Настоящее дыхание зимы. Генриетта часто задумывалась, а что это такое? В её родном Лондоне зима бывала разной, и дождливой, и серой, и хмурой, и снежной, но чаще всего стоило выйти на улицу, как сразу понимаешь – перед тобой не зима, нет, даже не её ущербное воплощение. Продолжение ноября – в лучшем случае. Нельзя сказать, что Генри с каким-то трепетом относилась ко всей этой снежной атрибутике, но порой ловила себя на мысли, что скучает по ощущению морозца на щеках, по влажным каплям на открытой коже от растаявших снежинок, по возможности загрести ладонью снег со ступенек дома и слепить настоящий, круглый, аккуратный снежок. Так было в детстве, когда она училась в Хогвартсе, когда приезжала на каникулы домой, а потом, после выпуска, этого почему-то не стало. Лондон не изменил свою широту и долготу, мир не погряз в заговорах о глобальном потеплении, но, наверное, причина была в том, что Генриетта просто выросла и перестала замечать волшебство зимы, её дыхание. Маркус вернул ей эту возможность, сделал настоящий подарок в виде этих нескольких дней посреди заснеженного леса, укрытых белым шапками гор, в доме, где не было больше ни грусти, ни тревог; днем лилась лишь музыка, их тихий смех, по ночам же звуки становились глубже и ярче, Генриетта, будто позабыв из-за череды проблем о том, какой она могла бы быть, возрождала в себе ту, что вновь утопала в его объятиях, дарила чувственные поцелуи, возвращала ему ту нежность, что получала в ответ сама. Бесконечная карусель счастья, от неё кружилась голова, но останавливаться не хотелось. Будь её воля, она бы заставила время замереть в этих мгновениях, помножила бы их на миллионы, миллиарды лет, и проживала их снова и снова, видя его улыбку, его счастье в глазах, чувствуя его руки на своем теле, его жаркую близость. Я люблю тебя, - говорила она ему каждое утро, каждый час, просто потому что это было единственное важное в ней сейчас, единственное, что наполняло её душу и тело. Маркус, сам того не подозревая, стал для неё смыслом жить, открывать по утрам глаза и видеть, как он, еще сонный, тянется к ней, чтобы накрыть собой и подарить еще несколько минут блаженного покоя; улыбаться новому дню, потому что знаешь – он будет рядом, теперь и навсегда; вспоминать, что впереди их ждет еще очень и очень много хорошего, свадьба, дети, жизнь, целая жизнь на двоих! И он стал смыслом не думать о плохом, разорвать, наконец, этот порочный круг вины и сожалений, воспоминаний, в которых она вонзала себе нож в сердце раз за разом – лишь бы не чувствовать эту пустоту. Её больше не было, был Маркус, была наряженная ель, было горячее вино со специями, был целый дом, ЕЁ дом, ИХ убежище от целого мира. Я люблю тебя, - вновь шепчет она, когда последняя ночная звезда гаснет и загорается первая утренняя. Она так не хотела, чтобы эти заканчивались, но сон накрывает её, напоследок давая надежду – завтра канун Рождества, что может быть волшебнее?

Генриетта открывает глаза ближе к полудню, разнеженная, еще немного сонная, но с абсолютно чётким чувством того, что она выспалась. День обещал быть насыщенным: завтрак, прогулка по лесу, уютный вечер у камина или на террасе, закутавшись в плед и обняв ладонями кружку с горячим пряным вином. Такие планы ей были по душе. А еще ей было по душе разбудить Маркуса поцелуем, сначала кротким, нежным, вперемешку с улыбкой и тихим шепотом: «просыпайся, соня», но затем что-то вновь пошло не так, и в итоге они оба поднялись из постели и спустились вниз лишь ближе к двум часам дня. Погода за окном оказалась совсем не радостной: снежные тучи объяли небо от горизонта до горизонта во все видимые стороны, ветер и мелкий снег вот-вот грозились объединить усилия и стать самой настоящей метелью. В такие дни особенно приятно сидеть дома, и это оказалось даже лучше, чем запланированная прогулка – сидеть перед окном и смотреть на то, как снежные вихри закручивают спирали вокруг толстых стволов сосен, как заметают дорожки, образуя на их месте сначала маленькие сугробы, а затем всё выше и выше, и при этом внутри твоего логова так тепло и уютно, бревна трещат в камине, из проигрывателя льётся какая-то мелодия, которую почти не слышно за неспешным разговором. Они наконец-то имеют возможность обсудить их свадьбу, отбросив все мысли о том, что их будущее еще не предрешено, что её отец всё еще на свободе, а значит – жди удара.
- Знаешь, - произносит Генриетта, набрасывая на свои ноги плед. Она сидела на диване, что они вдвоем развернули к окну, чтобы иметь возможность наслаждаться буйством стихии за стеклом. – Мне кажется, после всего того, что с нами случилось, нам просто необходим праздник, всем нам, - девушка наклоняется в сторону – на полу стоит бокал с рубинного цвета вином. Ей хорошо сейчас, ей просто прекрасно, мысль о предстоящей сказке кружит голову получше любого алкоголя. Видит Мерлин, она еще никогда не рассуждала на эту тему насколько серьезно. Как и все девочки когда-то рисовала в своей фантазии какие-то картинки, но теперь, когда пришла пора реализовывать это, проживать от и до, Одли потерялась. Она не знала, чего хотела: не знала, какое платье хочет, какие туфли, не знала, каким будет их праздничный торт, где будет проходить церемония. Она просто хотела сделать это, наконец, сменить фамилию на его и быть абсолютно счастливой. Когда-то целую вечность назад она уже меняла свою жизнь, но то было будто во сне, второпях. Будто не она ставила подпись на всех бумагах, не она произносила «да» перед лицом чиновника в Министерстве. Не она покупала первое попавшееся платье, не она подкрашивала губы, чтобы выглядеть более цветущей, более радостной. Это была не её жизнь – сейчас, вот именно сейчас всё чувствовалось по-другому, волнительнее, счастливее, нужнее. Она изначально должна была быть только его, но судьба распорядилась иначе. Что ж, от судьбы всё равно не убежишь, и сейчас это было даже на руку им обоим. – Отметим это узким кругом, как обычно, - Генриетта сделала небольшой глоток и тихо рассмеялась, - Но по сути всё равно придут все.
Краем глаза она вдруг замечает какое-то движение за окном – настоящее чудо разглядеть что-то в бесконечных бегущих строках из снежных волокон, но чем больше она приглядывалась, тем чётче понимала, к ним летит сова. – Письмо? Разве кто-то знает, где мы? – в груди что-то неприятно шевельнулось. Они убежали от всех, от реальности, но она их догнала, сделав последний выпад, и раз так, то… ничем хорошим это не закончится. Стараясь не впадать заранее в панику, отгоняя от себя тревогу и какой-то неприятный трепет, девушка поднялась на ноги и прошла к входной двери. Сова летела рваными отрезками, постоянно борясь со встречным ветром, и когда Генриетта открыла дверь, впуская снег и холод, птица буквально рухнула на пол. – Бедолага, - Генри наклонилась к ней, погладила крыло, - Что же тебя заставило найти нас в такую непогоду?... Маркус, милый, поможешь мне?
Одли аккуратно вынула письмо из её клюва, отряхнула от капель, оглядела. – Тиберий, - прошептала она, с замиранием сердца срывая печать. Она еще не прочитала его послание, не разобрала косой, просто ужасный почерк, но уже понимала, что там будет написано. Её глаза скользили по строкам, постепенно наливая слезами. Дрожащей рукой она аккуратно расправила сгиб, перечитала вновь. Всего три предложения, три строчки.
«Мама умерла сегодня ночью. Похороны завтра. Пожалуйста, приезжай»
- Маркус… ох, Маркус, - на выдохе её накрывает такая боль, что она больше не может стоять. Порывисто прислоняясь к стене, Генри сползает по ней вниз, задыхаясь от слез, - Моя мама… моя… мама, она… умерла, Маркус, Господи, её больше нет.

Сияние этого мира постепенно сошло на нет. Пространство вокруг сначала заволокло чем-то мутным, затем и вовсе- чёрным. Боль, как же давно мы с тобой не виделись, не общались, проходи, располагайся... будь как дома. Генриетта знала эту гостью, когда-то давно, целую вечность назад, они вместе с ней проживали "лучшие" два года её жизни. Боль утраты, боль сожалений. Говорят, никогда не надо жалеть мертвых, лучше жалеть живых, но вот она - жива, издает звуки, содрогается от плача, значит жива, но почему тогда внутри сквозит могильным холодом? Почему в голове так отчаянно пусто и нет ничего кроме одной лишь фразы "она умерла". Кажется, она повторяется тысячу раз, пульсирует в ней, растекается по венам. Её мама, мамочка - её больше нет. Тебе всегда кажется, что у тебя есть еще время: сказать, встретится, обнять, а потом будто кто-то сильной рукой изымает этого человека из твоей жизни, и остаешься один на один с пустотой, тенью. Некого больше обнимать, не к кому приходить. Генриетта так много не успела! Но она ведь... и не пыталась? Зная, что мать лежит, сломленная болезнью, она только раз приходила к ней, но и тот оказался неудачным - столкнувшись с Дораном она была вынуждена уйти. Потом были письма, бесконечные, скрытные письма к Тиберию, но даже их приходилось защищать заклинанием, чтобы никто кроме нужного адреса их не смог прочитать. "Как она? - Всё еще держится. Как она? - Ей лучше, не поверишь, я так рад!". Ей было лучше. Еще пару недель назад она была почти в порядке - Тиберий писал о заметных продвижениях в её самочувствии, о том, с какой теплой улыбкой она расспрашивала его о ней, о свадьбе.. она хотела быть там. И Генри даже подумать не могла, что однажды она столкнется с фактом - её там не будет. Её в принципе нет.
Её трясло от рыданий. Прижимаясь к Маркусу, как с спасательному кругу, она цеплялась за его плечи холодными пальцами, осушая слёзы в изгибе его шеи. Генри не слышала, что он говорил, да это было и неважно, его голос исчезал в недрах той пустоты, что разрасталась в ней со скоростью гоночного болида. Так искристая реальность, вся красота, всё спокойствие исчезали, все счастливые дни теперь казались просто сном, а теперь она проснулась и увидела, что вокруг - одни руины, горящая земля, пепел. Ливия умерла и забрала с собой большую часть её души. Как дальше жить, Генри не понимала, но точно знала, что больше никогда ничего не будет по-прежнему. Судьба иронично сначала у неё отца, и хоть он до сих пор был жив, топтал ботинками эту землю, лично для неё он был мертв. И единственное светлое пятно, мама, её маяк, якорь, детство последовало вслед за ним, только теперь окончательно и бесповоротно. Несправедливо. Тот, кто должен был исчезнуть с лица этой земли, теперь будет ходить поверх, там где упокоиться Лив.

Она не помнила, как они собрали вещи, как наспех закрыли двери, как появились на пороге дома у озера. Наблюдая за собой будто со стороны, она видела, как чьи-то руки обнимают её, гладят по голове, шепча слова соболезнований. Френ. Джон. Ольга. Одли видела их лица, но не понимала, кто они, зачем они, почему. В ней словно выключили свет, Генри брела в темноте, натыкаясь на острые углы. Вот она заходит в комнату, вот кладет вещи, переодевается. Вот - она уже обнаруживает себя в гостиной, сидящей в кресле и сверлящей пол перед своими ногами. Маркус рядом, она слышит его и осторожные речи Джона, и она знает, что она должна собраться, должна включить свет внутри себя обратно, но не может этого сделать. Часы остановились, останавливая время. Всё это нереально, всего этого просто не может быть. Дрожащей ладонью она прикрывает глаза и выдыхает, медленно, протяжно - слёз больше не было, они остались там, в горах, в мокрой футболке Маркуса, в точках-следах на паркете. И одна единственная фраза Джона своей правдивостью, правильностью и жестокостью будит Генриетту от морока сна. Генри отнимает ладонь от лица и смотрит на Маркуса, что опустившись перед ней вкрадчиво, аккуратно просил выпить чай и поспать. Девушка отрицательно качает головой, приоткрывает рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, но не может, связки просто её не слушаются. Он убьет тебя. Господи, она просто не переживет еще и этого. Маркус - единственное, что у неё осталось в этом мире. Если с ним что-нибудь случится... она пойдёт за ним. Она не станет жить эту жизнь, в которой не будет его. Мерлин всемогущий, пожалуйста...
- Пожалуйста, - хрипло, отчаянно, сначала тихо, но потом громче: - Пожалуйста, прекратите! - стиснув пальцами подлокотник, она встает, - Пожалуйста, прошу вас, хватит ссориться!
Её губы вновь дрогнули, слезы удушливой волной сжали горло - Генри почувствовала, как горячие ручейки скользнули вниз по щекам. Доу был прав, Френ была права, Маркус - тоже. Все они были правы - не было одного верного решения. Но была смерть. Она отнимала из её жизни по кусочку, по фрагменту, и совсем скоро там, где билось её сердце, не останется ровным счётом ничего.
- Мне не нужен чай, - поломанным голосом проговорила Генри медленно, настырно, - Мне не нужно сонное зелье - я не хочу спать! - она медленно обвела взглядом Френ и Маркуса, затем повернулась к Джону, - Мы пойдём на похороны мамы вместе. Если чему-то суждено случиться, то оно случиться, завтра, послезавтра или через год.
Одли медленно направилась к окну, подойдя к нему, прислонилась горящим лбом к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Ей казалось, что она мерзнет, и, обняв себя за плечи, она потерла ладонями руки, смяла ткань чёрного платья, сжала до побеления костяшек. Доран - монстр, но даже он не осмелится тронуть их в день похорон. Нет, он... он просто не сможет.
- Мы всеми будем там и сможем защитить Маркуса, если... Если понадобится. Он не был с ней знаком, так пусть хоть... простится.
Доу напряженно выдохнул и опустился на диван, сжав голову руками. Он тоже горевал. Ливия была ему дорога, как друг, как жена близкого товарища. Он знал, что ей порой бывает не сладко, но она была одним из самых жизнерадостных людей, поэтому никогда не отчаивалась. В конечном счете, она родила четверых прекрасных людей, дала им жизнь, воспитание, любовь... Джон покосился на сгорбленную спину Генри и поджал губы - её любовь досталась всем, но Генриетте почему-то меньше всего. Но, посмотрите на неё сейчас, кажется, даже несмотря на это Генриетта винит себя в её смерти. Знает, что была всеми брошена, покинута, отвергнута, и всё равно винит.
- Генри, я... - начал детектив и осекся, почувствовав, а затем и увидев, как ладошка жены сжимается на его локте. Не взболтни ничего лишнего - вот что это означало. - Хорошо, ты права. Маркус прав. Мы должны пойти туда всеми вместе.
- Селестен, Оливер... они знают? - тихо подала Генри голос, он звучал чуть резче лишь потому, что отражался от стекла.
- Селестен знает, да. Он придёт завтра к похоронам. Ему... тоже нужно свыкнуться с этой мыслью. Оливер же... я не знаю. Тиб сказал, что отправил сову по последнему месту его пребывания, но получил ли он её, я не знаю.

Сколько бы она не старалась найти в себе внутреннюю опору пережить это, не могла. Зияющая чернотой пустота заполонила всю её душу, забралась в каждый уголок её тела. Оно виделось ею пустой оболочкой, скорлупой - только неаккуратно тронь и она пойдёт трещинами. Генриетта знала, что в мире остаётся еще очень много вещей, о которых она должна была думать, переживать, пытаться преодолеть, но всё равно не могла побороть свою тоску. Она не винили себя в смерти матери, всё было еще хуже - она винила себя в том, что её не было рядом. Слишком долго, непозволительно далеко. Иной раз она малодушно и вовсе забывала о том, что где-то там её ждёт мама, нуждается в ней. И вот именно это мучало ей сейчас с такой силой, что скручивала её до хруста в костях. Больно, невосполнимо, мучительно больно знать, что ты была плохой дочерью, никудышным человеком, который среди своих собственных проблем не заметил чужой беды.  Так откуда же взять силы простить себя? Откуда взять силы дышать, мыслить, передвигать ногами?
Маркус.
Его плечо было рядом, всегда. Он держал её за руку, бережно утягивая за собой, он обнимал её так, что сердце обретало хотя бы на секунду покой. Генриетта не могла опереться на себя, но могла опереться на него и была безумно за это ему благодарна. Маркус вновь рисковал своей жизнью, полностью наплевав на безопасность, он не собирался отпускать её одну, и будь Генриетта более собраннее, она бы ему запретила ходить туда. Доран, там будет Доран - смерть с косой, которой только дай волю, дай чуть больше свободы и она истребит всё то, что так жаждала уничтожить. Но Скаррс решил всё сам, пропустил мимо ушей слова Джона, заручившись поддержкой Одли, а она ведь даже не думала о том, что с ним что-то может произойти. Молния не ударяет в одно место дважды, на одних похоронах не случаются еще одни. Двум смертям не бывать, а одной... не миновать, так, кажется? Генриетта только в это и верила, когда ложилась в постель, прижималась к Маркусу всем телом и мысленно молилась богам, чтобы они уберегли его, единственного человека, который у неё остался, единственного, кто держал её здесь. Без него не будет ни жизни, ни смерти - без него будет пустота, и она не повременит в неё зайти.

Генриетта больше не плакала - просто не могла. Бессонная ночь и серое утро вычерпали из неё все силы, а впереди её ждало новое испытание. Одно дело смириться с потерей, другое - увидеть, как она становится невозвратной. Одно дело знать, что человека больше нет, другое - видеть, как его больше никогда и не будет. Точка невозврата, горизонт, пройдя который ты никогда не вернешься к себе прежнему. Что-то обязательно в тебе умрет и останется гнить в земле, но вот вопрос - сможешь ли без этого жить дальше? Ей придётся. У неё оставался Маркус, семья, дом, да вся жизнь, распланированная и желанная, о которой они так упоительно размышляли всего день назад. День, целый день! А сколько всего изменилось за двадцать четыре часа. То счастливое время казалось далеким прошлым, отодвинутым на задний план, хотя когда-то оно и смотрелось едва ли не единственной существующей реальностью.
Комната погрязла в тишине, да и о чём говорить, когда всё самое главное было сказано без слов. Генриетта кое-как поднялась с постели и оставила Скаррса одного. Ей нужно было немного переключиться и освежить себя, раз сон, а вернее - его отсутствие, всё только усугубило. Она старалась не смотреть на себя в зеркало, каким-то десятым чувством припоминая, что это плохая примета. Да и в принципе - что она могла там увидеть? Бледную тень себя, с огромными синими мешками под глаза и потухшим взглядом? Какая разница, никому, а ей уж точно, не было до этого никакого дела. Девушка вышла из душа спустя пару минут, высушила волосы взмахом волшебной палочки, которая как и своя хозяйка была немного инертна, непослушна в её руках. Она тонко чувствовала эмоции Генри, а потому тоже успела зарыться в ил скорби. Генриетта не торопилась и не злилась на подобные фокусы - всем в этом мире порой нужно просто отказаться жить, позволить себе прочувствовать боль до самого дна, чтобы потом суметь от него оттолкнуться. Чёрное строгое платье, черное пальто и чёрные лодочки, волосы туго собраны у основания шеи в узел. Генриетта слышит голоса внизу, понимает, что их слишком много, и она просто не готова видеть опять это соболезнование, это сожаление, но, наверное, теперь они станут постоянным спутниками её существования. Увидев Реймонда, Генри замирает на предпоследней ступеньке. Зачем он пришел? Она поджимает губы, но смотрит спокойно, без тени злости. Он тоже когда-то что-то разрушил в ней, но теперь, кажется, сожалел. Сказав ей однажды, что он не простил её, но работает над этим, Генриетта чувствовала, что готова вернуть ему сейчас его же слова. Она не простила ему его злость в её отношении, но обязательно простит. Не сегодня, не завтра. Но простит. - Спасибо, - она кивает ему, вкладывает руку в ладонь Маркуса и оборачивается. Она готова.

Она знала эти места, но сейчас это совершенно не помогало. Кладбище, когда-то совсем чужое, просто - точка на карте, стало теперь эпицентром всей её боли. Генри шла, крепко прижатая к Маркусу, с опущенной головой, со взглядом, устремленным вниз, на это месиво из снега и грязи, в котором утопаешь, вязнешь, и каждый твой шаг - пытка. Она думала о том, что теперь эта дорога - часть её судьбы. Ей приходить сюда, ей проживать эту боль снова и снова, и оставалось только надеяться на то, что со временем станет легче. Со временем, но не сейчас.
- Генри, - тихий голос Селестена. Одли поднимает на него взгляд и отчаянно, до боли прикусывает губу - только не плачь, только не теперь. Он прижимает её к себе, высокий, строгий, стойкий. Он напряжен, вытянут, словно струна, и Генри чувствует в нём ту же боль, что сидела в ней, наполняя её по горло. Но было в нём и что-то еще, легкая тень, на уровне ощущений, что это такое - не разобрать, но это что-то заставило Генриетту поспешно разжать свои объятия и с тревогой взглянуть на брата. Его глаза потемнели, поменяли цвет с голубого до синего. И можно было бы списать всё это на горечь утраты, но у неё почему-то не получалось.
- Ты в порядке? - тихо проговорила она, сжимая его плечи холодными ладонями. Мокрая ткань пальто неприятно липла к коже.
- В порядке, - выдавил он из себя и кивнул. - Ты тоже в порядке, - а затем, понизив голос, добавил: - Не провоцируй его, будь спокойна, что бы ни случилось. Он ждёт нашей ошибки, но мы её не допустим, поняла? Иначе она обойдётся нам слишком дорогой ценой.
Генриетта поняла, потому что почувствовала присутствие Дорана еще до того, как смогла его разглядеть в этой туманной, серой мгле. Его аура расходилась по местности чёрными струпьями, отравляла и без того удушающий, влажный воздух. И когда они подошли к вырытой могиле, когда Генри сжала руку Маркуса до боли, чтобы просто не упасть без чувств при виде открытого гроба, она в полной мере смогла оценить безумие отца, что перестал быть похожим на себя самого. Демон, дементор в человеческом обличии, что иссушает душу, забирая не только хорошее, но и плохое, вообще всё. Генриетта старается поскорее отвести от него взгляд, ищет глазами хотя бы кого-нибудь, какую-нибудь знакомую фигуру, но видит лишь четверых незнакомцев и священника за его спиной.
- Где Тиберий? - шепчет она растерянно, обращаясь не то к Скаррсу, не то к Селестену, что стоял теперь вместе с Евой совсем рядом. - И Оливер... почему они не пришли?
- Я не знаю, -  в голосе Леста читалась та же растерянность, - Где Тиб и Оливер? - чуть громче он спрашивает у отца, на что получает лишь смешок, да резко вздёрнутые плечи. - Понятия не имею, - Доран сунул руки в карманы и прошёлся вдоль могилы, - Может, не захотели проводить мать в последний путь? - он цинично оскалился - улыбнулся, поняла Генриетта, но эта его улыбка холодила кровь. - А может решили, что с них достаточно?! Тридцать лет, бок о бок - внушительный срок, чтобы надоесть..
- Что ты такое говоришь?! - Генри дернулась вперед, ведомая вспыхнувшим гневом, но рука Маркуса удержала её на месте. - Что ты сделал с ними?! Как ты мог?! В такой день...
- Я?! - Доран удивленно поднял руки в сдающемся жесте, - Да ничего такого, что ты, что ты, моя хорошая... Да и какой - такой день? Как по мне, обычный, - он рассмеялся, гулко, грубо, обернулся и пнул основание на котором стоял гроб, не сильно, но всё же. - Но хороший повод собрать вас всех вместе, да? Маркус, всё хотел спросить, как тебе живётся на этом свете? Всё ли устраивает? Азкабан не снится?! Поверь, он очень, - Доран произносил это с нескрываемым наслаждением, - очень по тебе скучает.

О, эта удушающая ярость. Селестен знал её, помнил на вкус и на цвет - яркий алый с металлическим привкусом, с нотками гнили и пепла. Он чувствовал её и раньше, но тогда она была всего-лишь отблеском подкинутой в воздух монеты, тенью решения - когда ты уже заранее знаешь, какую сторону, орел или решка, ты хотел бы увидеть на своей ладони. Ярость была цепкой, когтистой, царапала кожу до крови, не желая отпускать, но мягкие локоны Евы, её взгляд, голос, тонкие нежные руки каждый раз аккуратно вынимали Леста из объятий этой стервы. Он быстро приходил в себя, порой даже оставаясь незамеченным для других. Но Ева знала, видела в его глазах эту темноту, и Одли оставалось только молиться, чтобы эта чернь никогда не испугала её, не оттолкнула, не причинила ей вреда. То, что люди обычно называли праведным гневом, то, что помогало побеждать, делало тебя эффективным в борьбе со всякой нечистью, Селестен называл проклятием, что выжигало в нём всё человеческое, доброе, светлое, застилала глаза мороком. В эти мгновения не кровь текла по его жилам - яд, отравляющий его самого. Ева вытаскивала его, напоминала, что жизнь - вот она, течет между ними хрустально-чистой рекой, что любовь - в их сердцах, и нет там места ни злу, ни ненависти, но в тот самый день, когда Селестен получил роковое письмо, когда прочитал его и навсегда запомнил эти три строчки, что-то в нём разрушилось, окончательно и бесповоротно. Что-то, что называли человечностью. Для него перестала существовать Ева, её добро, её любовь - всё это ушло на второй или на пятый план. Лест замкнулся в себе и лишь плотно сжатые кулаки, да челюсти, что сводило от напряжения судорогой, заставляли его хоть как-то держать себя в руках.
Ему нужно было быть рядом с Генри. Он знал, что похороны - антураж для чего-то более страшного, чем смерть матери. Он знал, что стоит им прийти, всем вместе, их ждёт беда, чистая, кристаллизованная беда. Лест чувствовал, а потому крепче сжимал ладонь Евы, стараясь запомнить мягкость и тепло её кожи, идя за ней следом, сверлил её спину взглядом, и её огненно-рыжие пряди оставляли ожог на сетчатке, шрам. Лест знал, он был уверен, что сегодня останется в живых кто-то один: он сам или Доран. Он убьёт его, если тот не убьёт первым. Ему было не страшно, гораздо страшнее было осознавать, что кто-то еще может пострадать. Противно, что для Дорана даже смерть его жены ничего не значила, и было крайне интересно, он это подстроил? Или просто терпеливо дождался? Лест поднял на отца, вернее, на то, что от него осталось взгляд, и понял: это сделал он. Как? Да какая разница. По тому, насколько холодно, бездушно о относился к гробу Лив, не прощался с ней, не горевал, а наоборот - измывался, это явственно читалась. И его слова были лишь еще одним доказательством - ему плевать на смерть жены и матери его детей. Ему нужны они, все они, их муки, страдания, слёзы и ... смерть.
Лест ощутил, как ладошка Евы сжала его руку до резкой боли. Она боялась его? Или за него? Или всего вместе? Мужчина склонил голову к её плечу и тихо прошептал: - Не бойся, я с тобой, - но так ли сейчас это важно. Он с ней, но в нём - заведенный взрывной механизм, что вот-вот отсчитает последние секунды. Слова Дорана режут, полосуют его кожу, и он уверен - Генриетта сейчас тоже истекает кровью под этим натиском необоснованной, незаслуженной ненависти. Ладно, он - самый старший, осмелившийся пойти против, разочаровавший. Но Генри, почему? Что она сделала не так? Генриетта тоже об этом думала. Бесконечное "за что" каруселью крутилось у неё в голове. Она бы заплакала, если бы могла, она бы стала кричать, если бы горло не сжало болезненной судорогой. И лишь руки Маркуса на её плечах хоть как-то давали ей понять - она всё еще жива и всё это - реальность. Страшная, безумная, в которой муж пинает гроб собственной жены, отец брызжет ядом в собственных детей. Ей страшно, страх этот липкий, влажный, как и воздух вокруг, он тяжелым осадком ложится на её грудь, Генри становится тяжело дышать. Отпускать Скаррса не хотелось, но Ева была права. Безопасней для них оставаться в стороне. Хотя... безопаснее было бы, останься они дома. Глупая, глупая дура, корила сейчас себя Генриетта. Здесь они все в опасности, нависшей над их головами острием меча. И меч этот держал Доран.
Подойдя к Селестену, Генри аккуратно взяла его за руку - ей так было спокойнее, и судя по его уставшему взгляду - ему тоже. Они оба стояли перед гробом, знали, что должны попрощаться, но думали совершенно о другом - когда? Когда случится то, что расставит все точки в их долгой истории? Когда уже начнут сверкать заклинания, литься кровь? Генри смотрела на посеревшее лицо своей матери и с ужасом понимала - ей больше не больно, повезло. Лив умерла, избавилась от мучений, а их оставила страдать дальше. Смерть снимает с тебя всё, ответственность, мечты, муки совести. Те, кто остается наблюдать за этой смертью, перенимают это всё себе. Доран был прав ведь, когда сказал, что Генриетта с ней даже не простилась. Но не было сейчас в Генри страданий по этому поводу. Она ощущала, как с каждой секундой воздух вокруг них накалялся. И через пару минут, через целую вечность, наполненную сбивчивым речитативом пастыря, жизнь дошла до своей точки кипения.
Генриетта оборачивается на вскрик Маркуса. Она видит четверых, идущих от ворот, но те, кто стоял ближе, вовсе не сотрудники кладбища, не добрые соседи, а точно такие же преступники, как и Доран, не дали ей предпринять хоть что-то. Вспышки заклинаний опрокидывают девушку вниз, а Селестен стоит с поднятой волшебной палочкой, острие которой указывает на Дорана. Он убьет его. ОН УБЬЁТ ЕГО, - пульсирует в голове Генриетты одна единственная мысль. Она сама не знает, почему и как, но понимает, что этого допускать нельзя. Поднимаясь из снежной каши, скользя ладонями по грязи, оборачиваясь на Маркуса и Еву, которые всё никак не могли оттеснить нападавших и пробиться к ним, Генри прыжком сшибает Селестена. - Нам нужно спасти их! Еву, Маркуса! - кричит она в его лицо, неистово, окончательно обезумев от происходящего. Селестен рычит, брыкается, отпихивает сестру, что тщетно пытается встать - боль во всём теле всё еще пульсирует, делая его непослушным, и лишь разум остается ясным. - Какого черта ты наделала? - рявкает на неё Лест, когда Доран исчезает, а вслед за ним - все остальные. На кладбище остаются лишь Генри, Селестен и... труп священника. - Мы их найдём, слышишь? - шепчет Генри, покрепче сжимая древо палочки. - Чёрт, что он сказал?! Все должно закончится там же, где и началось?! Лест, нам надо на тот утёс, ты знаешь. где он? Твою мать, Лест! - настала и её очередь орать на него. Лест стоял не шелохнувшись, мокрый, грязный,  смотрел туда, где только что была Ева. - Я убью его, и даже не смей мне помешать! - его голос, звериный, нечеловеческий. Генри настырно берет его за руку и трансгрессирует к дому Маркуса. Ей плевать, кто, когда и как убьет. Ей важно спасти Маркуса и Еву.
- Патрик! - кричит Генри, стоило её ногам коснуться дорожки возле дома. Она бежит в дом, а там, будто уже зная, что-то произошло, наготове стоят Джон, Патрик и Рей. - Доран забрал с собой Маркуса и Еву, - она торопливо, сбивчиво пытается им всё рассказать. Сердце стучит у самого горла, её бьет адреналиновая дрожь. - Он сказал, что всё закончится там, где всё началось. Утёс. Где он?! Джон, ты знаешь? Патрик?! У нас нет времени!
Селестен останавливается позади сестры, наблюдая за всем происходящим будто со стороны. От прежнего Леста ничего не осталось. Он кипит, он брулит. Дотронься до него - сгоришь. Генри помешала ему сделать то, что он так хотел сделать. Теперь ему не помешает никто. И если он только посмеет что-нибудь сделать Еве, то Лест заставит его страдать. Долго, мучительно, до кровавых слез и пота.

Генриетта чувствует, как сквозь нее течет время. Жестокое, колючее, оно словно ветка с шипами вонзается в ее сердце, делает движение вперед, а затем тянется назад, распарывая ткани острыми шипами. Ей больно знать, что каждая секунда здесь равно секунде в опасности. Она старается не думать о том, как Маркусу там сейчас тяжело, может, страшно, может, больно, а может... Нет! Она успеет его спасти, по-другому и быть не может. Они достаточно настрадались , достаточно были порознь друг от друга, теперь их час, их жизнь - вместе, в счастье, в любви. Генри отчаянно хватается за мысль о свадьбе - они не успели принести друг другу клятвы. И пускай каждый их миг вместе это их исполнение, негласных, невысказанных, не у алтаря, а просто друг перед другом, пускай их свадьба - чистая формальность. Она хотела бы этого, хотела бы пройти по ковру из лепестков, держа под руку Джона, в красивом свадебном платье, с длинным шлейфом, с букетом роз в руках - к нему, стоящему в окружении братьев, и Генри была готова поклясться, что видит его улыбку и блестящий от предвкушения взгляд. Она была бы самой счастливой на свете... Только бы успеть. Только бы не опоздать.
-Джон?! Патрик?! - Генри срывается на них, требуя ответа. Куда они могли деться?! Где этот гребанный утёс?!
-Я... - видно, как Джон силился вспомнить, но никак не мог. Он хмурился, нервничая, было заметно, как в его голове вместо нужной информации - настоящая каша из страха, сожаления, злости. Он ведь предупреждал Скаррса, а тот не послушал. Да и Генри встала на его сторону. А теперь - вот, получите и распишитесь. - Я не помню, Генри, - рыкнул Доу в итоге, - Доран не упоминал конкретное место, просто говорил "утёс". Много ли утесов в Англии?! Да хренова гора!
-Джон, - одернула его миссис Доу. Она не плакала, но ее сотрясала мелкая дрожь. Зато Ольга буквально захлёбывалась в плаче. Реймонд стоял рядом с ней, гладил по плечам, ритмично, с силой, приговаривая, чтобы та успокоилась, потому что, вот увидишь, всё будет хорошо. Генри смотрела на них и понимала, что ее больше некому так успокоить. Не будет Маркуса, не будет никого. Пустота, черная дыра, ноль. Никто не обнимет ее, не шепнёт, что всё нормализуется. Потому что нечему будет нормализоваться. Не будет Маркуса, не будет и ее. Она знала, что исчезнет в тот же миг, раствориться в воздухе, да станет кем угодно, только не человеком, не Генриеттой Одли. Генри отвела взгляд от Ольги, потупив его в пол. Может, ей показалось, но в промелькнуших перед ее взором глазах было... Обвинение? Генри хорошо помнила слова Реймонда о том, что всё это из-за нее. Она до сих пор болела ими, не в силах пережить правду.
-Я вспомнил, - произнёс Патрик. - Я помню! Я могу перенести нас туда, - он первым внес хоть какое-то движение. Стрелки часов вновь начали бежать по циферблату, ветер за окном снова начал завывать сквозь щели. И лишь Генри была будто в вакууме. Она обернулась на Леста: -Давай руку, нужно торопиться, - но осеклась. Внезапное сравнение всплыло в ее голове и ужаснуло тут же: он был похож на бешеного зверя, ждущего, когда ему укажут направление, снимут цепь и скажут "ФАС". Напряжение в его плечах отразилось отчетливым рисунком вен на шее, что в этом свете показались Генри черными. Они спутанными, словно корни, линиями изрисовали его тело, поднимаясь к голове. Девушка сморгнула - это оказалось лишь видением, но...
-Джон, Реймонд, Генри, вы... - начал Лесть так холодно, так строго. - Нет, я могу перенести только троих помимо меня. Джон, Селестен, Генри и я. Реймонд останется на случай... На случай.

Генрие медленно выдохнула, прикрыла глаза, а когда открыла их, перед ней предстал морской пейзаж с одинокой фигурой впереди. Шелест моря, грохот его волн, разбивающихся о скалы и безумный крик - Скаррс мертв!
- Что?.. - севшим голосом Генриетта переспросила у моря, - Что он сказал? - она обернулась к Патрику, посмотрела на Джона, а те не выдержали, опустили глаза. Всего секунда, гребанная секунда разделила их жизни на "есть" и "нет", на "до" и "после".
- Нет, нет, нет, - повторяла она, скользя глазами от одного лица до другого, по пейзажу, замечая лежащую Еву, и кого-то поодаль, на камнях. Он, распластав руки в стороны, почти сливался с здешней чернотой породы, был недвижим, не дышал.
- Нет, нет, нет.. - ее глаза - огромные, полные отчаяния, неверия и боли. Девушка пятится  спиной от всей группы, от Патрика, что, поджав губы, все еще держал на прицеле Дорана. От Джона, что был бледнее мела, потому что теперь видел воочию, на что был способен его некогда друг. От Леста, что больше не был похож сам на себя. Потому что он безотрывно смотрел на Еву. На ее хрупкое , израненное тело, слышал ее крик, ее плачь. И этого было достаточно, чтобы взорвать в себе ту самую бомбу, уничтожить последнее, что его связывало с понятием "человек". Как раз он отправил в Дорана первое заклинание, которое потом осталось отбитым. Он полосовал воздух красными вспышками с такой интенсивностью, что всё вокруг казалось окрашенным алым закатом. Он наступал на Одли, оттесняя его от края утёса, на котором лежала Ева, за ним шел Джон, прикрывая его спину, но, сказать по-честному, он Селестену был не нужен. Он хотел, жаждал смерти Дорана от его рук. Он хотел замучить его до смерти, с таким же наслаждением, с которым он наверняка калечил Еву. Или убивал Маркуса. Лест хотел, чтобы он поплатился за все свои грехи. Да, сейчас для него он - Бог, дьявол, судья, всадник апокалипсиса! Он для Дорана - карающий меч, судейский молоток, гильотина. Потому что Еве больно, потому что его Ева, его нежная, маленькая девочка, лежит на камнях, истекая кровью, а Маркус, хороший человек, любимый человек его сестры и вовсе мертв.
- Сука, - сквозь зубы скрипит он нечеловеческим голосом. А Доран смеется. Он ликует. - Ооо, сын мой! Мальчик мой! Как ты вырос, как ты подрос! - он атакует его режущим, но Лест вовремя выставляет щит, оно проходит по касательной и отскакивает в Джона, сноровка которого уже начала страдать от отсутствия практики. Он со стоном оседает, прижимая руки к груди.
- Ты как? - не оборачиваясь, спрашивает Лест, - Жить буду, - откликается Доу, - Будешь, - кивает Селкстен, - Конечно, будешь, - и, пользуясь заминкой , он резко взмахивает палочкой в сторону Джона и вырубает его сонным заклинанием. - Поспи, мой друг, и ни о чем не беспокойся, - Лест усмехается, перехватывает горячую из-за количества пущенных заклинаний, палочку и бьет ею Дорана практически наотмашь. Сильный удар валит его с ног.
- Посмотри на себя, сын, - смеется он, - Ты ведь как я, такой же монстр, такое же чудовище... Ты способен только убивать, с наслаждением, с отдачей, - он на локтях скользит от идущего на него сына, - Посмотри, что я сделал с твоей рыжей сукой. А? Посмотри! Если не добить ее , она умрет, просто спустя час или два. Ее кровь окрасила камни в алый, красиво? Я старался. Но лучшее мое творение, там, - он кивает в сторону , но Лестен туда не смотрит, он знает, на что он показывает.

Генриетта, сбивая ноги, падая, но поднимаясь, а порой и не поднимаясь, а просто скользя на ладонях и коленях по острым кромкам, бежала к Маркусу. Она не верила в слова Дорана. Она не верила в его смерть. Но когда уже до него осталось всего пара шагов, Генри резко остановилась. Кровь, ее слишком много. Она образовала целый океан вокруг тела Скаррса, темная, вязкая, вперемешку с морской водой, она парила железистым привкусом на губах.
- Маркус, - робко позвала она его, - Маркус, - уже чуть громче. Генриетта подошла к нему ближе. - Маркус, - ее голос твердеет с каждым шагом, - Пожалуйста, -девушка опускается перед ним на колени, прямо в его кровь, трясущейся рукой касается его щеки. Холодная. Затем шеи. Нет пульсации. - Нет, Маркус, пожалуйста, - кричит она, - Нет! Маркус! Ты не можешь меня оставить! - она цепляется за его плечи и трясёт его, словно в желании разбудить.
- Генри, - осторожный голос Патрика, его попытка отвести ее руки от окровавленного трупа брата. - Нет! Оставь меня! Он не умер! Он не мог умереть! - Генри злится, но перестает трясти его. Ей хочется ослепнуть, чтобы не видеть эту кровь, что заполонила собой всё вокруг, его одежду, камни, и даже ее руки - и те в крови. Ей хочется оглохнуть, что бы не слышать того фатального "Скаррс мертв", чтобы не слышать своего крика, чтобы не слышать голос Патрика, слишком спокойного, слишком обреченного. Как он мог так просто смириться и отпустить его?! Ей хочется стать немой, чтобы больше никому и никогда не говорить слов любви. Ведь они жили в ее душе только для него, только ради него. И если так, если он.. Мертв, ей хочется исчезнуть. Перестать жить.
- Господи, - шепчет она будто в бреду, скользит руками по мужской груди, покрытой ранами словно узорами рун, - Господи, я не верила в тебя, но служила тебе, я жила по твоим законам и хотела, чтобы все жили по ним. Но чем я заслужила это?! - и вновь шепот перетекает в крик, - За что ты отнял его у меня?! Тогда забери и меня! Верни его, возьми меня вместо! Верни его мне! - ее маленькие кулачки с силой бьют в грудь Маркуса. Нет, она просто так его не отдаст. Ни черту, ни ангелу, ни самому апостолу Петру. Она складывает ладони в замочек, прислоняет их к солнечному сплетению и начинает массаж сердца. Шепча себе под нос счет, она не обращает внимание на просьбы Патрика прекратить. Шепча себе под нос счет, она думает лишь о том, что нет той силы, что заставит ее отказаться, заставит смириться с этой участью. - Я не отпущу тебя, Маркус Скаррс, слышишь?! Вернись ко мне! - она ритмично давит на его грудь, в правильные моменты прижимаясь к его губам своими, чтобы вдохнуть в его легкие воздух. - Мы еще даже не поженились, слышишь?! А как же свадьба? А наши дети?! Ты хочешь оставить меня одну?! Нет. Ты этого не хочешь! Ну же, Маркус, возвращайся, пожалуйста, прошу тебя, возвращайся...

-Наивная дуреха, - усмехается Одли, который слышал, естественно слышал, крики Генриетты, - Этот слизняк умер так быстро, что даже не интересно. Давай убьем эту дрянь, а? Вместе?!
-Заткнись! - рявкает Лест, отправляя в Дорана разряд молнии. Доран кричит и смеется. - Щекотно! Ты думаешь, что сможешь меня убить, своего создателя? Меня?! Ха, да ты трус, болван, идиот... Мне стыдно за тебя! Ты мое разочарование!
Селестен ревет загнанным зверем, и бьет , вновь бьет, снова бьет в отца молнией.