Семейный ужин, что начинался как часть праздника по поводу заключения Дорана под домашний арест, продолжился в том же ключе, но уже не как праздник. И хоть состояние, настроение Селестена изначально расценивалось как спокойное, даже благодушное, он успел принять поздравления, взгляд Джона, полный не то сострадания, не то радости, потом же всё пошло по пизде. Мужчина обнимал Еву, чувствовал тепло её тела, податливость, с которой она льнула, больше не боясь выдать своих чувств, раскрыть тайну их отношений, думал о том, почему не сделал это раньше, почему не сделал это тогда, когда в их жизнях было всё спокойно и предсказуемо? Неужели он смог измениться только лишь под действием такого весомого аргумента как смерть? Он почти каждый день  ходил по краю, мог погибнуть сотню раз, но когда невидимая, но осязаемая угроза нависла над теми, кто был ему так дорог, в нём будто бы что-то переключилось. Лест, наконец, понял, что жизнь чрезвычайно короткая штука, она может оборваться и тогда всё, что тебе останется - бесконечное сожаление о несделанном, несказанном. Он ведь любил Еву всегда, и хотел быть с ней до конца своих дней, знал, что хотел этого с самого начала их отношений, еще в Хогвартсе, но его принципиальность, несговорчивость и, местами, даже упрямость осла не давали ему раскрыть свою любовь настолько, чтобы поделиться ею с миром. Он был аврором до мозга костей, любил свою работу, уважал её, а, что еще более печально, верил, безропотно, бесстрашно верил тем, кому, как оказалось, верить не стоит. Отец был для него всем, как и для Генриетты, но сегодня он подписал ему смертный приговор и даже не моргнул глазом. Сегодня он лишился права называть его отцом, а себя - аврором. Зато вместо этого он обрел гораздо более ценное - он - будущий муж, а Ева - его без пяти минут жена, и если верить её словам, то до этого шага в пропасть может быть всего-то двадцать четыре часа.
Весь вечер он то и дело не выпускал Еву из поля своего зрения. Мимолетным прикосновением, взглядом он постоянно возвращался к ней, терзаемый противоречивыми чувствами. Джон лишь обрел смелость высказать то, что как раз крутилось у него в голове с того самого момента, как он поговорил с Ноттом. Ничего не кончено, всё только начинается и, возможно, возымеет такие обороты, что все их предыдущие неприятности покажутся детским лепетом. Лест боится только одного - потерять Еву, и это чувство отражено у каждого на дне глаз: Маркус боялся за семью, Джон боялся за Френ, Генри... совершенно скотская фраза Реймонда окончательно выбила ее из себя, а она ведь и так держалась на честном слове. Селестен полоснул взглядом по брату Маркуса, поджав губы уставился на Генри. Та же сидела и смотрела прямо, ничего не видящими глазами, уже заметно размытые за влажной пленой. Селестен понимал, что она чувствует, он тоже отчасти это ощущал - он здесь лишний как ни крути. Да, Ольга была радушна к нему, понимая, что Селестен на их стороне, что тоже рискует своей шкурой, в попытке защитить, уберечь... Но они были плодами того человека, что причинил им столько боли, принес столько горя. Кровью, костями, жизнями - Дорана Одли. Лест чувствовал это невесомой взвесью в воздухе, и когда слова Реймонда вдруг обрели тело, эта взвесь будто осела на все поверхности, до которых только смогла дотянуться. Они все знали, что Реймонд был прав, как был прав Джон минутами ранее. Просто все выбрали другой путь, может быть, это был путь прощения или путь принятия. Но так или иначе Селестен очень захотел защитить сестру, пусть даже выставив себя полным идиотом. Она не была виновата в том, что родилась в семье полоумного аврора Дорана Одли, она не была виновата в том, что влюбилась, что в итоге едва не умерла, думая, что разрушила жизни всех этих людей. Она отдала часть себя, навсегда потеряла её в коридорах больницы Мунго. Она не достойна такого отношения, нет, не достойна. Селестен напрягается, понимая, что его ладони сжимаются в кулаки, что единственное желание сейчас - встать и попросить Реймонда повторить, что он сказал. Но, кажется, Лест опоздал - за Генри вступился Маркус, и, наверное, это было самым правильным исходом. Он был ближе к ней во всех смыслах этого слова. Селестен встречается взглядом с Евой и кивает ей - конечно, он поговорит, но что тут скажешь? Генриетта не глупая, сама всё понимает.
Идея Ландау про чай нашла отклик у женской половины стола и заодно их порядком отвлекла от накалившейся обстановки. Лест смотрел на спину Евы, на её хрупкое, укутанное в большой свитер тело, и думал, за какие такие заслуги ему преподнесли такой подарок? Не зря говорят, что чтобы что-то приобрести, надо что-то отдать. И за Еву он отдал бы всё.
- Тетта, ну как ты? - когда чай был уже допит, когда Маркус вернулся с улицы изрядно помятый, Лест поймал Генриетту под локоть и отвел в сторонку. Та , старательно пряча глаза, покачала головой. - Нормально, Лест, - но по её голосу он слышал, что нет, не нормально, совсем не нормально. - Маркус любит тебя, ты же знаешь, Ольга, Френ, Джон, все.... - Селестен замолчал, потому что в это же мгновение Генриетта подняла на него строгий, полный слёз взгляд, - Любят. Я знаю. Но порой любовь и прощение - это две разные вещи. Можно любить человека, но никогда не простить то, что он сделал. Ой, Лестен, правда, ступай, я... я справлюсь. Это мой крест, мой грех, - её ладонь легла на его плечо, слегка сжала и оттолкнула, - Ступай, жених, - губы Генриетты сложились в подобие улыбки, она сделала пару шагов назад и помахала рукой. Его маленькая сестренка, его сильная, такая взрослая маленькая сестра.

Мысли о свадьбе, наконец, стали более менее материализовываться. В принципе, Ева озвучила то, о чём он думал сам. Смысла откладывать торжество не было, тем более что погода в Англии в марте могла быть даже лучше, чем, скажем, в июне. - Я с тобой полностью согласен, - улыбается он, подавая ей руку и попутно понимая, как же сильно он устал. День был долгим, день был... сложным. А предыдущую ночь они оба практически не спали. Воспоминания сами собой всплыли перед его глазами, мужчина притянул к себе Еву, наклонился и коснулся её шеи губами, оставляя влажный след. Но Ландау была бы не Ландау, если бы не испортила момент своими вопросами. Лест планировал с ней это обсудить, но, пожалуй, не сейчас.
- Я рассказал ему правду. - склоняя голову в сторону касания её ладони, он на мгновение прикрыл глаза и выдохнул, - Начиная с того, зачем Дорану потребовалась голова Маркуса. Рассказал про события той ночи, когда арестовали Скаррса... про артефакт на руке Генри, про давление, под которым выбили показания Маркуса... - Лест перехватил руку Евы, попятился и вместе с ней присел на диван. Его рассказ не был длинным, он постарался лишь резюмировать то, что расплылось в кабинете Уильяма Нотта на добрых двадцать минут. - Нотт - хороший судья, правильный. Ему плевать на авторитет Дорана, на его угрозы. Но он был прав, у нас не было доказательств, кроме... слов Османа, который остался жив. Рид мне сказал это в перерыве, ему хватило ума понять, что о таком лучше не распространяться. Филиус приходил в себя на несколько минут, сказал, что на него напали наёмники Дорана, что ты его защищала, потом он снова впал в кому, но... его слова позволили снять с тебя обвинение в преднамеренном убийстве, Ева. Ну и остальные два трупа - тоже с тебя сняли, - он слабо улыбнулся, но видя в миг посеревший взгляд девушки, выдохнул, - Ева, это было опрометчиво с твоей стороны. О чём ты думала, вешая их на себя? Я одному снёс голову, другого мучал до смерти Пыткой, это разве похоже на самооборону? Ты хороший адвокат и ты понимаешь, что нет. Тебя лишили бы лицензии навсегда, а еще бы поместили в Азкабан на пару лет точно, если не на всю жизнь. Я же отделался лишь малой кровью, своим значком и правом занимать эту должность... бессрочно.