[indent] Рождественские каникулы, проведенные в коттедже на острове Скай, стали для Сириуса тем рубежом, за которым жизнь — впервые за долгие месяцы — перестала казаться бесконечным падением в ледяную бездну, где не за что ухватиться и неоткуда ждать спасения. Возвращение в Хогвартс далось ему легче, чем он ожидал, хотя «легче» в понимании парня означало лишь то, что он перестал вздрагивать от каждого случайного прикосновения и научился смотреть в глаза однокурсникам, не ощущая при этом острого, почти физического желания провалиться сквозь землю. Джеймс, всегда умевший чувствовать перемены в друге с той же безошибочной точностью, с какой ловил снитч, играясь с ним в факультетской гостиной, первым заметил, что Бродяга больше не похож на ходячего мертвеца, и молча принял это как разрешение вернуться к привычному ритму их дружбы — без лишних вопросов, без навязчивого сочувствия, снова оказавшись рядом, плечом к плечу: на тренировках, в гостиной, во время ночных вылазок под мантией-невидимкой. Римус тоже умел понимать все без слов, как и находиться поблизости ровно в те моменты, когда его спокойное, ненавязчивое присутствие требовалось больше всего. А Питер — суетливый, вечно тревожный Питер — вдруг перестал отводить взгляд и снова начал вставлять неуклюжие, но искренние замечания, от которых Сириус когда-то морщился, а теперь ловил себя на том, что слушает их с неожиданным для самого себя теплом.

[indent] Переписка с Альфардом стала невидимым якорем, который удерживал Сириуса на плаву в те дни, когда привычная хогвартская суета вдруг отступала, обнажая под собой зияющую пустоту, готовую поглотить гриффиндорца с головой, стоило на миг потерять бдительность. Второй экземпляр зачарованного пергамента, копию которого Блэк с неловкостью вручил дяде в кафе в Рождество, грелся в нагрудном кармане мантии практически постоянно. Сообщения от дяди приходили без всякой системы: иногда по нескольку раз на дню, иногда с перерывом в два-три дня, и в этой непредсказуемости было что-то странно успокаивающее, потому что Альфард не требовал немедленного ответа, не ждал отчетов и не обижался на короткие, рубленые фразы, которыми Сириус поначалу отделывался, не сразу научившись облекать мысли в слова, достойные того, чтобы быть отправленными кому-то, кому на них не наплевать. Постепенно, неделя за неделей, ответы шестикурсника становились длиннее, живее, в них проскальзывали то язвительные комментарии о преподавателях, то восторженные описания особенно удачной тренировки, то — в тяжелые дни — глухие, полные недосказанности строки, за которыми угадывалось то, что он все еще не решался рассказать дяде даже в письменном виде. Альфард отвечал неизменно — с теплотой, без попыток «исправить» или наставить на путь истинный, и именно это молчаливое принятие, это спокойное «я здесь, если тебе это нужно» держало Сириуса крепче любых заклинаний, зелий или уговоров.

[indent] Когда до пасхальных каникул оставалось чуть меньше недели, а школа наполнилась особенным, вибрирующим предвкушением свободы, какое бывает только перед отъездом, Сириус вдруг осознал, что впервые ему не нужно было придумывать, куда себя деть и как пережить эти дни, не сойдя с ума от одиночества и тишины опустевшего замка. Все прошлые годы обучения он оставался на каникулы в Хогвартсе добровольно. Потому что возвращаться на Гриммо было немыслимо, а навязываться все время Поттерам казалось верхом наглости, даже несмотря на то, что Юфимия и Флимонт ни словом, ни жестом не дали бы ему понять, что он лишний. Теперь же все было иначе: Альфард прислал короткое, но твердое «Буду ждать тебя на платформе, не задерживайся», и эти простые слова, лишенные пафоса и сентиментальности, отзывались в груди Сириуса теплой, щекотной волной, которую он поспешил заглушить привычным сарказмом, отпустив в адрес Джеймса какую-то колкость про стариков, которые не могут прожить без него и пары недель. Сохатый только хмыкнул, бросив на друга быстрый, понимающий взгляд, и ничего не сказал, но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, отдаленно похожее на облегчение, — будто он тоже, как и Альфард, как и Римус, как и все, кто имел несчастье искренне переживать за Бродягу, наконец-то имел возможность выдохнуть, видя, что тот медленно, неуверенно, но выбирается из своей темноты.

[indent] Поездка в «Хогвартс-экспрессе» в этот раз ощущалась совершенно иначе, чем в сентябре или январе, когда Сириус жался к окну, кутаясь в мантию, и мечтал только о том, чтобы стать невидимым, раствориться в стуке колес и мелькании пролетающих за стеклом пейзажей. Теперь он лениво перебрасывался шутками и позволял себе ту самую легкость, которая когда-то была его второй натурой, а потом исчезла, будто ее никогда и не существовало. Блэк даже рассмеялся — искренне, неожиданно для самого себя, — когда Питер, пытаясь достать с верхней полки сумку со сладостями, неловко дернулся и обрушил на голову Римуса целый дождь из вещей. Смех получился хрипловатым, сорванным, будто горло еще не до конца осознало, как правильно смыкать связки, но он был настоящим, и этого оказалось достаточно, чтобы в купе на несколько секунд повисла тишина, а друзья переглянулись. Когда поезд, замедляя ход, втянулся под своды вокзала Кингс-Кросс, а за окном замелькали знакомые кирпичные стены, Сириус почувствовал, как сердце сбивается с ритма, пропуская удар, — не от страха или тревоги, а от странного чувства, которому он долго не мог подобрать названия, пока не осознал: это было предвкушение. Он ждал этой встречи. Ждал увидеть знакомую фигуру среди толпы встречающих, ждал спокойного, уверенного взгляда голубых глаз, ждал того момента, когда можно будет просто выдохнуть и перестать держать спину прямой, потому что рядом есть кто-то, кто возьмет на себя хотя бы часть этой неподъемной, выматывающей ноши.

[indent] Альфард и правда был среди встречающих на платформе — стоял чуть поодаль от основной толпы, у колонны, с неизменным спокойствием на лице и легкой, едва заметной улыбкой в уголках губ, и при виде племянника сделал короткий, скупой жест рукой, каким обычно подзывают тех, кого давно и хорошо знают. Сириус ускорил шаг, лавируя между снующими туда-сюда студентами и их родителями, и остановился в паре футов от дяди, чувствуя, как внутри все переворачивается от осознания: его ждали. Его действительно ждали. И этот человек, стоящий сейчас перед ним,  нашел время, чтобы выбраться в Лондон только ради того, чтобы встретить племянника с поезда и отвезти домой.

***

[indent] Сириус не любил сюрпризы. Эта нелюбовь была не капризом и не чертой характера — она въелась в кровь задолго до того, как он научился понимать ее природу, став таким же естественным рефлексом, как желание отдернуть руку от огня. В доме на Гриммо любая неожиданность оборачивалась либо холодной отповедью матери, либо ее же ледяным молчанием, превращая жизнь в бесконечное минное поле, где каждый неверный шаг грозил взрывом. Сюрпризом могло оказаться внезапное появление Вальбурги в Хогвартсе с требованием «объясниться», им же — заметка в «Пророке» об отречении, и все то, к чему парень не успел подготовиться, выстроить защиту, натянуть на лицо привычную маску безразличия. Поэтому, когда Альфард за завтраком, оторвавшись от своей неизменной чашки кофе, бросил короткое «будь готов к двенадцати, надень что-нибудь приличное», а на все последующие вопросы отвечал лишь загадочной улыбкой и туманным «тебе понравится», Сириус почувствовал, как внутри медленно, подобно свернувшейся кольцами змее, просыпается знакомая, глухая тревога. Он не стал спорить, не стал допытываться — за прошедшие месяцы он достаточно хорошо изучил дядю: если тот решил что-то утаить, то будет стоять на своем с тем мягким, непробиваемым упрямством, против которого любое сопротивление оказывалось бессмысленным. К тому же, если быть до конца честным с самим собой, Альфард пока ни разу не дал повода пожалеть о том, что Сириус ему доверился. Рождественская поездка на остров Скай, магазины, в которые дядя тащил его чуть ли не силой, даже тот дурацкий вечер, когда он сорвался и убежал в снежную бурю, а Альфард догнал его и рухнул вместе с ним в сугроб, — все это в итоге обернулось не катастрофой, а чем-то, что Сириус с трудом, но все же научился называть про себя «нормальной жизнью». И все же, натягивая чистую футболку и относительно новые джинсы, Сириус ловил себя на том, что пальцы подрагивают, а в груди поселилось уже подзабытое за последние спокойные недели ощущение неопределенности, от которого хотелось избавиться.

[indent] Парная аппарация выдернула парня из привычной реальности с той безжалостной резкостью, к которой Блэк так до конца и не привык, несмотря на то что уже и сам мог трансгрессировать. Мир вокруг сжался в тугую, удушающую воронку, а потом взорвался светом, холодным ветром и запахом — влажной, прогретой робким весенним солнцем земли, смешанным с чем-то сладковатым, цветочным, совершенно незнакомым. Сириус открыл глаза и увидел перед собой не привычный, исхлестанный солеными шотландскими ветрами пейзаж острова Скай, а что-то иное — уютное, почти игрушечное в своей аккуратности. Белый штакетник, за которым угадывались ровные ряды еще не проснувшихся после зимы кустов, выложенная светлым камнем дорожка, ведущая к крыльцу с коваными перилами, и сам дом — небольшой, но какой-то до неправдоподобия правильный, словно сошедший с магловской рождественской открытки. Сириус нахмурился, пытаясь понять, где они находятся и, главное, зачем, но Альфард, уже шагнувший к калитке, обернулся через плечо и попросил ничему не удивляться.

[indent] Блэк негромко хмыкнул, скрестив руки на груди, и двинулся за дядей следом, стараясь сохранять на лице выражение скептического спокойствия. В конце концов, что бы там не придумал мамин брат, а хуже, чем семейные приемы на Гриммо, это быть точно не могло. А, учитывая, что отчим домом тут даже не пахло, значит, можно было слегка расслабиться. И, все же, неопределенность напрягала, заставляя кожу холодеть и покрываться колючими мурашками, несмотря на теплый апрельский день.

[indent] Дверь распахнулась, и Сириус замер, чувствуя, как брови сами собой приподнялись. На пороге стояла женщина — высокая, темноволосая, с теми самыми фамильными чертами, которые парень привык видеть в зеркале. Андромеда. Имя всплыло в памяти само собой, вырванное откуда-то из самого дальнего, пыльного угла, куда он годами сбрасывал все, о чем в их доме не принято было говорить. Андромеда - кузина, которую вычеркнули из рода задолго до него за то, что посмела выбрать маглорожденного, за то, что предпочла любовь долгу, за то, что оказалась достаточно смелой, чтобы плюнуть на дурацкие правила и просто жить так, как считала нужным. Сириус смотрел на нее — на небрежный узел ее темных волос, на передник со следами муки, — и чувствовал, как в груди разливается что-то среднее между удивлением и мрачным удовлетворением. Значит, вот ты какая, легендарная Андромеда, о которой мать говорила таким тоном, будто речь шла о покойнице. Живая, настоящая и, судя по всему, совершенно счастливая.

[indent] Маленький вихрь, вылетевший из-за материнской юбки и врезавшийся Альфарду в ноги, заставил Сириуса отступить на шаг от неожиданности. Девочка — крошечная, с копной волос, которые за те несколько секунд, что Бродяга на нее смотрел, успели сменить цвет с канареечно-желтого на ярко-фиолетовый, а потом остановились на чем-то среднем между розовым и бирюзовым, — вцепилась в Альфарда с той собственнической уверенностью, с какой держат любимую игрушку или родного человека, которого давно не видели и успели отчаянно соскучиться. То было его - Сириуса - двоюродная племянница, по совместительству дочь женщины, вычеркнутой из рода. Одаренная магией девочка. Метаморфомаг. Столь редкий дар Блэк ни разу не видел воочию, и, стоит признать, выглядело это впечатляюще.

[indent] Альфард подхватил малышку на руки, и та, мгновенно переключив внимание по указке дяди, уставилась на Сириуса огромными, любопытными, меняющими цвет глазами. Он выдержал изучающий детский взгляд с невозмутимостью, которой на самом деле не чувствовал, но которую научился изображать за годы жизни среди Блэков. Пусть смотрит. В конце концов, он и сам в ее возрасте, наверное, точно так же разглядывал незнакомых родственников, пытаясь понять, чего от них ждать.

[indent] Дядя вошел в дом, и Сириусу ничего не оставалось, как последовать за ним следом, чувствуя, как ноги становятся ватными, а ладони — влажными от напряжения. В прихожей пахло выпечкой, корицей и тем самым запахом дома — не просто жилища, а именно дома, где люди живут, а не существуют от ужина до завтрака. Андромеда отступила в сторону, пропуская их, и ее взгляд — теплый, немного взволнованный — на мгновение встретился с его собственным.

[indent] — Надеюсь, ты не против провести Пасху вместе со своей сестрой? – Сириус перевел взгляд с кузины на Альфарда, решившего, наконец, поинтересоваться мнением племянника на счет всего происходящего, будто бы Бродяга и правда мог взять и просто уйти, наплевав на все.

[indent] - Не против, - ответил он дяде, а после вновь посмотрел на двоюродную сестру. - Привет, Андромеда. У тебя прекрасная дочь.

[indent] Он не знал, что еще сказать. Не знал, о чем говорить с женщиной, которую не видел с одиннадцати лет и которую, если быть до конца честным, никогда толком не знал, — только помнил смутный, полустертый образ из раннего детства, да еще те редкие, обрывочные упоминания за семейным столом, после которых мать поджимала губы и меняла тему с непреклонной окончательностью, с какой закрывают книгу, к которой больше не собираются возвращаться. Все, что он знал об Андромеде, он узнал от Альфарда — из его писем, которые приходили всю зиму и весну, из коротких, скупых фраз, в которых, однако, сквозила особая теплота, какую дядя приберегал для очень немногих вещей и очень немногих людей.

[indent] «Прекрасная дочь», впрочем, не собиралась дожидаться, пока взрослые закончат обмениваться любезностями. Она сорвалась с места с той внезапной решительностью, на какую способны только те, кто еще не научился сомневаться в своих порывах. Пара шагов — немного неуклюжих, — и вот она уже стояла перед Сириусом, задрав голову и уперев маленькие кулачки в бока. Ее волосы, которые за эти несколько секунд успели сменить оттенок с бирюзового на жизнерадостный морковно-рыжий, торчали во все стороны пушистым ореолом, делая ее похожей на маленького, взъерошенного совенка, каким-то чудом залетевшего в прихожую. Огромные глаза смотрели на парня снизу вверх с требовательным, изучающим выражением, в котором не было и тени страха или смущения перед незнакомым, слишком высоким и слишком хмурым гостем.

[indent] — Я Нимфадора, — по-детски громко сообщила она, чеканя каждый слог с торжественной интонацией, с какой дети произносят свои имена, будто представляясь целому миру и ожидая, что мир непременно запомнит. — А не дочь.

[indent] В прихожей повисла короткая, звонкая пауза, а потом все разом рассмеялись — Альфард, Андромеда, и даже Сириус не смог сдержать улыбку, которая сама собой растянула губы, заставив на мгновение забыть о привычной маске невозмутимости.

[indent] — Нимфадора? — повторил он, и в его голосе прозвучало театральное удивление, будто имя это было не просто редким, а каким-то совершенно удивительным открытием. Блэк опустился на корточки, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. Протянул руку и легко ткнул пальцем в ее живот, а когда Нимфадора опустила голову, чтобы посмотреть, что он делает, щелкнул ее по носу. Малышка тут же зажмурилась, закрыла лицо ладошками и залилась смехом. — Красивое имя, — сказал Сириус, и в его голосе не было ни капли насмешки.

[indent] — А ты кто? — Отняв ручки от лица, Нимфадора склонила голову набок — точь-в-точь как это делал дядин рыжий кот, когда изучал что-то новое и непонятное. Ее волосы сменили цвет с рыжего на ярко-бирюзовый, потом на желтый, и она наморщила нос, будто пришла к какому-то важному, известному только ей одной выводу. — У тебя глаза, как у мамы, — заявила она с безапелляционной уверенностью. Маленькая ладошка ухватилась за повисшую в воздухе руку Блэка — цепко, требовательно, по-хозяйски. — Только грустные. Ты тоже любишь шоколадные яйца?

[indent] Сириус засмеялся — негромко, хрипловато, но совершенно искренне. Он не совсем понимал, как глаза связаны с любовью к шоколадным яйцам, и в какой именно момент одно перетекло в другое по логике этой удивительной девочки с меняющими цвет волосами, но спорить не стал. В конце концов, в ее мире все, очевидно, было устроено гораздо проще и правильнее, чем в том, к которому привык он. Там, где глаза могут быть грустными, а шоколадные яйца — решением всех проблем, определенно стоило задержаться подольше. Он кивнул — просто, без лишних слов, потому что с этой девочкой, кажется, именно так и нужно было разговаривать: честно и без притворства.

[indent] — Я Сириус, — ответил Блэк, впервые за долгое время представляясь без внутренней дрожи, без привычного ожидания, что сейчас последует узнавание, а за ним — жалость, осуждение или дежурное «ах, тот самый». — Слышала обо мне?

[indent] — Нет! — выпалила Нимфадора с той восхитительной, обезоруживающей честностью, на какую способны только дети и очень пьяные взрослые.

[indent] И от этой простоты — от этого звонкого, бесхитростного «нет», за которым не стояло ни сплетен, ни пересудов, ни статей в «Пророке», ни выжженных лиц на гобеленах, — у Сириуса вдруг стало удивительно легко на душе. Будто кто-то невидимый снял с его плеч тяжелый, пропитанный прошлым плащ, о существовании которого он давно забыл, но который все это время продолжал давить, мешая дышать полной грудью.

[indent] — И хорошо, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни горечи, ни сарказма — только тихое, почти мальчишеское облегчение.

[indent] Бродяга притянул девчушку к себе и поднялся на ноги, устраивая ее на руках. Нимфадора, ничуть не смутившись, тут же обхватила его шею маленькими, теплыми руками и принялась с любопытством разглядывать чужое лицо с такого близкого расстояния, с какого разглядывают только самое интересное и важное. От нее пахло шоколадом, детским мылом и чем-то еще, видимо, ею самой.

[indent] — У нас много времени для того, чтобы познакомиться, — сказал он, и эти слова прозвучали почти как обещание — не только девочке, но и самому себе.