Ева.
Оказывается, у его судьбы было имя, цвет глаз и запах волос. Даже голос был. Селестен еще в шестнадцать понял, что Ева - это то, что заполонит его мир  от края до края, от ядра земли и до самого солнца, придушивая до потери сознания. Просто её было слишком много, всегда, слишком - для всех, но недостаточно - для него самого. Лестен был умным мальчиком, успел осознать еще тогда, в Хоге, что либо она, либо никто. Терзаясь бесконечными сомнениями, он метался от невероятной ярости к ней, даже почти ненависти, до испепеляющей его любви и желания забрать её у этого мира, отобрать у всех, заточив в высокой башне и сделав лишь своей. Как самый злой дракон из самой тупой и романтичной, а потому и тупой, сказки. Одли был умным, да, но наивным, время потом это исправило, не сразу, через кровавые слёзы и истерзанные до мяса руки, но расставило всё по своим местам.

Ева.
И они друг другу не пара. Как огонь и лед, как день и ночь, они аннулировали друг друга, уничтожали. Для неё стало механизмом защиты безразличие и клеймо настоящей суки, для него - точно такая же отстраненность и клеймо истинного мудака, которому законы стали дороже здравого смысла, совести, голоса сердца. О последнем он вообще предпочитал не вспоминать, благо перед глазами был живой пример - отец. Сел, сколько себя помнил, бесконечно им гордился. Аврор до мозга костей, исполнительный, мужественный, отважный - он был уважаем в отделе, о нём знали практически во всех уголках Министерства, потому что канцелярия едва успевала отправлять ему благодарности за помощь в поимке очередного особо опасного. Селестен тоже хотел таким быть. Он и планировал быть таким, самоотверженно осваивая программу школы, затем - стажируясь до потери пульса. Он по крупицам взращивал в себе эти качества, а потом вдруг понял, что, наконец, дорос. Он просто однажды взглянул на себя в зеркало и увидел в нём отражение не своих глаз, а отцовских, улыбку - скупую, холодную, похожую скорее на гримасу, оскал хищника, а не призрак добродетели. Чтобы следовать букве закона, чтобы контролировать его исполнение, ему совсем не нужно быть добрым. Ему вообще не нужно быть добрым, потому что где доброта, там слабость, а где слабость, там ошибки, а вот их он себе позволить не мог. Еву он себе тоже позволить не мог, больше нет. Её ураган сметал всё на своём пути, его баррикады разлетались в щепки, его воздвигнутые стены рушились у самого основания, и вот он стоит перед ней снова - шестнадцатилетний пацан, с горящими глазами, с бешено колотящимся сердцем, которому и воздуха не нужно, лишь бы прикоснуться к её манким губам. Подобное уже было и было не раз, ведь Ева, будто издеваясь, выбрала такой же путь, что и Селестен - стала аврором. У неё всё получилось лучше, быстрее него, и даже расставаясь с ним она не дала ему фору - охладела быстрее, качественнее, чем он сам себе мог это позволить в её отношении. В этом была вся Ландау - её ощущения, её жизнь была возможна лишь на пиках максимальных амплитуд, среднее сразу исключалось из этого диапазона. А Одли... он просто молча согласился с её решением, не стал ни бороться, ни оправдываться. Нет так нет. Порой он даже забывал, что когда-то был с ней знаком, а потом встречал её в коридорах Министерва и воспоминания ледяной водой окатывали его с ног до головы, заставляя снова проходить всё тот же путь, от любви до ненависти, а затем обратно - и так до прежней нулевой отметки. Хотелось ли ему всё вернуть? Ещё бы. Но он был слишком настырным, слишком принципиальным, что аж переигрывал самого себя. Переиграл и тогда, когда узнал, что Ева вовсе свалила в Америку, стала адвокатом. Он ловил от неё скупые новости, переданные через общих знакомых, делал вид, что радовался, а на самом деле был уже давно пуст - желание стать таким, как отец, сыграло с ним злую шутку, выело его в час по чайной ложке но до самого конца. Он больше не мог ждать, надеяться и верить. И любить тоже не мог. Селестен Одли - аврор и это была единственная роль, что не претила его сердцу.

Но многое меняется, даже когда ты этого не ждешь. Особенно - когда ты этого не ждешь. Старые раны, старые, припрятанные тузы вылезают из карманов и бьют по твоим козырям, отбрасывая их в стопку. Таких тузов оказалось уйма, и все чётко прошлись по Селестену, он лишь успевал прикрывать голову от ударов и группироваться перед очередным падением. Арест Маркуса и его оправдание, возвращение Генри и её встреча с ним. Её почти что смерть, арест Джона, охота за Скаррсом... а в роли охотника, и главного виновника всех этих бед, его отец, его идеал, его божество, что оказалось не без греха. Обида, покрытая плесенью долгих лет, потеря, что, казалось бы, должна была потерять всю свою яркость, стали для Дорана отправной точкой на пути к своему безумию. И в какой-то момент Селестен решил, что еще немного и отец утащит его за собой. А он, видит Мерлин, этого не хотел. Он всю жизнь боролся как раз с подобным, с маниакальным желанием мстить, приводящим к убийствам и прочим преступлениям, с противозаконием, которое умело прикрывалось огрехами в этих законах, их же писали люди. Сел видел, куда катится отец, какими методами он руководствуется, до чего доводят его поступки - его дочь чуть не погибла! А у него даже и глаз не дернулся! Это стало последней каплей и Селестен вышел из тени.
В тот день он снова увидел Еву. Увидел, как безумие отца отразилось и на ней самой. И снова послышался треск баррикад и фортов, грохот камней, что падали с отвесных стен. Глупо было думать, что увидев следы покушения на её теле, он останется в стороне. Нет, он не сможет её излечить, но сможет медленно, с чувством, с толком, с расстановкой сломать каждую из двухсот шести костей в теле того, кто посмел это с ней сделать. Лестен научился быть безразличным к ней, но никогда не смог бы разлюбить её , потому что это значило бы, что он перестанет дышать, умрет и никогда не переродится.

Он знал, где она живет. Долго уговаривал себя не идти, но не смог - в итоге глубокой ночью оказался под её порогом, такой же хмурый, такой же сосредоточенный - внешне, а внутри всё буквально ходило ходуном. Костяшки касаются дерева двери. - Ева, - вместо приветствия. Он по привычке чуть пригибает голову, дабы не удариться макушкой - немаленький рост выработал в нём пожизненную привычку, проходит внутрь и оглядывается. Цепкий взгляд подмечает малейшие детали. Кто-то работал отчаянно, видимо, желая уничтожить тут вообще всё, без особого разбора, ценное это или нет, представляет это опасность для Дорана или нет. - Ты разглядела нападавших? - игнорируя её вопрос с явным подколом, Селестен взмахивает волшебной палочкой в поисках каких-либо следов. Но уже прошло достаточно времени, чтобы те испарились без единого намёка. - Ты уверена, что это по заказу моего отца? - Одли говорил об этом ровно, будто о погоде. Он уже смирился, что Доран лихо соскочил со своего пьедестала благочестивого члена общества и стал преступником. Такова судьба, глупо с ней бороться. Селестен оборачивается на всё еще подпирающую дверь Еву, его взгляд вновь цепляется за длинный порез на её шее - сердце ёкает, вздрагивает от боли. Мужчина поджимает губы, медленно подходит к ней, касается огненной пряди и отводит её в сторону - жест невинный мимолетный, но сколько в нём сейчас было нежности, трепета, заботы. В этом был весь Селестен - он не умел любить открыто, показывая это чувство лишь в каких-то мелочах, тенью, призраком, оттиском. - Болит?

Коснуться её - настоящая роскошь, и он пользуется моментом, что разделил эти сутки для Селестена на до и после. До - он чётко знает, чего хочет, что ему следует делать и желать, после - он вновь потерян между сожалением, болью и яростью. Слепая зазноба Злость вспарывает его душу когтями, отравляя ядом кровь. Сел смотрит на шрам на шее Евы, и неуместно думает, что он - слишком уродлив для нее, его края неровными волнами с двух сторон накатились друг на друга, и если рана зарастет именно таким образом, то оставит след навсегда. Он, как аврор, знал, как нужно залечивать подобные ранения, и Ева знала, только почему-то сделала это наспех, спустя рукава. Значит, торопилась? Волновалась? Испугалась? Конечно, конечно она испугалась, его маленькая девочка, его огонёк, свет маяка во тьме непроглядной ночи... Селестен пробуждается лишь тогда, когда её ладонь, такая холодная, такая чужая, отстраняет его руку в сторону. Мысли становятся опасными, вот-вот и произойдёт то, что нарушит хрупкое равновесие - они ведь между собой решили, что их отношения обречены, так не за чем и пытаться. А что бы было, если бы хоть кто-нибудь из них отбросил этот плешивый фатализм и настоял на своём? Что если Селестен не отступил бы от своих чувств, а ведь он любил её достаточно для того, чтобы пронести это чувство сквозь года. Была бы она счастлива с ним? Когда-то давно он точно знал, что да, потому что видел это в её глазах - в каждый миг, в каждую секунду их общего времени, он видел, как загораются её глаза, видел в них отражение себя и забывал своё собственное имя. И он бы сделал всё, чтобы это продлилось как можно дольше, он сделал бы для неё всё, свернул бы горы, сделал еще счастливее, чем она бы могла быть. Но случилось то, что случилось, они оба оказались слабаками, не способными поставить чувства выше голоса разума. Генриетта вот смогла, и к чему это привело? Он был за неё рад, конечно, Маркус показался ему вполне нормальным парнем, но, драккл их всех подери, во что только они ввязались?..
- Выпью, - он кивает, соглашается, хотя и не хочет пить. Он хочет целовать ее до исступления, обнимать её, чувствуя тепло ее тела, запах волос с легкими нотами розы - таким он был всегда и Селестен почему-то уверен, что таков он и сейчас, - чувствуя ответное желание. Мечты, мечты - а что если Ева оттолкнула бы его, как сделала сейчас с его рукой? Одли поворачивается вслед за её траекторией, медленно стягивает с себя пальто, вешает на крючок, среди стройного ряда таких же, у двери, оборачивается вновь. Всё вокруг разрушено, смотрится неживым и нежилым. Из кухни слышится "репаро" - как сигнал отчаяния, как попытка всё исправить, но Селестен знает, что ждёт Еву сразу после - разочарование. Ничто не вернется к своей прежней форме, ничто не возродится из пепла. Проще забыть, смести метлой в мешок и выкинуть, чем воскресить.

Ева возвращается, а он так и продолжает стоять посреди гостиной, не зная, куда себя деть и что ей ответить. Зачем он пришел? В мире еще никто не смог бы придумать ответ на этот вопрос - зачем? Потому что ей больно, хотя она и говорит обратное? Потому что ей страшно? Кому бы не было страшно ночевать в доме, в котором тебя пытались убить. Потому что он очень хотел бы всего этого в принципе не допускать, а раз допустил, то исправить? Лестен крутит в пальцах бокал с виски, затем подносит его к губам и делает маленький глоток. - Конечно, ты разберешься, - его голос звучит тихо, но в нём чувствуются нотки иронии, почти издевательские, мрачные, - Ты всегда находишь решение, но не всегда оно удачное. - мужчина опускается рядом с Евой на диван, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, ставя бокал на колено. - Я получил ответ на свой вопрос, - спустя мгновение тишины продолжил Одли, буравя взглядом желтоватую жидкость в стекле, - Ты их разглядела. А теперь я хочу узнать, кто они. Потому что твоё "разберусь сама" в следующий раз закончится еще более плачевно, чем в этот. Ева, - Селестен повернул голову в её сторону, - Не упрямься. Просто скажи. Потому что сейчас ты - не сильная и независимая Ева Ландау, способная вытащить из Азкабана самого дьявола, а девушка, которой едва не вспороли горло.
Он сейчас и сам - со вспоротой грудиной, в которой одна чернота, и не заполнить её, не заштопать. Он знал, что его слова снова пролетят мимо, что Ева вспылит, пошлет его, назовёт сволочью или как-то иначе, но с тем же смыслом. Он знал это, может, потому и продолжал любить. Характера такой силы, какой был в ней, он не встречал еще нигде, даже в своём отражении. В нём самом было много слабостей, с которыми он боролся изо дня в день. а Ева... Ева была их лишена. Сотканная из одних достоинств, она всегда была его идеалом, недостижимым, самым ценным. Ни в ком Селестен не находил даже намёка на нечто похожее потом, когда в попытке забыть её и забыться, засыпал в чужой постели. Глупый мальчик, очень глупый. Но не сейчас, не сегодня. Он не уйдёт, пока не получит информацию и Ландау это знала.

О нет, его девочка ошибалась. Он бы не посадил их. Время внесло свои коррективы в его мироощущение, даруя некоторую вольность в поступках. Перед его глазами филигранно нарушался закон, делая вид, что он остается на месте и ничего не попирается, ничего не пресекается. Так почему же и он должен его соблюдать? В конечном счете, они все к этому придут, понимая, что беззаконие и безнаказанность можно истребить только подобным. Селестен вот уже понял, а потому не посадил тот список из десяти фамилий, позволив Маркусу отвести душу. С Монтегю вот тот немного напортачил, но да ладно, и это тоже можно исправить. Теперь же он хотел отвести уже свою душу, медленно, со вкусом раздирая чью-то кожу точно так же, как распарывалась нежная кожа Евы, выпуская алые капли крови. Злость закипала в Одли с невероятной скоростью, но на лице - всё та же безмятежность и покой. Пусть Ева не знает, что когда-то смогла заразить его тем же огнем, которым она жила, с той лишь разницей, что это пламя - постоянный атрибут всех её поступков, а для Селестена - сигнальный маячок, который появлялся лишь в редкие моменты. Например, как этот - Еву ранили, Еву обидели, довели до слёз. Они нарушили её жизнь, разгромили её дом. Так пусть они об этом пожалеют.
- Ладно, - это слово дается ему слишком тяжело. Он вынужден согласиться, потому что уже понял, что спором не добьётся ничего, да даже скорее обратного эффекта - Ландау выстроит вокруг себя стену, которую не пробьешь бомбардой. Он смотрит в её глаза, время замедляется, крошится на частички, крупицы песка из песочных часов. Боги, как же ему хотелось перечеркнуть всё их прошлое и просто попытаться выстроить всё заново. Протянуть к ней руку, коснуться щеки, и у самых губ, словно предвестник поцелуя, прошептать: я люблю тебя, моя девочка. Только Одли знал, какой она бывает нежной, какой чуткой и одновременно с этим страстной. пылкой. В ней был миллион оттенков любви, они сверкали гранями, словно драгоценные камни, каждый раз проявляясь по-новому. Ему никогда не наскучило бы их рассматривать. Да еще и не наскучило, только... Важно помнить в такие моменты, что их расставание стало вынужденной мерой на пути к ментальному здоровью. Еще бы немного и они оба сошли с ума. Им есть что терять, карьеру, например, и.... всё, кажется? Только карьеру. Как так получилось, что это - единственное, что стало для них важным?
Селестен натурально вздрагивает - Ева касается его ладони. Он инстинктивно медленно тянет её на себя, скрывая шрам разворотом руки. - Поймал режущее несколько месяцев назад. На задержании. Мир меняется, Ева, и не в лучшую сторону. Если внутри аврората творятся такие ужасные дела руками тех, кто должен это предотвращать, то что говорить о преступниках, - он легко усмехается, осушает бокал и потянувшись вперед ставит его на фрагмент журнального столика, который каким-то чудом остался стоять на трех ножках.

Запах аккуратным аллюром подползает к рецепторам мужчины. Селестен резко выпрямляется и прислушивается - легкий треск, шелест пока еще далекого пламени. - Ева, - предостерегающе звенит его голос, но она вновь, такая упертая, решает всё иначе. - К черту палочку, - буквально рычит он на неё. встает, тянет к ней руку, чтобы ухватиться, чтобы прижать к себе и поскорее убраться отсюда, но уже поздно. Взрыв от заклинания закладывает уши. Он вновь кричит её имя, видя, как её отбрасывает к стене, как пламя, адское пламя, начинает с аппетитом пожирать дом. Против этого заклинания не было противодействующего, и только сильный поток воздуха, выпущенного из острия его волшебной палочки мог хоть немного, да придержать ненасытность языков огня.  Лестен кашляет. прижимает рукав к носу, но это помогает слабо. Обернувшись к девушке, что полусидела в обломках своего дома, любимого пристанища - он ведь знал, с какой нежностью она относилась к этому пространству - у него сжимается сердце. Цвет её волос сливается с отблесками пламени, что подбирался к ней, неумолимо, быстро. Он взмахивает палочкой, руша за собой балки перекрытия, чтобы учинить хоть какое-то препятствие стихии, затем подбегает к девушке, одним движением поднимает её на ноги. - Я с тобой, - поспешно шепчет он и тащит её к выходу. Я с тобой - думает он, понимая, что на её шее вновь кровь, рана разошлась, и капли крови стекают вниз, пачкая платье... он оборачивается, когда девушка замедляется - её платье горит, обжигая стройные ноги. Этот вид, сюрреалистичный, дикий, становится последней каплей. В Селестене просыпается настоящая животная, обезумевшая жестокость. Он стискивает челюсти так, что начинает болеть голова, и плевать, что первоочередной задачей всё равно оставалось вывести отсюда Еву - он знал, что за дверью их ждут, и он был готов их встретить. Он был готов их всех убить.
Он выбивает дверь. Холодный воздух сбивает дым за их спины, позволяя, наконец, разглядеть то, что открывалось перед ними. Снег, истоптанный. подпаленный. черный. На нём. впереди. стоят двое, что скрывали свои лица капюшонами. Они растеряны, Сел чувствует это, улыбается - он наслаждается секундной заминкой и бьёт первым. Затем отбивает, потом опять бьёт. Он выпускает руку Евы из своей руки, но полностью загораживает её собой, делает это на автомате, будто только так и было правильно. Он успевает ранить их обоих, но те, словно получив желаемое, исчезают, оставляя их двоих на пепелище прошлой жизни. Селестен дышит рвано, шумно, глубоко  - кровь шумит в ушах, адреналин вскипает в крови.Желание убить её обидчиков никуда не уходит, а лишь накручивается спиралью - он их всё равно найдёт, просто позже. И его кара будет страшнее адского пламени. Селестен оборачивается на Еву и весь его пыл в один миг опадает - она плачет. За её спиной - обломки ее дома, всё сгорело, ничего не осталось. Мужчина тянется к карману брюк, достает оттуда смятую пачку сигарет - в комке сломанных сигарет он находит одну единственную уцелевшую, подносит её к торчащему в сторону еще тлеющему бревну, бывшей потолочной балке. Сигарета разгорается, он торопливо делает затяжку и лишь потом шепчет: - Иди ко мне, - Селестен притягивает Еву за плечи одной рукой, прижимается губами к её макушке. - Не сдерживай себя, плачь. Тебе это нужно, так станет легче, - от его шепота, дыхания пряди огненно-рыжих волос приходят в движение, щекочут его губы. Он слегка отстраняется. делает еще одну глубокую затяжку. отбрасывает сигарету в сторону - та тонет в сугробе - а затем, приобнимая девушку, поднимает её на руки. Она босая, в ожогах и ссадинах, с кровью, алыми бусинами разбежавшимися по пышной груди. Он трансгрессирует не говоря ей больше ни слова, потому что это - единственное правильное решение. Они появляются у него дома, что когда-то был их общим. Квартира, просторная. большая, с высокими потолками, большими окнами, что сейчас были наглухо зашторены. да даже если бы и нет, то за окном слишком темно, чтобы хоть что-то проникло внутрь через стекло. Селестен делает пару шагов, безошибочно угадывая месторасположение дивана, аккуратно опускает Еву на него, выпрямляется. - Я принесу зелья, - он оставляет её одну, а сам идет в ванную. От заклинания комната озаряется светом. Он смотрит на себя в зеркало, что служило еще и дверцей шкафчика над раковиной, смотрит и не узнает. Грязный, с горящими тем самым адским пламенем глазами. Кровь всё еще бурлит в нём. Сука, думает он, рывком открывает шкаф и выгребает оттуда всё, что могло хоть как-то помочь Еве.

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-11-30 12:34:49)

Красная, пульсирующая волна огня всё еще стояла перед его глазами. Он знал, что сейчас случится, он чувствовал, как грудь сковывает в приступе ярости, что вот-вот взорвется в нём сверхновой. Стремясь стать таким, как отец, он не подумал о том, что возьмёт от него и плохое тоже. Природа создала такие правила: бери либо всё, без разбора, либо отвали, не занимай очередь. Селестен взял охапкой, лишь потом разглядел - безумие отца наглухо отбило и его разум следом. С одной лишь только разницей - у Дорана это проявлялось почти всегда, без перерыва и выходных, просто чисто из-за возраста обострялось всё сильнее и сильнее, в итоге приведя их всех к тому, что Дорана Одли уже по сути не существовало, был лишь только монструозный тип, маньяк и убийца. Селестен же знал название своего триггера, мог назвать его имя, цвет глаз и волос. Ева своей вспыльчивостью, своей взбалмошностью провоцировала его, заставляла снимать маску отстраненности от мира, что так холодила кожу и приводила разум в порядок. Он ведь не всегда таким был, хмурым типом, который, кажется. и улыбаться то не умеет -  в школе он знал, и что такое хорошие шутки, веселое настроение, умел смеяться до упада и пылил точно так же. как и юная Ева. И эти взрывы случались чаще, они были разрушительнее, раз от раза, год от года. В какой-то момент он перестал себя контролировать, перестал вести счёт таким перепадам настроения. он стал ревнив и однажды сорвался на неё. Что же ты делаешь, думал он, стоя вот точно так же, у раковины, наблюдая, как вода из крана стекает в сливное отверстия водоворотом. Наверное. хорошо, что они расстались, что Ева поняла, почему. Если только поняла, конечно.
Селестен смотрит, как в одной из склянок, что досталось меньше всех остальных, по инерции всё еще плещется зеленоватое зелье. Это движение выстраивает и ритм его дыхание, и скоро стук сердца прекращает заволакивать все остальные звуки. Одли вздрагивает, чувствуя, понимая вдруг, что больше не один. Метнув на Еву быстрый, острый взгляд, он тут же стремится отвернуться, но её упрямый голос, движение руки заставляют остановиться. Она - такая хрупкая, израненная, тонкая. В блеклом свете заклинания видится ему совсем полупрозрачной, и лишь ярко-рыжие волосы всё так же мерцают огнем. Селестен делает глубокий вдох и выдох и как раз вовремя - он замирает, стоит ей коснуться его лица, нежно стереть следы пожара. Он стоит как истукан, понимая, что если только дернется, то больше не отпустит её никогда - прижмет к себе, утонет в поцелуе, в её губах, теле, что абсолютно точно совершенно, как и прежде. Он не двигается, потому что знает, что если они опять сойдутся, то это всё окончательно испортит. Им придётся расстаться рано или поздно так или иначе, а этой очередной потери он просто не выдержит, он... сойдёт с ума без неё. Как сходил с ума и с ней. И там, и там - безумия, окропленное кровью. Что выбрать? Так сразу и не скажешь.
Короткое объятие и его руки смыкаются за её плечах, аккуратно, чтобы не сделать больнее. Ну почему она вновь пострадала, почему не он? Он, сильный и здоровый, он вытерпит всё, выдержит любое ранение, но только её раны вгоняли его в такую безвыходную тоску, что хотелось выть.
- Хорошо, - выдавливает он, дрожащими руками справляясь с молнией на её платье. Ему кажется, что он касается стройной линии позвонков вдоль кончиками пальцев, наклоняется и касается плеча губами, ведет поцелуй выше, к шее, шепчет на ухо что-то про любовь, а потом прижимает её к себе и не выпускает из объятий до утра, но... это мираж, сон, иллюзия. Выключатель щёлкает, ослепляет, Лестен щурится и дёргается прочь от её движения, но не успевает, он соприкасается грудью с её спиной. Этот вид... он не может оторвать глаз, всё время скользит по ладоням, что прижимали платье к груди, по плечам, шее, к её губам и снова вниз... он кивает скорее на автомате. механически переставляет ноги и быстро выходит, буквально выбегает в коридор. Дверь закрывается, оставляя его в блаженном мраке. Лестен устало прикладывает ладони к лицу, проводит ими по щетине, стонет тихо, но отчаянно. Он не знает что ему делать, впервые в жизни - не знает. Переставляет ноги, делает нерешительные шаги в гостиную, открывает окно, надеясь избавиться от запаха гари, что прочно засело в носу. Это помогает, но в комнате становится сликшмо холодно. Одли закрывает окно, проходит вдоль стен, включая по очереди светильники. Будь его воля, он бы остался в темноте, жить в темноте приятнее, ты только так видишь этот мир таким, каким рисует его твоё воображение. Без недостатков, огрехов, сколов. Идеальный и только твой. Остановившись вновь у окна, Селестен сунул руки в карманы и прислонился к холодному стеклу лбом. Огни за стеклом намекали на приближение праздника, который он планировал провести вновь в полном одиночестве, а, может, на дежурстве. Он был одинок и с радостью менялся на все праздники с теми, кому было с кем отметить. Думал, что поступает благородно, а на самом деле тупо сбегал от самого себя.
Селестен поворачивается на голос Евы. Оказывается, она успела выйти, мокрая, обернутая в одно лишь полотенце, пахнущая мылом и влагой, а еще... бессменным запахом кожи, едва уловимым, но Селестен чувствует. Чувствует и моментально успокаивается - Ева в безопасности. ей больше ничего не грозит. пока... пока она с ним. Его кулак, что сжимался до побеления кожи, разжимается, ладонь болит, сводит от усилия, но он всё же принимает в неё две склянки, другой же рукой берет ватку. Смочив её в содержимом одной из баночек, Селестен принимается обрабатывать порез на шее, при этом не забывая дуть. - Прости меня, - тихо говорит он в промежутках между касаниями ватки её раны, между дрожью в её теле от боли и дуновениями его дыхания, - Это я должен был тебя успокаивать, а не ты меня... Я давно не возвращался к этому состоянию, поэтому не смог с ним быстро справиться, прости, - он подходит ближе. будто бы так было бы легче рассмотреть рану, на на самом деле он просто хочет ощутить её тепло, почувствовать, как вздымается её спина от дыхания. Лест наклоняется чуть ниже, его дыхание ласкает нежную, тонкую кожицу, что начинает образовываться на месте пореза, он хочет поцеловать, почти целует, но останавливается в сантиметре. - Ты узнаешь квартиру? - Одли выпрямляется, ставит пузырьки на подоконник, обходит девушку и останавливается перед ней. - В спальне в шкафу на верхней полке остались некоторые твои вещи. Никогда не думал, что они пригодятся, но.. - слабая улыбка скользнула по его губам, - Ступай, я скоро. Всё вновь в твоём распоряжении.
Селестен кивает Еве на дверь спальни, а сам, вновь сунув руки в карманы выходит в коридор, где через мгновение проносится хлопок закрывающейся двери и шум воды.

Дверь с громким хлопком закрывается за ним, а ему кажется. что это что-то внутри него с этим же хлопком падает. Дверь. Она всегда вышибала ногой дверь в его сердце, переворачивала там всё кувырком, путала вещи, меняла их местами. Ева залетала в его жизнь ураганом, а ведь Лест... еще вчера не думал, что встретит её вновь. Он писал послание сестре, писал про Еву, называя её никак иначе мисс Ландау, потому что для него она стала чужой, отстраненной им же. Из-за него же. Писал её имя. выводил на листке бумаги и молился всем богам, чтобы её там не было. Зачем тогда просил? Потому что это было нужно для дела. а не для... него. Всё ради свободы Джона, всё ради Генриетты и её счастья. но ничто ради самого себя. Селестен опирается на край раковины и смотрит на себя. Усмешка - какой же он жалкий. Он проводит по щетине, по усам пальцами, трёт щеки так, что кожа съезжает вниз. Жалкий, слабый... он только что сдал себя с потрохами, ведь Ландау - умная женщина, пожалуй, даже слишком. Признав, что он хранил её вещи, он признал свою любовь. Он бы мог выкинуть, действительно, но только что тогда напоминало бы ему о ней? Что тешило грезы, помогало заснуть в дни, когда очередной виток жара распалял его душу и он не мог найти покоя ни в чем? Он аккуратно хранил её джинсы, рубашки. иногда доставал и раскладывал на постели, представляя, что он вот-вот выйдет из душа и как обычно. скинув полотенце, соблазнит его и они вновь везде и всюду опоздают. Он никогда не умел сопротивляться ей. Всегда падал ниц, провозглашая собственное поражение. Только однажды устоял и попросил порвать с ним. Попросил - слабо сказано, ведь Ева и сама всё понимала. Они просто не могли больше травить друг друга, душить любовью, чувствами в перемешку с осколками стекла. Селестен включил воду и подставил под неё ладонь. Она едва заметно тряслась, вода тут же окрасилась в серый - копоть. Одли всё смотрел и смотрел на себя, а потом резко отвернулся. Он больше не позволит себе этой слабости, не позволит Еве вновь войти в его жизнь с ноги. Он поможет ей, он сделает всё для неё, что только сможет. ЧТО ТОЛЬКО СМОЖЕТ. А любовь в этот перечень больше не входит.
Он стоял под тугими струйками воды, отплевывался, чувствовал, как обжигает горячая вода, но спецаильно не делал её холоднее. Жар снаружи снимал жар внутри, он ощущал, как сердце бьётся ровнее, как шум в ушах сходит на нет. Он потянулся к мылу, к жесткой мочалке и натер кожу так, что так едва не слезла с мышц, а потом включил ледяную воду и простоял так не меньше минуты. Когда сил терпеть больше не стало. Селестен промокнул себя полотенцем, обернул им бедра и вышел.

Ева. Она стояла в спальне, он прекрасно видел её несмотря на тусклый свет в квартире. В старой футболке, что едва прикрывала бедра, такая же милая, такая же... растерянная? Мужчина тяжело сглотнул, поправил узелок на полотенце, будто убеждаясь, что то никуда не делось. Он не мог оторвать от неё взгляда. Мокрые волосы темными плетями падали на плечах, белоснежная ткань оттеняла её кожу, губы... губы казались алыми. Сердце вновь начинало свой разгон, и когда Ландуа начала приближаться, Сел едва ли не завыл. Что она делает с ним?! Что творит?! Безумная, упертая, невероятная...
- Ева, - его голос предостерегающий, строгий, тихий. Лестен смотрит в её глаза и пытается найти там малейшее зерно рассудка, но находит лишь неприкрытое желание и отблеск страсти. Он сжимает и разжимает кулаки, играет желваками, не в силах отвернуться, оттолкнуть её вновь, накричать. наругаться, послать к дракклу-  что угодно, лишь бы она перестала смотреть на него своими большими зелеными глазами. Ведьма, - думает он. Сука. Ненавижу тебя. Ненавижу. Ну почему ты такая?! Почему только такая ты мне и нужна?! - Ева... - снова повторяет он, слыша повтор ее просьбы. Приказа скорее, потому что таким тоном не просят, а требуют. Вот и она требовала, стоят неприлично близко. Селестен понял. что не дышит - он замер, окаменел в тщетной попытке переубедить себя, охладить свой пыл. Но, кажется, он решил, как поступит еще до того, как она попросила, приказала... - Ева, - отчаянно, со стоном, он резко сокращает между ними расстояние, обхватывает её за талию, прижимает к себе, накрывает её губы требовательным, болезненным поцелуем, в котором было и всё, и любовь. и ненависть, и желание ею обладать и желание прогнать из его жизни снова. Его руки хаотично, нагло задирают футболку, комкают её пальцами, что затем пробираются под неё, лаская кожу на спине, талии, животе. Селестен вновь оказывается двадцатилетним, страстным, рьяным, пьяным от её красоты. Ненасытным. Его язык ласкает её, руки - её тело. Он жмется к ней , будто в попытке слиться с ней в одно целое, он стонет в её губы, а потом подхватывает её под обнаженные бедра и поднимает в воздух, заставляя обнять себя ногами. - Ева, останови это, прошу.. - шепчет он сбивчиво сквозь поцелуи. - Прошу, пожалуйста, я сам никогда не остановлюсь, но ты.. ты можешь, - и вновь поцелуй, головокружительный, пылкий. Селестен разворачивается, делает шаг и припечатывает Еву к стене,зажимая между ней и собой.

Нет, нет, нет - твердит его разум, погибая в агонии. Его грудь разрывает, его сердце повисает клоками, и всё, что только он успевает подумать: нет, нет, нет... - Ева, - шепчет он сразу после того, как получил отказ. Им никто не поможет, так было всегда, так будет и впредь. Он подписал себе смертный приговор в тот день, когда впервые встретил её. Странно, ведь они учились вместе, росли вместе, а встретил он её, когда ему едва стукнуло шестнадцать. Как поздно, сожалел он, увидь он её раньше, он бы имел в запасе еще три-четыре года, чтобы обнимать её, целовать - неумело, еще по-детски, но прижиматься губами к её пухлым, желанным губам, вновь и вновь проговаривая её имя по буквам - Е.В.А - самое красивое имя самой красивой девочки в мире. Его девочки. Но в шестнадцать лет ты можешь позволить себе и другое, запретное, что раскрывалось, лепестком за лепестком, в выручай-комнате, украдкой, тихо. Селестен воровал Еву у остальных, отбирал у этого мира и возвращал уже иной, раскрасневшейся, пышущей пережитым удовольствием, а то и не одним. Он познавал её тело миллиметр за миллиметром, точно знал, чего коснуться, как поцеловать, что необходимость быть тихими вдруг падала ниц перед желанием стать громкими. В этом была вся она, она была открыта перед ним, он мог взять из неё всё что угодно, когда угодно и как угодно. Он любил её, отчаянно, до исступления. Любил. И любит. И ненавидит по этой же причине.

Лестен больше не думает, он просто действует. Его тело работает в разрезе от его разума, в противовес импульсу долга. Он должен был выстоять, оставить её в покое. Он должен был остаться здесь, а не нарезать круги по гостиной с мыслями о том, что Ева, его Ева, в опасности. Евы долгое время для него просто не было, она не существовала в его мире, осталась там, в грезах, в мечтах, в сожалениях. Ева стала призраком, который видишь на границе между сном и явью, в бреду от высокой температуры, пьяным вусмерть, лежащим на пороге квартиры, потому что дальше просто не дошел. Именно её руки снимали жар с его щек, вливали зелья, одно за другим, чтобы снять последствия болезни или алкогольного отравления, именно её руки, а не руки колдомедиков, штопали его раны, перебинтовывали грудь после очередной стычки, на которую он пошел первым . Это всегда была она, она и только она, и теперь она в его руках, плавится под натиском его неистового жара, льнёт в абсолютно таком же желании, шепчет, просит, требует, приказывает... Пожалуйста. И кто он такой, чтобы ей в этом отказать.

Полотенце падает к ногам, Лест чувствует напряжение внизу её живота, свою пульсацию, что с каждой секундой настырным колокольчиком звенит в ушах. Еще секунда, две, три и он оказывается в ней, а весь мир вокруг них - меркнет, оставляя их наедине. Её поцелуи, шепот растекаются по коже, вызывая еще большую дрожь, мурашки, что покрыли буквально каждый сантиметр его тела. Он уже не стонет, утробно рычит в её губы, шею, прихватывая губами нежную кожу, забывая, что там у неё - рана, еще не зажившая, а потому солоноватый привкус на языке не воспринимается чем-то странным, неуместным. Мужчина перехватывает её за спину и отрывает от стены. Позади него - кровать, на которую они оба падают, с шелестом постельного белья, вещей, чтобы были раскиданы сверху. Лестен нависает над Евой, хмельным взором лаская её лицо, губы, шею, хмурится, понимая, что на ней всё еще футболка - какая оплошность. Он на мгновение отрывается от неё, покидает пределы её тела, но лишь для того, чтобы убрать последнюю преграду, и когда белоснежная ткань, будто флаг поражения, летит в сторону, Лест напряженно выдыхает. Она была до того прекрасной, выточенной словно из мрамора, что у него перехватывает дыхание. Столько лет разлуки, а он помнил каждую впадинку, каждый рельеф. Одли наклоняется вперед, льнет губам к пышной груди, перехватывает рукой её руку за запястье и заводит у неё над головой. Его язык оставляет влажные дорожки, его губы - красные, пульсирующие следы. Он бы мог так продолжать всю ночь до самого рассвета, но Ева, такая нетерпеливая, ненасытная сейчас, что и у него не возникает ни единой мысли растянуть удовольствие.

Их голоса эхом разносятся по спальне. Хриплые, вязкие имена друг друга тают на губах. Селестен, не помня себя самого, аккуратно скатывается в бок, переваливается на спину и смотрит на темный потолок с ровным рядом светильников под ним. Желание затмило его внутренний взор, а сейчас, вместе с рваным дыханием, покидало пределы его тела, оставляя лишь... сожаление от содеянного. Он с таким трудом выстраивал защитную стену, с такой болью забывал её, бил по рукам каждый раз, когда хотел плюнуть на всё и просто к ней подойти. Он же видел, как она на него смотрела, и знал, что его глаза говорят о том же самом. Селестен слаб, глуп и наивен - они ведь пытались много раз и столько же расставались, потом прикидывались друзьями, но оба, лежа вот точно так же после якобы дружеского секса, не могли найти покоя в своей душе. Покоя не будет и теперь, по крайней мере для Одли. Ему нельзя быть рядом с ней, нельзя вновь привыкать, вновь возрождать любовь, забытую и забитую в самом дальнем уголке души. Ведь он - чудовище, почти как его отец, и может даже хожу него. Ева - его красная тряпка, его триггер, камень, что летит в него в тот момент, когда он идет по натянутому над пропастью канату. Ради неё он готов падать, разбиваться, готов убивать, но нужно ли это ей?
Он слышит её голос. - Я тоже, - глухо отвечает он, чуть приподнимая голову и глядя на неё. Его рука приближается к её лицу, касается пряди волос, отводит в сторону. Её шрам всё там же, тянется от уха и до ключицы, уродливый, страшный, болезненный. Селестен чувствует, как внутри него всё вновь начинает ходить ходуном, вскипать, как вода в чайнике, как лава в жерле вулкана перед извержением. Что ему делать, Мерлин всемогущий, что же ему делать? Он смотрит в её глаза и не находит ответ, только... любовь? Нежность? Он не достоин этого, нет, не достоин. Одли откидывается на спину, вытягивает руку вверх и в сторону, наощупь касаясь ящика в прикроватной тумбе. Там сигареты, спички - он много курил и вот такие начатые пачки можно было найти в каждом уголке его дома. Он шарит по дну ящика, пальцами находит искомое. Когда сигарета разгорается меж его пальцев, он делает глубокую затяжку. Всё, что в нём секунду назад клокотало, постепенно приглушается никотином. - Нам не стоило этого... делать, - вновь затяжка и на выдохе: - Это - ошибка. Очередная из множества наших ошибок, Ева.

Ему вдруг резко захотелось исчезнуть. Переписать события этого дня или исчезнуть с лица земли, этой грешной, гребанной, полной скверны, земли, которая не замедляла свой бег, а просто перелистывала страницы-дни с восходом солнца. Селестен никогда даже и подумать не мог, что почувствует себя настолько лишним, несчастным, непонятым. В своём стремлении стать, как отец, повторить его путь, он его переплюнул. А потом оказалось, что ровнялся он вообще не на того человека, каким всегда его видел. Монстр, выродок, ублюдок, вечно делающий больно тем, кого он любит. Хотя сложно сказать, любил ли он кого-то кроме себя самого? Детей своих не любил уж точно. Селестен не хотел быть таким, но машина была запущена - её невозможно остановить.

Ему вдруг резко захотелось, чтобы Ева заткнулась. Да, он охренел. Да, что бы она не сказала в его адрес, это было бы правдой, по крайней мере он бы признал это, любое оскорбление - подписался бы под каждым словом. Но они мучили друг друга изо дня в день, из года в год, пока были вместе. Она -закатывала истерики, он - хлопал дверьми и вскипал так, что порой находил себя перед разбитой стеной со стесанными кулаками. Иногда он думал, а что будет, если однажды вместо стены окажется Ева? Сработает ли в нём тормоз, сожмется ли кулак? Эти вспышки ярости были неконтролируемыми, доводящими его до крайности. Он не помнил себя, забывал своё имя, терялся во времени. И приходил в леденящий кровь ужас, думая, что нет, так жить нельзя и лучше бы ему быть одному, чем миллионы раз просить прощения, глядя в заплаканные глаза, которые больше не посмотрят на него ни с нежностью, ни с любовью - со страхом.

Селестен морщится, когда у него отбирают сигарету, приподнимается на локтях и, чуть склонив голову к плечу, смотрит на Еву. Она не понимает, думает, что всё так просто. Что изменится, если он скажет ей об этом, о том, что она просит? Ведь это было правдой, он любил её. Но так же, как минутами ранее, он своей шквалистой любовью, страстью, сносил всё на своём пути, он мог снести её и своей ненавистью, рожденной примерно там же и тогда же, как чувство - побратим. Её манера говорить всё в лоб, без отчёта и без следствия, без оглядки на необходимость, раздражала. Она вся была соткана из его мечт и из сплошных капканов для него. Сегодня он лишился ноги, а завтра он лишится руки, она отрывала от него по кусочку, каплей за каплей лишая остатков самообладания. Сигарета возвращается в его пальцы, мужчина садится и докуривает её одной долгой затяжкой. Он смотрит в её спину в белой футболке, смотрит, как она по-хозяйски рыщет по его шкафу, подвязывает волосы его нелюбимым галстуком, подаренным матерью годом ранее. Он никогда его не носил, хоть сейчас пригодился. Когда Ева, вновь бросая в его лицо колючую фразу, уходит, он устало поднимается на ноги, подходит к комоду и из верхнего ящика достаёт белье. Уже более менее одетый он подходит к окну, скрещивает руки на груди и смотрит вниз. Город спит, не зная, что происходит сейчас в этой квартире, не зная, что в эту самую секунду сердце двоих вновь разбивается на осколки, которые не собрать. У него внутри - дыра размером с целую вселенную, и он совсем не хочет делиться этой темнотой с Ландау, только не с ней. Где-то за его спиной, в другой комнате раздается стук дверцы кухонного шкафа, переливчатый звон стекла - Ева нашла бутылку, Селестен улыбается. Он душил себя никотином, она - алкоголем, идеальная пара. Вернувшись обратно на постель с очередной дымящей сигаретой, он уже знает, что она скажет, но совсем не знает, что скажет он. Он любил её, видит бог, любил так, как не любил никого и никогда. Она была всем для него, светом и тьмой, огнем и льдом, воздухом и его удушающим отсутствием. Она убивала его, искусно, так, как не умел никто. Он убивал себя уже по привычке, потому что с ней или без неё - без разницы - для него всё равно смерти. Он смотрит на наполненный бокал, и вопреки воли Евы не поднимает на неё глаза. Взглянет в этот омут и больше не сможет соврать ей. А соврать надо, ему просто жизненно необходимо сказать, чтобы она ушла из его жизни и больше не появлялась. В момент их встречи он еще надеялся, что сможет преодолеть себя, побороть, что у них есть шанс. Но когда адское пламя пожирало её дом, искра коснулась и его, и он понял, что глупо обманывать себя, ведь ничего не меняется. Он тот, кто он есть, тот, кого сам из себя сотворил.
Он не смеет смотреть в её глаза. Слышит, как рвется её голос, как сдавливается горло в спазме слез, морщится, будто эта влага на её щеках - яд для него. Ядом были и её слова о любви, которую она всё еще хранила в себе. Будто это могло что-то исправить. В конечном счёте, её любовь - тоже ошибка, глупая, фатальная ошибка. - Ева, - наконец, подает он голос, хриплый, грудной. Селестен поднимается на ноги, подхватывая бокал, вновь отходит к окну и остается стоять к ней спиной. Глоток, и еще один, он допивает виски, ставит стакан на подоконник, в него же стряхивает пепел. - Ты же знаешь, что я всегда буду на твоей стороне, что бы ты не натворила, - ничего не видящим взглядом он смотрит вперед, казалось бы, за стекло, но нет - он смотрит на неё в его отражении, - Я убью любого, кто посмеет навредить тебе, я убью тех, кто сделал это с тобой, Ева. Но в том то, сука, и дело, что я их убью. Не посажу, не накажу в рамках закона, а уничтожу! - он с силой, отчаянно душит сигарету прямо об стекло и оборачивается, - Ты знаешь моего отца, знаешь, что он натворил?!  Никакая призрачная любовь его не остановила - он едва не убил собственную дочь! А жену планомерно свел в могилу! - его голос вибрирует вновь нарастающей яростью. - А что если защищать тебя следует не от кого бы то ни было, а от меня самого?! Что если в очередном витке приступа я потеряю себя, забуду тебя и сделаю то, что никогда не смогу себе простить? И ведь ты мне этого тоже не простишь! Боже мой, Ева, - он цедит её имя уже через зубы, сжимает ладонями свою голову, морщится, - Ты хотела получить ответы на свои вопросы? Да, я люблю тебя, я любил тебя, всегда, в каждую секунду своей жизни, люблю, храню твои вещи, вижу в чужих лицах твоё, но услышь же ты меня! - голос Селестена переходит на крик, - Я - монстр, понимаешь?! Я не хочу, чтобы мы были вместе сейчас или потом - никогда!

Когда-то давно, в тот год, когда он только стал стажером, среди его ровесников и тех, кто был уже чуть постарше, была распространена одна игра. Да и не игра, строго говоря, а целое испытание: тебя бьют, а ты держишься, чтобы не ударить в ответ. Авроратом это не поощрялось, поэтому подобное проводили в редкие вечера по пятницам в одном из баров Лютного, и проигравший, тот самый несчастный, который дал слабину, распустил кулаки в ответ и не отключился от боли или сотрясения, должен был купить выпивку для всех присутствующих. Странная игра, тупые правила, но Селестен был первым среди выпускников своего курса, который согласился на это. Он хотел проверить себя, сможет ли он спокойно стоять под ударами, сможет ли укротить свою ярость, гордость, наплевать на боль и выстоять. Оказалось, что три удара - его максимум. Три удара, и у него сносит крышу, игра резко прекращается и начинается избиение. Тогда он понял, что слишком слаб - не как тот чувак, который попросил тех, кого бьёт по левой щеке, подставить правую. Селестен бы на его месте уже давно сломал обидчику нос и челюсть, а может, и ребра тоже - как повезет. Ева не знала об этом, да и Селестен специально ей ничего не рассказывал, ведь тогда он пытался стать другим, еще не понимая, что у него это просто написано на роду. Он не исправится, Ева, что ни говори.
Так вот сегодня он словно вновь попал в ту самую игру. Ева била, а он стоял и терпел, но теперь уже не по причине того, что не хотел платить за выпивку всего бара, а потому что знал - она права. Она имела право бить его столько, сколько ей захочется, и так сильно, как ей заблагорассудится. Он вылил на неё целый ушат дерьма, всю ложь, которую он только мог сочинить, а она снова... снова включила в себе адвоката и разложила всё по полочкам. Да, Ева, я мудень, я ебучий мудак, который просто струсил. Да, Ева, я готов за тебя отдать жизнь, не готов прожить её с тобой. Да, Ева, хорошо, Ева, продолжай... Он не перебивал её, давал выразить всю свою боль, выплеснуть её до капли. Лестен знал, как отравляют невысказанные слова, как чувства, что остаются невостребованными, больно бьют по сердцу. Одли знал это, потому что сам жил так много лет, не говоря ей правды. Даже сейчас, когда, казалось бы, всё сводилось именно к этому, он соврал ей, он прямым текстом сказал, что не хочет видеть её в своей жизни, хотя хотел, только её и хотел. Боже, если бы она знала, сколько раз он возвращался на десяток лет назад, когда думал, что видит её в последний раз. Если бы Ева только знала, сколько раз он переиначивал свои слова, переписывал историю, завершая её хэппи-эндом. Лест прикрыл глаза и вновь представил это, прямо сейчас, стоя под настиком её уничтожительных слов, он представил, что ничего этого попросту нет. Есть он и она, их общий дом, их дети, двое или трое, её смех от смазанного на щеке из-за спешки поцелуя, её мягкая улыбка, нежный взгляд, направленный на него. Не колючие слова о том, что он не любит её, а наоборот, встречный ответ "я тоже тебя люблю", потому что он любил, видит бог, или дьявол, или кто там вместо них - он любил, и именно поэтому прогонял. Она ошибалась, она всегда ошибалась в его отношении, делая неверные выводы. Не трусость руководила им, а страх иного толка - причинить ей боль, гораздо более сильную, чем боль утраты, чем боль разлуки. Он так боялся потерять её навсегда, что раз за разом отталкивал все сильнее и сильнее, пока, наконец, она не стала так далеко, что уже не дотянуться. Сегодня так и произошло. Он больше её не видит, не коснется руки, не прижмется губами, исцеляя все свои душевные раны одним единственным поцелуем. Он больше никогда, никогда, никогда...
... Звон стекла за спиной. Селестен не оборачивается и даже не вздрагивает. Он стоит к ней спиной, не в силах повернуться и взглянуть в её мокрое от слёз лицо. Он знал, что она плачет, слышал этот оттенок в её дрожащем голосе. Что-то в нём надломилось и посыпалось вниз - она ненавидела его и это было правильно. Эта ненависть защитит её, поможет забыть всё, что было между ними сегодня и много лет назад. Наконец, вычеркнет его из её жизни жирной кляксой, поставленной на их историю.
Перед ним - огромное черное окно. И он очень хочет в него выйти. Он с такой силой сжимает кулак, что костяшки белеют, что руку сводит судорогой. Только не обернись, только не беги за ней, отпусти её, защити её от самого себя - думает он, глядя в отражении, как Ева мечется по комнате, как, обходя осколки на полу, выходит. Хлопок двери, удаляющиеся по лестнице шаги. Всё. Селестен оборачивается - комната пуста, по стене катятся остатки виски, осколки - куда ни глянь - рассыпаны по полу. Как символично, думает он и криво усмехается, как, сука, символично. Лест опускается на подоконник позади себя, ладонью проходится по усам и щетине, трёт подбородок и тихо смеется. Тихий, грудной смех с каждой секундой нарастает, становится громче, превращается в хохот, а уже потом - в рык. Он стонет сквозь зубы, рычит, гонимый болью, кричит и крик этот расходится по всему его телу страшной вибрацией, судорогой. Он сжимает свою голову в руках в слепом желании заглушить мысли, выключить их, свести на нет. Ева, его маленькая, яркая звездочка, его солнце, его любовь - ушла. Боги, она ушла, она никогда и ни за что его не простит. С подоконника он медленно опускается на пол, на колени, сжимается пополам, пальцами царапая мягкий ковролин. Он ведь говорил ей, что умеет только разрушать, не это ли доказательство?

Остаток ночи он провел выкуривая сигарету одну за другой. Он бы выпил, напился до помутнения рассудка, да вот только Ева разбила одну единственную бутылку. Четыре утра, пять, шесть - пора вставать. Звонит будильник, да только Селестен так и не сомкнул глаз, глядя в потолок, наблюдая, как солнечные лучи сначала робко, а потом всё увереннее скользят по его глади, сигнализируя, что пришел новый день, но он не принес с собой ничего, даже гребанного облегчения. Осколки так и остались лежать на полу, на стене - пятно, неровное, стёкшее вниз. Лест не хотел это убирать, потому что это - напоминание для него, знак - только этого ты и достоин, Лест. Чтобы люди, которых ты любишь, разбивали об твою жизнь что угодно, кроме себя самих.
Аврорская форма сидит как влитая. Когда-то он гордился, что носит её, теперь же для него это сродни смирительной рубашке, за которой всё так же бьётся беспокойный душевнобольной. Черная ткань - единственная преграда на пути его безумию, как маска, как склеп. Там, внутри - адское пламя, что сожрало вчера дом Ландау. Сверху - запеченная, твёрдая корка. Он смотрит на себя в зеркало и видит себя привычного - ничего не выражающее лицо, потухший взгляд голубых глаз. Привычное амплуа самого строгого, самого жесткого среди прочих, но кое-что всё же неуловимо изменилось.
Что? Он это понял не сразу, не сразу ощутил. Взгляды в спину, шепот. Коллеги всё больше сторонились его, хотя и раньше не кидались в объятия - Селестен никогда не был душой компании, отдавая предпочтение работе и только ей. Окончательные выводы он сделал тогда, когда застал такую же процессию, но только во главе со своим отцом - такие же косые взгляды, которые при соприкосновении со взглядом Дорана, сразу же упирались в пол. Слухи расползались быстро, но были всего-лишь слухами, не более - именно поэтому старший аврор Одли всё еще был старшим, работал в своём кабинете и, кажется, плевал на всех с высокой колокольни. В этот день для Селестена всё было точно так же - гробовое молчание, с которым встретил его офис, вовсе не удивило.
- Привет, - холодно поздоровался он с Ридом. Тот занимал соседний стол, поэтому был вынужден общаться с Лестом больше остальных. Больше - ровно на два слова в день: "привет" и "пока". Селестен обошел свой стол, кинул мантию не глядя на крючок на стене и невольно задержался взглядом на совершенно потухшем коллеге. Он был не в настроении заводить любые разговоры, но... - Что стряслось? - Эллиот натурально вздрогнул, обернулся на Одли и в этом взгляде мужчина успел считать всё: от страха до замешательства. - Ну так что? Может, могу чем-то помочь. - Ты? - губ Рида коснулась усмешка, - О нет, ты-то как раз не можешь... кто угодно, но не ты, - и вновь усмешка, он качает головой и Лест понимает сквозь этот жест, эту фразу, что единственное, что тому мешает высказать Селестену всё - его фамилия. Одли. Проклятая семейка авроров. Доран, Селестен, Генриетта... - Ладно, - Селестен открывает перед собой папку с делом, но не видит там ни строчки, всё сливается в серое месиво, взгляд попросту отказывается фокусироваться. Внезапно штаб озаряется фиолетовым светом - сигнальная лампа на приемнике пульсирует чьим-то зовом о помощи. Селестен подрывается первым. - Лойс, Мэтт, выдвигаемся, - папка так и сотается лежать раскрытой на его столе, лишь несколько листочков из-за неаккуратно взмаха мантией поднимаются в воздух и падают вниз. Единственное, что ему было нужно сейчас - так это уйти отсюда, скрыть от всех проблем, от мыслей, что новым витком по спирали закручивались буравчиком в его голове. Больно, и с каждой секундой становилось лишь больнее, так может физическая боль перекроет боль душевную, может, там, где вспыхнут огоньки заклинаний, погаснет, наконец, тот огонь внутри, пульсирующий одним единственным именем? Ева, Ева, Ева...

Селестен возвращается последним. На его щеке - предвестник нового шрама, мантия подпалена у плеча и у самых ног. Времена сейчас такие, так откуда же людям черпать спокойствие? Селестену оно и не нужно. Кто-то хлопает его по плечу, Лест морщится - его откинуло бомбардой в стену. - Ты молодец, - говорит этот кто-то, проходя мимо. Мэтт. Лест молча кивает, думая лишь о том, что написать в отчёте, но до своего стола так и не доходит. Голос отца из-за приоткрытой двери громко произносит его имя. Штаб будто бы замирает, глядя на Селестена, а он... что ж, он просто идет, не сбавляя шага, даже не снимая мантии по пути.
- Старший аврор Одли, аврор Селестен Одли по вашему... - бесцветным голосом, стоя у порога произносит Лест. - Дверь закрой, - отец сидит в кресле, подперев рукой щеку и смотрит куда-то перед собой. Когда Селестен закрывает дверь и подходит ближе, то замечает, что перед Дораном на столе - папка. Мелькнувший лист перед моментом её закрытия отпечатывает в его глазах имя - Рид. Оливер. Лестен быстро отводит глаза в сторону. - Я хотел с тобой поговорить... да ты присаживайся, в ногах ведь правды нет, - Доран поднимается , указывает сыну на стул напротив него. Лест мгновение медлит. - Я постою, спасибо, - и видит, как отец усмехается: - Садись.  Его тон не подразумевал споров. - Как давно ты видел Еву Ландау? - вопрос, который повисает в воздухе. Селестен же, ни моргнув глазом, качает головой: - Давно. Порой встречаю её в Министерстве, но ты, видимо, имел в виду иное?    Доран, всё это время стоявший около своего стола, оперевшись на него бедром, прошелся по кабинету и встал за спиной Селестена. Тот же смотрел только вперед, в уме прикидывая, каким будет его дальнейший шаг. - Вчера ты был у неё. Спас эту девчонку. Тебе не кажется, сынок, что ты лезешь не в своё дело? Ха, да вы все лезете не в своё дело, за что регулярно огребаете, не замечал? Ты, Ева, Генриетта...
Последнее имя стало щелчком в его голове. Лест порывисто поднимает со стула, но сильная рука отца ложится на его плечо и болезненно давит вниз: - А ну сядь! Успокойся! - голос Одли звучит в его голове как эхо после взрыва. Раскуроченное нутро после ссоры с Евой еще не зажило, кровило, а Доран лишь сделал больнее, он разворошил рану, посыпал солью. Селестен стиснул зубы, процедил: - Ты спятил. Ты сошел с ума..., - но Дорана, кажется, это не зацепило. Он обошел сына, встал между ним и столом, глядя сверху вниз, в его ныне привычной манере надменно. - Я лишь хотел тебе сказать, чтобы ты, сынок, усвоил одну вещь. Ты не спасешь никого. Ты не спасешь свою драгоценную сестру, ты не спасешь свою любимую рыжую стерву. А знаешь, почему? - мужчина наклонился вперед и прошептал: - Потому что ты - как я. Ты - монстр, Селестен. Ты - чудовище, такое же безумное, жестокое, требующее крови и не терпящее полумер. Но ты почему-то выбрал не ту сторону. Подумай над этим, пока не поздно, а заодно передай твоей сестре - те, кто ей так дорог, совсем скоро, вот увидите, окажутся в земле.
Слова Дорана были ужасны. Что-то внутри Селестена говорило о том, что он прав, пульсировало его фразами о том, что они оба - гребанные убийцы, только Доран этого теперь не скрывал, с Селестен изо всех сил пытался в себе придушить. - Я могу идти? - тот же ровный тон, да только вот глаза выдают его с потрохами,блестящие, безумные глаза загнанного в ловушку зверёныша. - Конечно, аврор Селестен Одли, вы свободны.
Лест, не помня себя поднимается на ноги, шагает к двери, открывает её, поднимает взгляд... - Сука, - тихо шипит он себе под нос, видя сидящей на его столе Еву. - Сука, - вновь бубнит он так, чтобы никто этого не услышал, и буквально в четыре шага преодолевает расстояние между ним и девушкой.
- Не возьмётся, - отвечает он на её последнюю фразу, уже понимая, почему таким хмурым был Эллиот, и почему он притащил сюда Еву. Он комкает пергамент, впечатывает его в грудь Рида, подхватывает Еву под локоть и тащит на выход. - Ты совсем спятила? - его шепот похож на плевок, когда они оказываются в коридоре. Он прижимает её к стене, загораживая от снующих туда и сюда работников. Их видят вместе, но ему плевать, кто и что может подумать - он смотрит только на неё, такую глупую, такую гордую. - Ты какого хера здесь делаешь? У тебя в шести метрах за спиной сидит человек, жаждущий твоей смерти. Ты совсем дура, я тебя спрашиваю?! Или ты остановишься лишь тогда, когда от тебя останется лишь пепел?

Всё внутри бьётся импульсом злости, безумной, слепой, а потому - бесстрашной ненависти. Он ненавидел своего отца, себя самого и даже Еву - хотя бы за то, что она так упрямо шла вперед, когда он просил, молил её остановиться. Ева не понимала или не хотела видеть, насколько страшно ему было, насколько сильно он волновался за неё. Услышанное минутами ранее выступление отца расставило всё по местам - неизбежное произойдёт, как не старайся. Селестен не спасет её, никого не спасет и эта мысль его буквально уничтожает . Вся боль была написана в его глаза и он понимал, что Ландау её видит. Он всегда был для неё открытой книгой, вернее, хотел быть, но вместо этого лишь сильнее закрывался. Как мало у них осталось времени, Мерлин всемогущий, и как мало добрый воспоминаний, вернувшись к которым, закрыв глаза, не страшно умереть. Доран был прав - он чудовище, такое же, как и человек, сотворивший его, но кое-что их разительно отличало. Селестен умел любить, и любил, и именно поэтому попытается сделать хоть что-то, чтобы сохранить жизнь Евы, даже если это будет стоит его карьеры, его здоровья, его жизни - какая маленькая плата за осознание того, что эти прекрасные глаза никогда не закроются навсегда, эти губы буду пробовать на вкус сладкий августовский воздух, а по коже пронесется лёгкий, мягкий ветерок с океана. Именно сейчас, именно в этот момент, когда она просила её отпустить, Лест понял, что никогда в своей жизни он не был так счастлив, как с ней, а потому, дай только срок, он замолит все свои грехи перед ней и будет рядом. Ради неё он попробует, попытается стать лучше, сильнее, добрее. Пускай чудовище, пускай монстр - но только подле неё его жизнь имела хоть какой-то смысл.
- Ева, - тихо шепчет он, в отчаянии качая головой. Ничего другого он не ожидал. Его рука опускается вниз, а Ландау идет дальше по коридору. Стиратели, думает он и глухо стонет, сжимая лицо ладонями. Ева заходила всё дальше и дальше, темнота сгущалась над её головой, а Селестен мог только стоять в стороне и наблюдать. Она больше не его проблема - пусть думает так, как хочет, только вот он знает, что вопреки её желанию он всё равно прикроет её спину. Отняв руки от лица, Одли оборачивается вновь и с замиранием сердца видит, как его отец проходит вслед за Ландау в зал стирателей. Первое желание - зайти следом, и плевать, что у него не было ни единой причины это делать. Более того если он сейчас же понесется туда и вытащит Еву вновь под ручку, то Доран всё поймёт. Господи, да он и так всё уже знает, видимо, осведомленный от тех двоих... Лест в очередной раз пожалел, что не убил их.

Он сидел в гостиной дома Маркуса. Перед ним - журнальный столик с дымящейся кружкой чая, пара каких-то книг стопкой, бутылка виски и наполненный им же бокал. Генриетта сидела совсем рядом, но на кресле, напряженно то сжимая, то разжимая кулак. - Он так и сказал? - спрашивает она в сотый раз, и Селестен не злится на неё. Она просто не верит. Не хочет верить, что Доран стал играть так открыто, так вызывающе. Будто картежник, который всем показывает, как он мухлюет с тузами. - Так и сказал, да, - Лест кивает, тянется за стаканом и морщится от боли в плече. Его сестра это видит, кривит губами: - Может, стоит зайти в Мунго? - она предлагает это, зная, что Селестен откажется, но просто так промолчать - не про неё. - Если она достанет показания Филиуса, то Дорана посадят на их основании, - Лест делает щедрый глоток, ставит стакан на колено. - И Джона выпустят, - женский голос не звенит радостью, ведь всё это означало лишь одно - Доран больше не будет скрываться, и если показания Доу и Османа попадут в нужные руки, если в его отношении действительно начнутся разбирательства, то он больше не будет ждать, терзать их нападениями всяких ублюдков, а просто придёт и убьет. Потому что может, потому что окончательно спятил. Генри устало проводит ладонью по волосам и выдыхает: - Я устала ждать беды. Просто... пусть всё уже случится. Мы справимся, ведь всегда справлялись, верно?
Селестен поднимает на сестру взгляд и смотрит на неё, долго-долго, будто в попытке понять. когда она успела повзрослеть. А потом он вспоминает, что он пропустил всё её детство, юность, и когда та поступила в аврорат стажером, он специально сторонился её. как делал их... отец. Ему становится гадко, тошно, ком подступает в горлу, грозясь выплеснуть виски обратно. Селестен отставляет бокал обратно на столик и порывисто поднимается. - Передаешь всё Маркусу? Вы должны быть готовы. Либо у Евы всё получится и Джона выпустят, и тогда нам придётся справляться уже четвером, либо...   - Не будет "либо", - Генриетта поднимается следом за братом, делает шаг к нему и прижимается щекой к его груди. Руки висят вдоль тела, но эта близость заставляет Селестена вздрогнуть - сестра всегда его любила несмотря на что она для него всегда была на самом последнем месте. Видит Мерлин, сейчас он об этом очень далел. - Мы справимся, Лестен, слышишь? Ты, я, Маркус и Ева. Справимся. Лишь бы отпустили Джона, лишь бы это уже всё закончилось.

Одли сидел за своим столом и мерно постукивал указательным пальцем по столешнице в ритме секундной стрелки на его часах. Он ждал. отмеряя время, зная. что там, внизу, в зале суда стоит Ева, его девочка, нежная, хрупкая, и буквально когтями, клыками выгрызается Доу из лап несправедливости и ложных обвинений. С тех пор, как они разбежались в этом самом коридоре за стеной, Лест следил за каждым её шагом, практически не спал и это было уже отчётливо видно среди проступивших на его лице вен у самых висков, покрасневших глаз и нервно подергивающегося уголочка губ. Он узнал где её новый дом и выставил там защиту, уж получше той, что сделала она сама. Он знал, что она тож почти не спит, глуша свои страхи в бокале, в бокалах, но не позволяет себе расклеится окончательно. Ева не попросит его помощи, не примет протянутой к ней руки - слишком гордая, слишком сломленная. Селестен виноват перед ней, но об этом он подумает потом, после того, как отправит собственноручно Дорана за решетку.
Лест поднимается, поправляет китель и идет на выход. Никто не обращается на него внимания, все тупят взгляд в своих делах, надуманных или реальных, потому что это напряжение буквально пропитало штаб. Доран был на волоске от краха, а все остальные - на волоске от гибели, и не ясно пока, кто сорвется первым. Его глухие шаги разносятся по коридору, отталкиваются от стен и остаются за его спиной - он рывком открывает дверь бюро пропусков. - Мистер Одли, - секретарь кивает ему, а Лест молчит, понимая, что тот скорее всего новенький, ведь его лицо кажется совсем ему незнакомым. - Вам пропуск в Азкабан? - учтивый голос, прямой взгляд... да, он скорее всего пока не в курсе тех дел, что творятся здесь последние несколько месяцев, или лет, Селестен потерял счёт времени. за которое его жизнь успела скатится в сверхглубокую яму без дна. - Да, будьте добрый. На сегодня, - и он еще не знает, что у Евы всё получится, но его вера вдруг становится так крепка, что ни на секунду не сомневается - именно он пойдёт за Джоном. Через пару мгновений дверь открывается и на пороге появляется Ева. Её улыбка говорит сама за себя, а Сел улыбается ей в ответ. Он молча следит за бюрократическими проволочками, провожает взглядом её пропуск, думая, что раз так, то они сходят вдвоем, ведь можно вдвоем, но секретарь отвечает отказом - её пропуск больше не действует. Сел тревожно оборачивается к девушке , в его голове с шипением и треском проворачиваются шестеренки. Пропуск аннулирован, значит.. значит Доран загнан в угол.
- Ева, ты не должна быть там одна, - пытается он вставить хоть слова в её путанную, сбивчивую речь. Он пробует поймать её взгляд. но всякий раз, когда он это делает, то Ева его в спешке отводит. Она что-то твердит и пишет, пишет и твердит, и до Селестена с ужасом доходит, что и Джон. и Осман - в беде, в настоящей, непридуманной воспаленным без сна мозгом, биде. Сжав в руке бумажку с адресом, он кивает. Ева была аврором, и хоть его сердце обливается кровью, не желая отпускать её к Осману одну, Сел понимает, что это сделать просто больше некому. Он должен защитить Джона, а она - второго свидетеля.

Селестен встречает Джона, но вместо радостных рукопожатий и похлопываний по плечу, сразу же, с порога обрушивает на него последние новости. Джон, сведя кустистые брови к переносице слушает размеренную речь Селестена, она всегда была размеренной и правильной, даже если он очень торопился, ведь всегда боялся упустить что-то очень важное. - Да уж, - только и произносит он. Селестен кивает в сторону портала. - Медлить нельзя. Сейчас я тебя закину к Скаррсам, а сам... - Нет, мне нужно домой. -  Селестен резко останавливается и смотрит на Доу как на дурака. - У нас нет времени на сборы и путешествия, Джон. Доран пустит всех своих самых голодных псов, чтобы уничтожить единственных людей, которые знают правду. То есть тебя и Османа. И если за тебя у меня волнений нет, то за Османа есть, потому что с ним Ева, которая, как ты помнишь, уже давно не аврор.
Джон усмехается, пожимает плечами. - Аврор - всегда аврор, разве не так ты говорил? - его улыбка выглядит инородной на этом осунувшимся, покрытом бородой и синюшной белизной, лице. - Так говорила Генри, - фыркает Лестен, - И именно ей требуется твоя помощь. Прошу тебя, Джон, хватит придумывать трудности - просто послушайся меня. Сначала отсидишься у Скаррсов, потом делай что хочешь.
Селестен чувствовал кожей, как время просыпается сквозь пальцы словно песок. Понимал, почему Доу медлит, но не мог не злиться на него. Они всё равно трансгрессировали после появления из портала к нему домой. Джон стоял посреди гостиной, вдыхал затхлый, но родной воздух, распластав руки в обе стороны. Лест же стоял, подперев спиной дверь, скрестив руки на груди, и нервно дергая ногой. - Мы можем идти? - этот вопрос уже третий за последнюю минуту. - Сейчас. буквально секундочку... - Доу шумно вдыхает и выдыхает, проходится по гостиной и останавливается у серванта. Там он открывает дверцу, проникает внутрь слишком глубоко - до Леста доходит, что шкаф явно шире из-за заклинания, -Вот, запасная. Еще со школы, - Доу вытаскивает маленькую продолговатую коробочку, а потом раскрывает её и показывает содержимое Селестену. - Волшебная палочка. Как знал, что она мне пригодится.
И пригодилась. Буквально через секунду в спину Селестена сквозь дверь летит взрыв. Его отбрасывает на диван. он отчаянно трясет головой - шум в ушах, полная дезориентация. Одли пытается встать, но тщетно, перед глазами всё плывет, он только и успевает следить за Джоном, который мастерски отбивается от двух, трёх... о нет, четырех человек. - Селестен! - доносится до него будто из-под толщи воды. Этот звук глохнет в разрывах заклинаний, в боли в груди и в плече. Он кое-как поднимается на ноги и его вновь откидывает взрывом. Дом рушится прямо на глазах. горит мебель, шторы, стены. Селестен чувствует на своём плече ладонь Джона, а следом наступает темнота. Звуков больше нет, как и времени, пространства. Проходит буквально секунда, когда они оба кубарем скатываются по лужайке перед домом Маркуса. Первой выбегает Френсис, женским сердцем явно почувствовавшая, что что-то не так. Селестен не слышит её причитаний. но по губам понимает, что она взывает к Мерлину. Следом подскакивает Генриетта, за ней - Маркус, Ольга... - Мне нужно к Еве, - мычит Лестен, поднимаясь на ноги, - Сюда идут, сейчас...
Джон, что всё это время уговаривал жену войти в дом и вместе с Ольгой забаррикадироваться на втором этаже, обернулся: - Их четверо, я не успел ничего сделать, Сел пострадал и я поскорее оттуда убрался. Они придут за нами, нам стоит быть готовыми.
Генриетта, всё это время подставляющая плечо брату, чтобы он шел с опорой на него, вдруг остановилась: - Иди к Еве, Лест, - девушка обходит его. - Быстрее, ну! Ты ведь справишься, ты успеешь, только.. подожди, - она взмахивает волшебной палочкой, произносит тихое заклинание и сознание Селестена внезапно проясняется. Боль, сковавшее всё тело никуда не уходит, но голова больше не гудит изнутри, не хочет разорваться на миллион осколков. Лест скованно целует Генриетту в лоб и исчезает. Он успеет, конечно. успеет, иначе просто и быть не может.

Когда он появляется на улице, напротив дома Османа, он уже горит. Селестен знает, что где-то там внутри - Ева и, возможно, еще живой Осман. Но если на стирателя ему плевать, то мысль о том, что Ева пострадала моментально взвинчивает его нервную систему до состояния натянутой струны. Мужчина покрепче сжимает древко волшебной палочки и бежит в самый эпицентр. Двери нет, её разнесло взрывом. Всё окутано дымом. но он чётко видит - Монтегю скалится, держа за волосы кричащую от боли Еву. Всё внутри Селестен сжимает, будто заневоленная пружина. Боковым зрением он замечает, что в клубах дыма и всполохах огня есть и еще один. - Сектумсемпра, - произносит он и тело мужчины падает навзничь. Совсем рядом - отрезанная голова, лишенная жизни. - Хэй! - кричит Селестен так, чтобы его голос стал единственным фоном поверх треска огня и криков от боли Евы. Он уверен, что теперь они станут для него ночными кошмарами. Монтегю оборачивается, по инерции протягивая за собой и Ландау. Лест неволей переводит взгляд с парня на неё, его губы белеют, а взгляд становится полностью чёрным из-за расширившихся в ярости зрачков. Он больше не чувствует ни боли. ни слабости, всё его тело налилось первозданной ненавистью и сейчас он может позволить себе выпустить её на волю. О, он сделает это с удовольствием. - О, сыночек пожаловал, - голос Монтегю звенит в его ушах назойливой мухой. Лест хищно улыбается, глядя на него исподлобья. - Ты рад меня видеть? - скалится он, - И даже сейчас?! - вдруг рявкает он, взмахивая палочкой в сторону приглянувшихся ему еще уцелевших, буквально чудом, диванных подушек. Они устремляются за дверь, на улицу - Монтегю на мгновение ослабевает хватку, видимо, еще не понимая, что задумал аврор, и Селестен пользуется этим -  еще взмах в сторону Евы, буквально выталкивая её следом, долой, на улицу, туда, где безопасно. Туда, откуда она ничего не увидит. Ещё взмах - и пожар вокруг оставшихся наедине мужчин разгорается с новой силой. А сам Лестен уже тем временем неумолимо наступает на пятившегося Монтегю. А ему деться было уже некуда - за его спиной был либо жар, либо руины. - Это ведь ты напал на неё несколько дней назад? - Селестен склоняет голову к плечу, делает взмах - на шее подонка появляется рана. Монтегю испуганно прижимает свободную руку к шее, другой же пытается атаковать, но Одли выбивает волшебную палочку, и та отправляется в огонь. Больше он не говорил ничего, он даже звука не издал с упоением применяя к Калебу то, что им же раньше и каралось. Мужской крик, полный боли, безумия, разносится по всему дому, по улице. Трансмогрифианская Пытка еще никого не оставляла в живых, но давала возможность перед смерть как следует помучиться. Искаженный от боли Монтегю внезапно на самой пиковой ноте замолкает. Лест бьёт его носком ботинка - мертв. Только сейчас он замечает, что всё вокруг него заволокло огнем, а сам он буквально задыхается от дыма. Ярость в нём заглушила все остальные чувства, да даже инстинкт самосохранения приказал долго жить. Откашливаясь, прижимая рукав к носу, он потоком ветра сдувает огонь впереди себя, выходит на улицу, а пройдя пару шагов - падает на колени. Он убил его, убил жестоко, мучительно больно. Но ему от этого не стало легче, наоборот, осознание, что он должен был мучиться еще, сильнее, больше, до конца своих дней буквально прижимает его к земле. Он посмел навредить ЕЙ. Что ж, больше он не навредит никому.

Перед его взором - красное и чёрное. Иногда они перемешиваются между собой, образуя нечто среднее, но Селестен всё равно не может сфокусироваться на этом мельтешении, поэтому всё остается так, как прежде - черное, красное. Красное - огонь за его спиной, что секундой назад окутывал его тело, гонимый разве что волшебством его верной палочки; красное - это ожоги волдырями по лицу и рукам, боль от который начала пробиваться в сознание только сейчас, стоило свежему, морозному воздуху коснуться израненной кожи; красный - это кровь, что успела залить его лицо, когда чужая голова слетала с плеч и катилась, катилась, катилась... это и его кровь, что пропитала китель, потому что ей просто некуда было деться за пределы плотно облегающей чёрной ткани. Это крик, истошный, животный крик Монтегю, когда у него ломались кости, когда он слышал, как они хрустят от Пытки, как разрывают ткани мышц и кожи. А чёрное... это всё, что осталось у него в душе. Запах гари, смог, дым, хрип в обоженном горле, земля, что вскрылась из-под снега из-за жара огня. Чёрная его душа, взгляд, затянутый пеленой страшного безумия. Он ведь всё еще там, в доме, всё еще ломает Калеба, наслаждаясь его криком, всё еще вымещает на нём свою злость за то, что он посмел посягнуться на то, что так дорого было для Селестена. И это тянется по кругу, снова и снова повторяется одной и той же картинкой, от которой у любого начнет стыть кровь в жилах, а Лест лишь жалел, что это нельзя повторить. Он сидел на коленях на земле, его взгляд был устремлен куда-то вперед, и под ритм движения его грудной клетки с губ слетало хриплое дыхание. Он устал, боже, как же он устал. Просто закрой глаза, внезапно подумал Селестен, избавь от себя мир, избавь от себя Еву... Ева. Сознание пронзило яркой вспышкой. Её голос прорвался к нему сквозь пелену забвения и морока. Лест будто бы только что смог придти в себя, увидеть, наконец, что натворил, вспомнить её. Боль пришла вместе с картинкой - он забыл про Еву. Когда был там, стоял над трупом этого подонка, он напрочь забыл про неё, выкинув из горящего дома скорее на автомате, а потом - всё, другой Селестен, знающий только сто и один способ как доставить боль. - Ева, - хрипит он обоженными губами, широко распахнутыми глазами глядя на неё. Ему так стыдно, ему невероятно больно, он не может подняться, будто прирос к земле. А она, такая хрупкая, такая нежная, израненная, пытается спасти его, спасти хотя бы то, что от него осталось. Он кое-как протягивает ей руку, в которой всё еще зажата волшебная палочка, проходит секунда и они исчезают на фоне догорающего дома.

Одли не понимает, где находится, чувствует лишь только, что его тащат, а всё его тело полыхает огнем, сковывает болью. Под ним вдруг оказывается что-то мягкое, а в рот тут же начинает вливаться потоком что-то ужасное горькое, травяное, терпкое. Селестен заходится кашлем, брыкается, морщится, но пьёт, потому что-то внутри него ясно дает ему понять - если не подчинишься, то умрешь. Проходят бесконечные минуты перед тем, как Лестен, наконец, чувствует облегчение. Грудь больше не сдавливается болью, виновником которой был перелом ребер и ключицы, и он может позволить себе сделать глубокий вдох. Голова больше не трещит по швам, с глаз спадает пелена, Лест поворачивает голову и видит перед собой Еву. "Ева" - проносится у него в голове, но вместо нежности к ней он ощущает лишь вибрацию от её истошного крика. Один лишь взгляд на её волосы, шикарную копну меди, и он вспоминает, как тот ублюдок держал её за них. Селестен смотрит на заплаканную, покрытую сажей, пеплом, кровью женщину, и его совесть истекает кровью - он ведь едва успел её спасти. Еще одно лишь мгновение и она бы тоже была охвачена тем пламенем, мертвая, безликая. Одли лежит на кровати и молча смотрит на то, как и без того огня Ева горит в собственном страхе и шоке от того, что произошло. Он знает, что она чувствует сейчас, ей кажется, что всё это - из-за неё. Потому что она не смогла, не успела, не спасла. Селестен читает это в её глазах, в дрожании рук и голоса, которым она говорит, что пойдёт за новой порцией зелий. Но ей нужны не зелья, а просто выйти отсюда, сменить локацию в надежде, что за этой переменой и внутри неё что-то испарится, исчезнет. Лестен хотел бы ей сказать, что нет, дорогая моя, любимая моя девочка, ты вернешься сюда, через пять минут или десять, или день, или неделю, но я буду здесь, живым напоминанием случившегося, и воспоминания тоже будут здесь, висеть на твоей шее якорем, тянущим вниз. Это нужно просто принять, пережить, переступить и смириться. Ты, Ева, не бог. Да и бог, кажется, не бог, раз допускает подобное.

Селестен кое-как подтягивается на кровати и кивает вернувшейся Еве. Податливо приоткрывает губы, пьет очередную гадость, но до самого дна, чтобы, как говорит Ева, всё точно было хорошо. Он не спорит с ней, не пытается переубедить, сказав, что хорошо уже точно не будет, что будет только хуже, потому что среди нападавших не было Дорана, а значит, всех их ждёт новый раунд, новый бой, и если они едва выжили в этом, то что будет с ними потом?  Думать об этом не хотелось. Вообще, в принципе, думать было сложно - Селестен лишь слушал Ландау, сверля ту уставшим, полным отголосками боли, взглядом. Из него - худший утешитель, что только можно представить. Но он попробует, ради неё, ради них всех.
- Ева, - шепчет он, потому что громче просто не может, - Посмотри на меня, прошу, - Лест тянет к ней свою руку, грязную, но гладкую, без ожогов и ссадин, - Что, если я скажу тебе, что ты не виновата? Не ты убила его, милая, а Доран. И соглашаясь ему помочь, он сам понимал, что именно так всё и закончится. Люди, окружающие Дорана Одли долго не живут, и я очень надеюсь, что это не окажется нашим фамильным проклятием, - Лестен едва заметно улыбается. - Не думай о мертвых, Ландау, думай о живых. Осман был трусом, честно говоря, но его дети об этом не узнают. Для них он погибнет героем и лучше так, чем жить при живом отце, зная, какой он... монстр.
Одли на мгновение заходится кашлем, тянется к стакану воды на прикроватной тумбочке, но всё еще непослушные пальцы толкают стакан в сторону, тот заваливается на бок, орошая водой всё вокруг. - Черт, - усмехается мужчина и прикрывает глаза. - Ева, - вновь зовет он её, - Если и выбирать виновного, то пусть им буду я. Если бы я не прогнал тебя тогда, то ничего бы этого не произошло. Я должен был быть рядом с тобой, я должен был защищать тебя. Прошу, прости меня и останься. Навсегда. Даже если когда-нибудь я буду вновь тебя прогонять, думая, что так будет лучше - останься.

Пусть ураган разрушает мосты
Пламя сожжёт все миры
Если ты — всё, что осталось внутри
Больше не нужно любви
Селестен смотрел на неё, в её глаза, укутанные пеленой тревоги, страха, боли. Боже, как он хотел бы всё исправить, просто отменить события этого дня, и того, когда он стоя у этого самого окна, кричал на неё, прогоняя. Он должен был поступить иначе, прижимать к себе, прижаться губами к её щеке и шептать, исступленно, горячо,  о том, как сильно он любит её и как сильно боится потерять. Лест жил все эти годы без нее, убеждая себя и весь мир вокруг, что она ему не нужна и он ей - тоже, но судьба, недоверчивая, вредная сука, будто специально вывернула всё наизнанку, показывая своё нутро. Она растащила их в стороны, чтобы потом, придав ускорения, столкнуть их лбом. Больно, до крови, до помутнения рассудка, но, видимо, только так они могли существовать, только рядом, сплетясь в один, пульсирующий чувствами, комок.  Его просьба далась ему сложнее, чем он бы мог предположить. Слова мольбы, желания - останься. Одли знал, о чём её просит, но предполагала ли она? Склоняя перед ней голову, отбрасывая меч и снимая с себя латы, он обнажал своё сердце в одной единственной молитве - прими меня, пойми меня, люби. Любым, даже таким жестоким, безумным, способным причинить тебе боль. Тихий, безмолвный крик внутри него заставляет дело вздрогнуть - Ева садится совсем рядом, касается его лица, а он просто прикрывает глаза, сглатывая противный, горький, с металлическим привкусом ком. Да, он не бог, и даже не претендует на это звание, но он не сделал даже то, что мог бы. Будь всё иначе, пусть будет всё иначе - думает он, морщась от её фразы "я рядом".
Пусть грозы разят прямо в сердце Земли
Планеты сорвутся с орбит
Если я пуст, тогда что же внутри
Снова нещадно болит
Его кожа снова дышит чистотой. Селестен приподнимает свою руку, наблюдая, как грязь с ней будто испаряется, оставляя за собой прежнего Селестена. Под звук её голоса, под плавный ход рассказа, он прикрывает глаза. Нет, не чтобы уснуть, а чтобы вновь представить, пережить то, о чём она ему рассказывала. Невольно появляется улыбка на губах, где-то в груди щемит от нежности - Ева тогда была такой звонкой, уже тогда - гордой, сильной. Но лишь в его руках она таяла, раскрывая всю свою нежность. Он ценил это, как и те признания, что срывались с её губ, когда он упоительно целовал её. Как давно это было, и как же глупо всё прекратилось. Но теперь у него есть шанс всё наверстать. И начнёт он прямо сегодня, сейчас. Девушка уходит в душ, а Лест, преодолевая остаточную скованность в теле, садится, задумчиво смотрит по сторонам. Его взгляд цепляет пятно на стене, которое он даже и не подумал убрать. Темное, она высохло неопрятной кляксой, где-то повредив обои так, что те отстали от стены. Простая бытовая магия исправила бы огрехи, но это пятно - первое, что видел Лест, когда открывал глаза утром. Крик боли Евы, её отчаяние. То, чего он больше попросту не допустит.
Лестен медленно опустился обратно на подушку и выдохнул. На прикроватном столике - опрокинутый стакан и пузырьки с зельями. Пустые, на половину наполненные, полные, разные. Он берет один, читая этикетку - бадьян. Берет другую - пузыреплодник и мандрагора. Этикетка фольгированная, с металлическим блеском, буквы на ней выбиты штампом. Лест поддел уголок ногтем, затем еще и еще, пока не содрал бумагу с бутылки. Склянка вернулась на место, а мужчина тем временем сложил листок вдоль длинной стороны несколько раз, пока не получилась узкая полоска, два конца которых он скрутил между собой и получилось кольцо. Услышав, что шум воды прекратился, Селестен сунул его под подушку, сложил руки в замочек на животе и принялся ждать.
- Не хочется, - ему и правда совсем не хотелось спать. Кровь еще кипела адреналином, а он не способствовал отдыху. Он окинул её фигурку взглядом, подмечая следы от мази, свежие шрам с тонкой, только-только затянувшейся кожей. Отчасти он был даже рад, что она перестала быть аврором, выбрав более спокойную работу. Более спокойную, да, но за в последнее время, когда её пытались убить три раза подряд. Тонкое полотенце скользнуло вниз, приоткрывая соблазнительные изгибы. Лест не удержался от улыбки, потупил взгляд вниз, понимая, что всё увиденное навевает на него неуместные мысли и желания. - Поговорить? - он поворачивается к Еве, когда та садится на постель, - Хорошо.
Первым желанием было, чтобы она замолчала. Слова проносились в его голове, оставляя зазубрины. Нет, он не мог себе позволить вновь так рисковать ею. Стать новым свидетелем по этому делу означало вынести себе лично смертный приговор. Они чудом спаслись сегодня, и даже не знали, удалось ли спасти Джона. И если нет, то они вернутся к тому, с чего начали - к безумному, лишенному всякой законности, противостоянию. Селестен знал, чем это может закончится, знал и думал, что Маркус в своём желании прекратить это всё смертью был прав. Только он хотел пожертвовать собой, а Селестен принёс бы в жертву совершенного другого человека. Убить отца, что может быть хуже? Но это было единственным, что могло поставить точку в этой беготне. Но чем дольше слушал Лест доводы Евы, тем чётче понимал, что она права. Убить всегда можно, но на то он и аврор, чтобы воздействовать законными методами. По крайней мере у них точно был шанс - Доран еще не знает, что они живы, ведь все те, кто мог ему об этом сказать, уже мертвы и их труп вряд ли смогут опознать. Одли сползает по подушке вниз, ложится на бок, лицом к Еве, он долго смотрит в её глаза перед тем, как сказать: - Хорошо. Но только я пойду с тобой. Одну я тебя туда не отпущу. Только домашний арест для Дорана - не гарант отсутствия проблем от него, - Лестен протягивает к ней руку, касается щеки, убирая рыжие прядки за ухо. - Ева Ландау, и всё же, это будет завтра, - та же рука вновь приходит в движение, скользит под подушку и вытягивает из-под неё кривоватое, смешное колечко. - Ну а пока ты не ответила на мой вопрос. Ты останешься со мной? Навсегда, - он слабо улыбается, держа поделку двумя пальцами прямо перед её лицом.

Лест с изумлением наблюдал за её реакций. Выражение её личика менялось каждую секунду, и не могло не вызвать в нём теплой улыбки. Где-то в глубине души он, конечно, всё еще боялся, что она откажет, ведь они так давно пытаются построить хоть что-то крепкое, основательное между ними, и каждый раз с треском, с грохотом это сами же и рушат, что предложение руки и сердца могло показаться чем-то.. смешным и глупым, неуместным. Они уже давно не подростки, окрыленные первой, самой настоящей любовью, они не юные, счастливые, готовые отказаться от всего на свете, но не друг от друга. Огонь любви угасал, предаваемый судьбой, припыляемый обязательствами и бедами, словно песком, но они всякий раз находили пути, чтобы его разжечь вновь. Они находили дорогу, ведущую к ним, вновь и вновь, раз за разом, чтобы, обретя друг друга, снова расстаться, думая, что это навсегда. Навсегда - это никогда не было их историей. Навсегда - это всего лишь вечность, подумаешь, проведенная в разлуке. И Селестен больше этого не хотел. Он не хотел видеть её мельком, будто воруя секунды её времени, не хотел чувствовать аромат её духов и знать, что несколькими минутами ранее она проходила здесь, она здесь была, а он её упустил. Он не хотел по привычке по утрам скользить по второй половине постели рукой, еще спросонья думая, что она - рядом, а потом, открывая глаза, понимать, что нет, её здесь и быть не могло. Селестен не хотел прозябать в своей квартире, некогда - их совместной, глядя в окно на то, как люди бегут каждый по своим делам, но обязательно к кому-то, а ему тупо - не к кому. Селестен больше ничего не хотел без неё, без его Евы. И пусть им будет тяжело, порой - очень, пусть ему еще миллион раз захочется уйти, сбежать, вновь испугавшись себя в зеркальном отражении, он будет знать, что Ева рядом и всегда будет.

Её признание звучит так нежно, так открыто, что на мгновение Лест думает, что он скорее всего умер, а это - альтернативная вселенная, миг, который ты видишь, когда твоя душа покидает тело. Так не бывает, чтобы настолько счастливо, настолько тепло. Одли улыбается, за долгое время он улыбается искренне, радостно, ведь он уже знает, каков будет её положительный ответ. На самом деле он сделал это спонтанно. Еще несколько часов назад он не думал об этом, по понятным причинам. Несколько часов назад они вновь были чужими людьми, бывшими, если пользоваться классификацией расставаний. Но в том горящем доме, едва увидев её глаза, полные страха, боли, отчаяния, он понял, что больше такого не вынесет. И не допустит - тоже. Он будет рядом, больше не бросит её, что бы ни случилось, что бы с ними не стало.
- Я понимаю, да, - тихо произносит он, глядя в её глаза. Он понимает. Сдирая этикетку с бутылочки зелья он только об этом и думал: не бросить, не убежать, спасти, сохранить. Конечно, возможно, он разочаровал её. Каждая девочка мечтает о каком-то сказочном моменте предложения, о алых розах вокруг и под её ногами, о музыке, нежно ласкающей слух, или хотя бы об особенном месте. Но не было сейчас на свете человека более искреннего, жаждущего провести остаток своих дней с человеком, которого он так сильно любит. -  Я не убегу, Ева. Я буду с тобой. Что бы не случилось.

Мужчина наблюдает, как её рука взмывает в воздух, как тонкий пальчик осторожно нанизывает на себя не по размеру большое колечко. Селестен аккуратно перехватывает её руку, приближает к лицу, касается губами тыльной стороны ладони. Её волосы носят аромат его шампуня, Лест на мгновение прикрывает глаза, чувствуя, как мягкие пряди из-за её движения к нему, щекочут его подбородок.  - Поцеловать? - шутливо спрашивает он, горящим взглядом на одно лишь мгновение скользя по её лицу. Он видит, как блестят её глаза, в которых даже в этом тусклом свете комнаты, читается его отражение. И он подается вперед, к её губам, накрывая их по началу нежным, мягким поцелуем. Лестен забывает напрочь, что совсем недавно едва не сгорел в том доме, что едва не потерял Ландуа, что убил... всё это остается где-то далеко в прошлом. Сейчас есть только он и она, колечко из фольги на её пальчике и обещания, высеченные у обоих на сердцах.
- Я люблю тебя, - шепчет он в её губы на секунду отстраняясь, чтобы перевести дыхание. Лест отпускает её руку, медленно надавливает на её тело своим, вынуждая опрокинуться на спину. Он аккуратен, он нежен, а потому все его действия, словно патока, растянуты в бесконечном времени этой ночи. Одли вновь льнет к её губам, на сей раз уже более настойчиво, пылко, требовательно. Горячая ладонь проходится от самого лица по шее, по её груди скрытой одной единственной преградой - его рубашкой, по талии и вниз, останавливаясь у самого края, где оголенная кожа бедра так зазывно манит своей мягкостью. - Я люблю тебя, - и снова шепот у самых губ, Селестен сжимает пальцами ее бедро, затем проводит рукой еще ниже, подхватывает её ножку и закидывает себе за спину. Одли больше не чувствует боли - только всепоглощающий огонь желания ею обладать. Его будущей женой. Его судьбой, его душой.

В комнате еще темно, за окном - едва заметные огоньки в доме напротив, предвестники скорого наступления утра. Рассвет разгорается над горизонтом, но мужчина не видит края, его заволокло снежными, тяжелыми тучами, и лишь редкие лучи, окрасившие небо в темно-розовый цвет, намекают, что засыпать вновь не имеет никакого смысла, ведь скоро всё равно придётся подниматься. Селестен аккуратно поворачивает голову и видит Еву, она уютно расположилась на его руке, рыжее пламя её волос раскидано по подушке и его груди. Нашарив свободной рукой одеяло, Лест подтягивает его повыше, поворачивается на бок и прикрывает глаза, позволяя запаху её тела заполнить легкие до краев. Вся ночь кажется сладким сном, и если бы не Ландау под боком, он бы так и подумал, что ничего в его реальности не было, ни горящего дома Османа, ни убийства, ни ожогов на теле, ни предложения руки и сердца, сделанного так внезапно и так по-детски наивно. Но Ева согласилась - это теплой волной окатывает его сознание, вызывая улыбку. Ева Одли. Жена Селестена Одли. Может, ей стоит оставить свою родную фамилию? Совсем скоро с семейством Одли никто не захочет иметь дело - то, за что ответит в суде Доран, станет чёрным пятном на репутации всех, кто носит его фамилию. Как хорошо, что хотя бы Генриетта, которой, пожалуй, от отца досталось больше всех, будет избавлена от этой нужды. А вот Селестен, наверное, до конца своих дней будет чувствовать на себе отголоски кое-кем принятых неправильных решений и поступков. Но это будет потом, через целую вечность, ну а пока, кажется, это самое счастливое его утро за последние многие годы. Ева шевелится, просыпаясь, он подтягивает её к себе, зарываясь носом в ароматные волосы. - Не выпущу, - тихо смеется он, но вопреки своим словам ослабляет хватку, - Всё прекрасно, - Селестен подается вперед на её поцелуй, жмурится от прикосновения к скуле, что еще всё же немного саднила. Ничего, все раны затянутся, кости срастутся, и единственное, что останется у него вместо той гнетущей пустоты внутри - эта рыжая девчонка, эпицентр хаоса, цунами, настоящее землетрясение. Но, Боги, как же сильно он это в ней любит.

Ева исчезает, а квартира еще помнит её присутствие ароматом кофе и её духов. Селестен не торопится, знает, что в запасе есть еще пара часов - неспеша принимает душ, стараясь не делать резких движений, опустошает последние запасы обезболивающих зелий и долго стоит перед шкафом, думая, что, наверное, аврорская форма будет больше не уместна. Он придёт в суд не как представитель закона, а как человек, ставший жертвой произвола этих самых представителей, как человек, вставший напротив, вопреки всему этому мракобесию. Он придет в суд как защитник той единственной, что первой не побоялась пойти в разрез с тем, на что многие закрывали глаза. Из-за страха, под давлением - неважно. У человека всегда есть выбор поступить по совести, по-честному, или же прикинуться слабым, беспомощным и позволить течению себя унести. Осман вот позволил, прикрываясь страхом за детей, но, будь на его месте Селестен, на глазах которого к голове Евы приставили бы острие волшебной палочки, как бы поступил он? Прошедший вечер показал его выбор, ответил за него. Он бы убил всех, даже если бы на это потребовались все его силы, он бы не оставил в живых никого, кто посмел бы причинить вред тем, кого он так сильно любил. Потому что, да, у человека всегда есть выбор, и у его - есть имя, красивое, звучное, такие яркие волосы и глаза, в которых можно утонуть, даже не заметив, как.

Он трансгрессирует к дому Маркуса прямо из своей квартиры, кривится, подмечая кое-где разбитые окна, примятые кусты, опоясывающие периметр здания. Его неторопливый шаг переходит в бег - он до сих пор не знал, как пережили эту ночь Маркус, Генри и Джон. Вряд ли им было хуже, чем ему с Евой, но даже та короткая стычка, случившаяся в доме Доу, показала, что не стоит недооценивать противника. Внутри всё выглядит еще хуже, но Селестен рассчитывал увидеть куда больше разрушений - подпалены на стенах и потолке от заклинаний, раскуроченная мебель, которая только-только под действием заклинание кое-как начинает собираться воедино. - Генри, - он видит сестру в центре всего этого хаоса, в три шага оказывается рядом с ней, касаясь её локотка. Она сосредоточена, темно-синие мешки под глазами намекают на бессонную ночь, но глаза сухие, на щеках не видно ни следов слёз, ни ссадин. - Всё в порядке, все живы. Боги, Лест, ты как? Как Ева? - но Лест медлит с ответом, молчит, испытующе скользя взглядом по обстановке. - Всё.. в порядке, - решая, что сестре не за чем знать подробности, он ограничивается лаконичной фразой, совсем как она. Генри если и видит, что брат что-то не договаривает, тактично молчит, понимая, что на то могут быть свои причины. - Маркус с Джоном сейчас спустятся. Как думаешь... - её голос переходит на шепот, девушка чуть наклоняется к брату, опуская руку с волшебной палочкой в ней, - Всё получится?  - этот простой вопрос, который ставит его в тупик, но на дне её глаз такая дикая усталость, боль, страх за родных и абсолютная уверенность в  том, что еще одна такая ночь - и всё, она сломается. Как сломалась вчера ночью шея Монтегю. Селестен кивает, потому что просто не может разочаровать её. Кивает, произносит тихое - да, всё будет хорошо - хотя сам в этом совсем не уверен. Он ни в чём теперь не уверен и никогда, пожалуйста, не будет. По крайней мере до тех пор, пока Доран не окажется в терпких объятиях дементора.

Он почти никогда не приходил в Министерство не в качестве сотрудника аврората. Теперь на нём строгий классический чёрный костюм, вместо чёрной униформы, теперь он вынужден пользоваться лифтом для посетителей, теперь он должен озираться по сторонам, чтобы не столкнуться вдруг с теми, кого совсем не желал видеть. Например, со своим отцом. Но, опустившись в лифте на этаж, где проходили все заседания, вместе с Маркусом и молчаливым, смурным Джоном, он застает совершенно иную картину. Скулы сводит от злости, кулаки сжимаются сами собой - он успевает заметить, как рука Пегга с силой сжимала плечо Евы. Ему сложно держать себя в узде, он чувствует, как ярость уже вскипает в нём, почти выплескивается наружу, и это пугает, одновременно и отрезвляет и дает подзатыльник. Джон тактично покашливает, косясь на Лестена, тот вздрагивает и переводит на него в миг остывший взгляд. - Разве можно быть к этому готовым? -  с кривой усмешкой отзывается Доу на вопрос Ландау, а Селестен всё еще смотрит в спину поспешно уходящего адвоката, мысленно сначала ломая ему руки, затем - с хрустом сворачивая шейные позвонки. Это видение кажется практически осязаемым, натуральным, холодным, потому что слепая злость поутихла, оставляя место лишь брезгливости, ненависти к таким, как Пегг. Время придёт и всё расставит по местам, конечно, но пока что ему лучше не попадаться на глаза младшего Одли, чтобы не накликать свою же смерть.

Селестен смотрит на Доу, слушает его речь, чувствуя на себе взгляд отца. Ему и смотреть не надо, чтобы знать, что тот сейчас усмехается, ведь все они здесь прекрасно понимали - слов Джона вновь не достаточно. Тем более он нарушил постановление суда о домашнем аресте. Пускай и непреднамеренно, но нарушил, а это уже повод усомниться в честности всех остальных его поступков. Когда приходит очередь давать показания Ландау, Лест не удерживается, поворачивает голову к отцу. Тот хмурится, видимо, только сейчас до него дошло, что вчера ночью его цепные псы не смогли ничего с ней сделать. Регламент заседания ограничивает Селестена, и если бы не он, то мужчина бы поднялся, подошел к отцу и спросил, доволен ли он теперь? Когда ни одна из его затей, по сути, не увенчалась успехом. Ни Джон, ни Ева не пострадали. И лишь Филиус погиб, но даже без его показаний они всё еще могут упечь Дорана за решетку. Лестен переводит взгляд на Еву, встречается с её глазами - всё внутри обрывается, когда она, не дрогнув ни одним мускулом, обвиняет себя в убийстве Монтегю. Зрачки Селестена расширяются - что она творит?! Пегг нападает на неё, больше не ограниченный ничем, еще немного и он буквально кончит от удовольствия, с которым закапывает Еву всё глубже и глубже в могилу. Лест едва сдерживает порыв выступить с заявлением, осознавая, что своей выходкой всё лишь усложнит. Ничего, вот уже звучит стук молотка судьи, Рид подходит к Еве, что ожидаемо, но на  обратном пути его перехватывает Селестен.
- Пойдём пошепчемся, - Одли бросает короткий, откровенно хмурый взгляд на Еву, затем возвращается к Риду, - У меня есть, что сказать.
Эллиот, будто догадавшись о подоплеке будущего разговора, усмехается, но идет на выход из зала, в коридоре заворачивает в укромный угол, скрещивает руки на груди: - Что ты хотел?
- Оставь в покое Еву, она их не убивала. Ни Монтегю, ни того второго.
- А кто тогда их убил? - новая усмешка на губах аврора, - Есть доказательства?
- Есть, - Селестен спокойно протягивает ему свою палочку, - Их убил я, защищая Османа и Ландау, можешь проверить.
Эллиот, казалось, вовсе не удивлен таким поворотом событий, но палочку принимает из его рук, задумчиво крутит в пальцах, затем прячет в кармане: - Верну через час. Ты был не при исполнении? - и Лест уже понимает, к чему тот клонит. Когда убивают ради защиты, всё происходит не так, как если убийство происходит ради убийства. Селестен одному снёс голову, другого мучал Пыткой, а это едва ли подходит под понятие "оборона". Одли молча протягивает бывшему коллеге свой значок, тот лишь качает головой, открытой ладонью толкая его руку обратно. - Я как никто другой заинтересован в том, чтобы твой отец... - он осекается, понимая сюр произнесенной фразы, - Доран сел. Тогда с моего брата снимут все обвинения. Поэтому придержи свой значок у себя, тебе он еще пригодится. И еще, - Эллиот делает шаг к Селестену, - Осман жив. Пегг не оговорился - там было четыре трупа, понял? Филиус в Мунго под круглосуточной охраной, и никто, даже болотная вша не должна знать об этом. Он на несколько минут приходил в себя, на самом деле парень очень плох, но врачи делают всё, что могут. Он подтвердил нападение, пару раз назвав имя Одли.
Лест замирает, переваривая полученную информацию. Он напряженно смотрит в глаза Риду, прикидывая, не врет ли тот, но аргумент про брата является решающим. У него тоже слишком многое поставлено на кон. - Оставь в покое Еву, проверь мою палочку и получи подтверждение моих слов. Скажешь об этом Нотту? - на что Эллиот кивает: - К нему и шел.
- Значит, пойдём вместе, - Лестен оборачивается перед тем как уйти вместе с Ридом, видит Еву, её взгляд устремлен на него. Он медлит буквально секунду, задерживаясь на её лице, затем разворачивается и скрывается с Эллиотом за поворотом коридора.

Уильям Нотт по праву снискал славу самого холодного, самого уравновешенного судьи за всю историю существования Визенгамота. Но даже ему сейчас было нелегко - на скамье подсудимых старший аврор, а в его кабинете сейчас сидит его старший сын и с абсолютно беспристрастным, бесчувственным тоном вещает о том, что тот совершил преступлений на несколько пожизненных в Азкабане. Селестен понимал, что его слова - пшик без доказательств и без подтверждений, но каким надо быть отбитым идиотом, чтобы врать перед глазами и ушами суда, клеветать на собственного отца? Это как раз и было ключевым моментом, благодаря которому Нотт не перебил Леста ни разу, лишь периодически цеплялся указательным и большим пальцем за переносицу, видимо, в попытке уложить его слова в стройный хоровод обвинений. У них было мало времени. Слова Евы, её ложь во спасение вылезали сейчас им обоим боком, и пока они с Ридом шли сюда, мужчина экстренно соображал, что сказать и как оправдать её, избавив от обвинений в даче ложных показаний. Но потом он, остановившись перед дверям кабинета Уильяма, понял, что это - лучше, чем оказаться осужденной за убийство с особой жестокостью. Даже если это была защита. Даже если в состоянии аффекта. Это всё равно убийство, и Ева, как адвокат, не могла этого не понимать. Она защищала Селестена, опять, поступая так, как считала нужным, но это был его долг, его роль - быть её защитником, поэтому позволить ей вешать на себя все его грехи он просто не мог.
- Мистер Рид, палочка мистера Одли у вас? - Уильям откинулся на спинку кресла и поднял взгляд на стоявшего в дверях Эллиота. Тот кивнул. - Что ж, проверьте её, у вас десять минут до начала заседания.
Дверь за Ридом закрылась с тихим хлопком, Селестен же даже не обернулся. Он сидел напротив судьи, точно так же откинувшись на стуле, словно не боясь оказаться беззащитным перед цепким взглядом правосудия. - Вы понимаете, что конкретно мне сейчас рассказали? Нет, послушайте, я хочу точно знать, что ваш рассказ родился здесь и сейчас не под давлением обстоятельств, не из-за желания выгородить мисс Ландау или подвести под арест вашего отца.
- Да, - кивает Лест, - Я понимаю. И нет, никакого давления на меня совершено не было. Мне нет никакого смысла врать, мистер Нотт, я лишь хочу, чтобы виновные были наказаны, а невиновные - нет. Всё как обычно, всё, как меня учили здесь, в аврорате.
- Вашего отца здесь тоже учили, - Нотт не удерживается от кривой усмешки, которая быстро спадает на нет, -  У вас нет доказательств, что на мисс Ландау было совершенно несколько покушений по указке Дорана Одли?
- Прямых - нет. Есть только слова Филиуса Османа, которые он пока не может подтвердить из-за тяжелого состояния. Однако, заключение под стражу Дорана может стать ключевым событием в его деле - многие его просто бояться, и если его карающая рука лишится такой власти, то люди начнут говорить.
- Например? - Нотт подался вперед, опираясь локтями на стол. - Это тоже - голословно. Если, то. А если - нет?
- Например около четырех лет назад при задержании мистера Скаррса был использован артефакт, - Лест выпрямляется, кладет руку на стол судьи, - Этот артефакт потом станет предметом обвинений Джона Доу, вы помните? Он окажется непричастен к его похищению, однако в тот день, на верфи, Доран использовал его против своей дочери, Генриетты Одли..
- И ваше сестры..
- Да, - Одли усмехается, - Как видите, нам всем не особо повезло с отцом. Так вот, обвинительный процесс вели не Вы, но обратитесь к архивам -  вы увидите, что защиту Скаррса вела мисс Ландау, которая потом доказала наличие давления, под которым и были выбиты показания мистера Скаррса. Он по ложному обвинению провел почти год в Азкабане. Ландау смогла его вытащить оттуда, чем заранее подписала себе приговор от Дорана Одли.
- Вам не кажется, что это уже слишком? Звучит как настоящая теория заговора, в центре которой ваш отец, - Нотт поднимается на ноги, закладывая руки за спину, проходит к окну, погода за которым - искусная иллюзия - тут же меняется на дождливую. Селест медленно выдыхает: - Это действительно так. Но, боюсь, с главный действующим лицом Вы немного ошиблись. Маркус Скаррс был его целью. Все остальные просто попались ему под руку.
Нотт с удивлением оборачивается на Одли: - Вот даже как? - и Лест кивает. Пришла пора раскрыть все карты, рассказать всю историю полностью, теперь им совсем нечего терять. Когда возвращается Рид и подходит к столу, чтобы отдать Селестену его палочку, а Уильяму передать наспех сделанный отчет, на нём уже лежит значок Леста. - Я думаю, это меньшее, что я мог бы сделать для вас, - Уильям прячет значок в выдвижной ящик стола, закрывает его коротким заклинанием и выпрямляется. - Обвинений в отношении мисс Ландау выдвинуто не будет, но вы, мистер Одли, лишаетесь права занимать должность аврора с сегодняшнего дня. Завтра подойдите в отдел кадров, сдайте обмундирование. И, Рид, проконтролируйте, чтобы мистер Одли не общался с... мистером Дораном Одли.
Когда они оба выходят в коридор, Рид, цепляясь за его локоть, останавливает Селестена. - Что ты ему сказал? - шепчет он, - Правду, - пожимает плечами Лест. Боги, как приятно, оказывается, избавиться от всей этой ноши, признаться всем и самому себе - они в опасности, Доран Одли - главный злодей в этой сказке, и пусть они не могут это доказать, но они могут рассказать об этом.

Он наблюдает за вынесением приговора со стороны. Видит, как стоически принимает это Доран, что буквально испепелял взглядом судью, Еву, Джона, Маркуса... его он нашел в самый последний момент, когда авроры, призванные его конвоировать, уже уводили его из зала. Селестен не отвел взгляд, потому что в его голове звучало обнадеживающее: домашний арест. Это не пожизненное в Азкабане, откуда он точно никого не достанет, но... уже что-то. Машина была запущена, и если верить Нотту, а у Селестена не было причин ему не верить, всё скоро встанет на свои места.
- Пойдём домой, -  с улыбкой, касаясь её плеча в мимолетном, скупом, но таком нежном жесте, Лест игнорирует её вопросы, понимает, что устал, смертельно устал. Он хочет хоть день пожить как нормальный человек, мужчина, который накануне сделал своей девушке предложение. Если уж на то пошло, то они даже дату свадьбы не назначили.

Лест прислушивается к праздным разговорам, наполнившим, наконец, этот многострадальный дом. Еще кое-где виднеются намеки на его бурное прошлое, но если не приглядываться, о ночной бойне больше ничего и не напоминает. Стук столовых приборов, звон посуды - он видит, как Генри раскладывает салфетки, как Джон о чём-то со смехом рассказывает Френсис. Он видит Еву, такую домашнюю, что сердце моментально сжимается в ласковой истоме. Его жена, пусть и будущая, его любовь, его смысл жить дальше. Смысл бороться с собой и побеждать. Селестен принимает от неё бокал и тут же делает маленький глоток. - А ты точно хочешь сознаться в этом грехе, моя дорогая? - он смеется, хоть и понимает, что она права. Нет смысла скрывать такое счастье от всех.
Эта суета вокруг становится привычной. Селестен помнил те благословенные времена, когда в его доме было точно так же, мать что-то готовила, Генриетта помогала, а все остальные им настойчиво мешали. Тогда Лест был совсем юн и многого не понимал, не ценил эти моменты, но ему было простительно, он ведь не знал, что совсем скоро и они закончатся, и Рождество или любой другой праздник станут просто обычными днями. Теперь же он видел, какой может быть семья, пускай и не его родная, но принявшая его без каких-либо "но". Он видел, как счастлива здесь Генри, с какой нежность и теплотой на неё смотрит Ольга, Френ... она это заслужила как никто другой.
- Давай ты не будешь меня оскорблять, Доу, - смеется Одли, подходя ближе и успевая поймать его последнюю фразу, брошенную Еве, - Миссис Скаррс права, - мужчина аккуратно перехватывает блюда из рук Ландау, ставит его обратно на стол, а затем касается её щеки, убирая мягкие рыжие прядки за ушко, - Это определенно сделал счастливчик, и этот счастливчик - я, - Селестен медленно наклоняется к девушке и целует её, упоительно, нежно, сладко, не стесняясь больше выражать свои чувства и открываться другим. Вокруг - радостные возгласы, смех, а Лест только и видит перед собой немного удивленные глаза Евы. - Я люблю тебя, ты же знаешь? - шепчет он в её губы. - Ева Ландау, ты выйдешь за меня замуж?