило всем гостям разбрестись по своим миркам, как осознание происходящего с тяжелой отдачей ударило в грудь. Ей безумно, просто до одури стало жалко себя, где-то на самом дне души она всё еще продолжала злиться, но, Мерлин всемогущий, когда она просто сможет спокойно выдохнуть и улыбнуться?! Сегодня она пыталась это сделать, и что из этого вышла? Маркус подрался с братом - из-за неё, вновь прогнал его, а он ведь только-только вернулся, шаткое перемирие назрело где-то на горизонте... Генриетта была готова мириться с его подколами, выпадами в её сторону, ведь он заранее предупредил - не простил, но стараюсь. Сегодня она увидела, как он старается. Так старается, что вновь вывел из себя младшего брата.
Девушка закрыла за Селестеном дверь и без особых раздумий пошла наверх, к Маркусу. Дом был полон горьких напоминаний о прошедшей битве, на стенах виднелись ссадины, ожоги, будто дом был живым телом. Одли не смотрела на них, понимая, что и это - очередное напоминание о краткости их жизни, о возможном сожалении о несделанном, утраченном. Она просто не вывезет этого, ей был нужен Маркус и хотя бы пара часов с ним наедине. Он - единственное её успокоение, приют, в котором можно найти умиротворение и баланс. Его руки - щиты, его голос - колыбель для уставшего, развороченного до ошметков сердца. Сейчас она поднимется к нему, преодолев бесконечные ступеньки, упадет в его объятия и выплачет всю свою обиду, боль, в сотый, в миллионный раз прося прощение за то, что Рей был прав. Её вина. это только её вина. Прошлое никуда не уйдёт от них, оставшись зарубкой на деревянных стропилах, шрамами на нежной коже. Настоящее - зыбко, безумно, как сон тяжело больного человека. Генри превратила его уютный дом в приют. у неё не было выбора. ведь не оставлять же Френ и Джона в беде. но каждый день становился новым испытанием для нервной системы Маркуса, который и ненавязчиво - назойливое общество матери едва терпел. И Одли видела это, видела, но исправить была не в силах. В который раз она портила ему жизнь? Скоро придется записывать, чтобы не забыть.
Генриетта коснулась ручки двери, толкнула от себя. Она хотела с порога что-то сказать, но осеклась. Собирайся. - Куда? - тупо спрашивает она. опешив от такого поворота событий. Вопрос остаётся без ответа, но буквально через секунду она понимает - ответ ей и не нужен. Неважно - куда. Главное - с ним. Она спокойно проходит вглубь комнаты, раскрывает шкаф и задумывается - что брать? Теплые вещи... что ж. Взмах волшебной палочки и из шкафа сначала вылетает чемодан, затем и все теплые вещи, которые только у неё были. У неё нет сил выбирать или думать о том, под какой повод, под какое событие ей следует тщательно подготовить гардероб - Маркус попросил собрать теплые вещи, вот этим она и займется. - Хорошо, - прикрыв на мгновение глаза, когда его губы касаются её лба, она улыбается, будто забывая о том. что произошло совсем недавно в гостиной, на первом этаже этого дома. Маркус своим решением отменил всё это, заставил перечеркнуть всё то. что она собиралась сказать. В эту самую минуту для них двоих начинается какое-то приключение, и Генриетта хочет думать только об этом, а не о том, что люди, что наверняка встретят эту новость с особой тревожностью, будут не в восторге. Плевать. Генри - человек. Маркус - человек, и они оба просто вымотаны до последней капли.
Она быстро переоделась - теплый свитер поверх футболки, мягкие брюки из флиса, шарф, куртка, ведь погода в Англии зимой могла быть непредсказуемой, и даже тут порой явственно ощущалась необходимость утеплиться. - Хэй, - девушка смеется, когда Маркус с силой натягивает на её голову шапку, что тут же съезжает на её глаза. О перемене места она понимает лишь по вторичным признакам - воздух становится холодным, колючим, свежим. её щек касаются влажные снежинка. Домашние звуки тоже исчезают, уступая месту шелесту, о природе которого Генриетта понимает лишь в тот момент, когда сдвигает несчастную шапку на затылок.
- Мерлин тебя подери, - невольно срывается с её губ, когда она обнаруживает себя посреди всего этого великолепия. Горы, лес, тонна снега вокруг. а впереди... дом, будто сошедший с красивой картинки. - Что? - она оборачивается на мужчину, не веря своим ушам. Да и глазам не веря - Маркус протягивал ей ключи. Она всё еще смотрит на него недоверчиво, мол, ты шутишь что ли? Но нет - не шутит. Она неуверенно берет ключи, снова смотрит на дом, что сейчас горел всеми окнами, огнями, гирляндами под острой крышей... - Маркус! - Генри взрывается радостным воплем, прыгает на месте, потом прыгает уже на его шею, кружит его, не забывая оставлять ан его щеках влажные следы поцелуев. - Ты с ума сошел! Целый дом! - и её счастью не было предела. Окончательно закружив Скаррса в своих объятиях, она отпускает его. опрометью несется к порогу дома, но у первой ступеньки останавливается. Страшно. Вдруг это сон? Девушка поднимает руку, слегка сдвигает манжету куртки в желании себя ущипнуть, но вдруг видит, как на внешней стороне ладони замирает в своей тонкой, безупречной красоте снежинка. Крупная, угловатая, она сверкает всего на один миг, затем тает из-за тепла её кожи, оставляет маленькую капельку воды, и Одли понимает, что всё это - не сон, а явь, самая настоящая. самая счастливая её реальность. Снег позади неё с хрустом продавливается из-за тяжести шагов - Маркус совсем рядом. - Боги, как же я люблю тебя, спасибо... - Генри оборачивается к нему, льнёт губами к щеке и перехватывает попутно его руку. - Пойдём. Я очень хочу посмотреть, что там внутри.