Магазин старинных диковинок не смог ничем заинтересовать ее в этот вечер. Потому Алекто Кэрроу была несколько раздражена, выходя в дождливую погоду, накидывая капюшон на голову, понимая, что только зря время потратила, чего она так не любила делать. Выбор дальнейший был не особо широкий. Можно было отправиться к Итану, но целитель сегодня точно был на дежурстве, а сидеть и ждать его у него в квартире, как послушная девочка, чтобы просто посмотреть, как он уставший упадет спать после смены рядом с ней, даже не в состоянии что-то перекусить, не хотелось. Можно было сходить куда-то поужинать. Но есть в одиночестве она ненавидела еще больше, чем сидеть и ждать кого-то. Потому, наверняка, стоило отправиться домой, и мысль эта уже обретала вполне себе реальные очертания, как внимание ведьмы привлекла странная возня.

Спешить и вмешиваться, разумеется, она не собиралась, потому выглядывала осторожно, пока не заметила, что двое, решившие щемить третьего, прятали лица за знакомыми масками. Действуя больше на инстинкте, нежели думая своей прекрасной головой, Лекто кастует маску на своем лице, но не двигается с места, ровно настолько, чтоб успеть заметить, как все пошло не по плану, и один пожиратель удрал слишком быстро, а второй, замешкался, держась за бок. Его-то постаппарационный след она и поймала, благо, что тот был не особенно запутанный. Зачем вообще было аппарировать, когда еле на ногах стоишь, покачала головой ведьма, продолжая наблюдать.

Шагала в переулок она почти, как кошка, ступая осторожно, но не скрываясь слишком сильно. Дождь, разбиваясь о камни под ногами, не заглушал ее шагов, а потому страдалец, завалившийся прямиком за мусорными баками, заметил ее слишком быстро. И вот тогда пришла пора удивляться самой Алекто. Это был Питер. Неудачник, закатила она под маской глаза, где бы еще увидеться.

Она приблизилась на расстояние вытянутой руки и внимательно посмотрела вниз. Да, не ошиблась. Это действительно был Питер. Лицо его было бледным. Но не таким палевым, каким она его уже видела в минуты отчаянной паники и откровенного страха, который умудрилась нагонять на него, а практически восковым, что значить могло только одно, крови он потерял слишком много. Глаза его были прикрыты, но веки подрагивали, сигнализируя, что он балансирует на границе сознания и беспамятства. Рука его лежала на боку, уже не в силах зажимать рану, кровь текла, смешиваясь с дождевой водой, рисуя своеобразные картинки между камней и подбираясь к ногам ведьмы. Зрелище было даже завораживающим, но ровно до того момента, пока Петтигрю не открыл глаза. Казалось, что возвращение в реальный мир дается ему с трудом. Равносильно тому, как если сделать большую глупость и уснуть на закатное солнце, когда ты проснешься с адской головной болью, и будешь остаток вечера пытаться понять: кто ты, где ты, и какой сейчас год.

Вот он заморгал, пытаясь согнать с век дождевую воду и слабость, потом видит ее, в глазах его отражается целая гамма чувств, от смятения до страха, а Лекто, знай себе, добавляет приправ, склоняя голову к плечу и не спеша открывать собственное лицо. Пит начинает голосить, ну, насколько это позволяют его внутренние силы, пытается продемонстрировать метку. Ей бы рассмеяться сейчас, мол, ну, что же ты за человек такой. Но в этот момент она слышит то имя, которое, казалось бы, не должна была услышать и инстинктивно делает шаг назад, пока Петтигрю продолжает страдать в голос. Ей определенно будет о чем расспросить колдомедика Итана. Меньше всего ей хотелось, чтоб тот мужчина, который занимал в ее жизни место какого-то нерушимого столпа в бушующем океане, оказался причастен к тому, чем занималась она сама. Картина мира еще не дрогнула, не разбилась и не взорвалась на мириады обломков, но пошатнулась.

Однако, идти следовало по одному шагу за раз. Следующий ее шаг был очевиден, лежал под ее ногами и отчаянно страдал.

Подобрав полы своей мантии, Алекто присела на корточки перед Питером, стащила с руки высокую перчатку и ладонью коснулась многострадального бока, кровь из которого уже перестала выходить пульсирующими толчками. Вот и думай, то ли начала сворачиваться, то ли заканчивается уже. Казалось, что она снова чувствует, как бьется его сердце. Ровно как в тот февральский вечер на мосту. Вот только причина такой частоты была совершенно другой. Питер будто бы снова выпадал в состояние забыться, но от ее прикосновения лишь сцепил зубы, зашипел и снова уставился прямо на нее.

- Почему ты решил, что я помогу тебе, а не добью? - Голос ее звучал глухо, будто ударялся о зачарованную маску, грассировал, рассыпался на молекулы, а обратно собирался совсем по другой схеме. В лице Петтигрю узнавания не отразилось. То ли был слишком сосредоточен на собственных ощущениях, то ли действительно не мог срастить некоторые факты в одну цепочку. Рука ее, перепачканная его же кровью, коснулась мужского подбородка, поднимая его голову и вынуждая посмотреть на нее со всей той внимательностью, на которую он был способен. - Поднимайся, кретин, аппарировать еще раз я тебе не советую, тем более, что до твоей конуры рукой подать.

Ведьма наклонилась ближе и не удержалась то того, чтоб не втянуть жадно воздух носом. Сырой, холодный, с примесью ржавчины от его крови, такой свежей и яркой. Как будто отдающей горечью календулы.

Она видела сейчас каждую его морщинку около глаз, между бровей, видела. как тревожно бьется жилка на его виске, каждую каплю пота, смешивающуюся с дождем. Он снова был каким-то слишком живым, что и в прошлую их встречу так привлекало ее внимание, и вызывало странное возбуждение и интерес. Хотелось от души ткнуть в его рану пальцем, чтоб вызвать новую волну этой жизни и боли в нем. Но Кэрроу лишь подставляет ему свое плечо, помогая подняться на ноги и слыша, как Петтигрю стонет, сцепив зубы.

- Переставляй ноги, я тащить тебя на своем горбу не собираюсь. А, ну и, конечно, это было так невежливо с моей стороны.
Свободной рукой Алекто снимает чары маски на своем лице, поворачивая голову и демонстрируя Питеру привычные ровные черные стрелки под густыми коричневыми ресницами, алый вишневый рот и болотную зеленцу уже знакомого ему взгляда.
- Здравствуй, Питер. Покажешь мне сегодня свою комнату?

Возможно ли, встретив человека однажды на жизненном пути, и почуяв в нем что-то настолько притягательное, что ты готов голову потерять, очароваться напрочь, забив на осторожность и привычку не доверять никому на свете, кроме своей второй половины, рожденной ровно на двенадцать минут раньше тебя самой? Алекто знала ответ на этот вопрос, потому что она эту голову потеряла. Больше того, теряла снова и снова, когда своими губами целовала его прямо за мочку уха, произнося тихое “до встречи” и чувствуя, как он поводит плечами, пытаясь совладать с теми мурашками, которые она вызывала своим дыханием на его коже. Могла ли она подумать, что Итан Браун в свободное от работы время штопает не сильно удачливых пожирателей смерти, подставляющих свои бока направо и налево. И какова же была ирония судьбы, если это действительно так. Ведь в лоб она спросить не сможет. Откуда она узнала? Вот это задачку умудрился задать ей Петтигрю, сам того не подозревая.

Погруженная в свои мысли Лекто даже не обратила внимания на то, что Питер спутал ее с Рори, что странно, учитывая их разницу в росте с последним. Не иначе как точно уже готовится прощаться с жизнью и ловит последние галюны в своей жизни, выдавая действительное за желаемое. Как же дорог твоему сердечку Селлоу, малыш Питер, должно быть ты очень сильно ревновал тогда в феврале, когда узнал, что он должен был гулять меня в тот вечер. Ну, да ладно. Кэрроу чуть крякнула, подкидывая бедром страдальца, чтоб хоть немножко принимался шевелить своими ногами, но поняла, что тот замер. Разглядел ее лицо, и вряд ли был сильно рад ее видеть.

Они встречаются взглядами, смаргивают чуть чаще, чем того хотелось бы. но дождь не оставляет им обоим возможности поиграть в гляделки. Лекто чуть покачивает головой, мол, ну, чего ты, дружочек ситный, так напрягся, не откушу же я тебе голову в самом деле, и не закопаю под лесенкой, ведь видел сам, что я умею носить такой же костюм, как и ты. Но ничего из всего пронесшегося в ее голове сказать вслух ведьма не успела, потому что рука, поддерживающая Питера на ногах, внезапно опустела, схватила пальцами от неожиданности воздух, а глаза принялись лихорадочно скользить по обстановке вокруг, не понимая, что произошло.
Стукнула глухо о камни его волшебная палочка, Алекто на уровне инстинкта наклонилась и подхватила ту еще в момент первого подскока от удара. Древко ее еще было теплым, успел поколдовать, но это не трансгрессия. Изящные девичьи брови чуть не сошлись на переносице, до того она не любила что-то не понимать из происходящего прямо перед ее глазами. Но метущийся зрачок выцепил резкое движение, а правая нога чуть приподнялась от земли в жесте некоторого тревожного отвращения, потому что внимательный ведьмин взгляд увидел крысу, стремительно удирающую в сторону мусорных баков.

В подростковую пору только начавшегося полноценного увлечения славянским магичеством, у Алекто была идея-фикс обзавестись собственным настоящим фамилиаром. Она изучала кучу литературы, так или иначе понимая, что идеальными могут стать ворон или крыса. И уж точно она никогда бы не сделала выбор в пользу последней. Не от стандартного девичьего жеманного страха, но от того, что лысые крысячьи хвосты раздражали ее максимально, а с фамилиаром нужно было постоянно физически контактировать, делясь с ним собственным теплом и энергией. А сейчас вот, пожалуйста, судьба подкинула ей вместо Петтигрю какую-то крысу.

Вместо Петтигрю….крысу. Петтигрю…Подернутые зеленцой женские глаза вернулись внимательным взглядом к волшебной палочке. которая осталась в ее руках, а потом лицо ее, миловидное, но от того не менее опасное, озарило понимание.

- Ай, да Питер, - хохотнула она в голос, - ты не перестаешь поражать меня, - ведьма делает пару шагов в сторону откуда струится совсем тоненькая кровавая дорожка, которую и не заметил бы никто, если бы не знал, что искать, но она-то знает.
Палочка Петтигрю отправляется во внутренний карман ее мантии, а свою она приподнимает совсем легко, губы ее, чуть поблескивающие от капель дождя, задержавшихся на глянце помады, распахиваются, но звук срывается с них еле слышный. Алекто в последнее время слишком много тренируется с невербальной магией, лишняя практика не повредит.

Подлетают с грохотом мусорные баки, за которыми Пит пытался найти себе убежище, а сама ведьма умоляет небеса, чтоб за ними не было никакого потайного крысиного хода. И ликующе широко улыбается, когда замечает нужную ей раненую крысу, принимающуся даром что не верещать на своем, в попытках найти убежище ровно в тот момент, когда Алекто очередным взмахом палочки, умудряется накрыть мятущееся животное крышкой от того самого злосчастного бака.
В три шага она преодолевает разделяющее их расстояние, присаживается на корточки, резко подкидывает крышку и успевает (фу) ухватить удирающую крысу за ее голый хвост. Та принимается попискивать, потому что на визг уже попросту не остается сил. Цепкие девичьи пальцы перехватывают крысу под передние лапки, поворачивая ту мордой к своему лицу, но недостаточно близко, если она попробует вцепиться.

- Я справлюсь сама, Петтигрю, если ты все еще не научился ценить меня по достоинству.
Ни к какому Итану, разумеется, тащить своего мохнатого дружка Алекто не собиралась. Как она вообще должна была объяснять ему, откуда у нее Это на руках. А объяснения целитель бы потребовал. Нет, не так. Не потребовал, но попросил бы тоном, не допускающим смены темы разговора. А потом обходиться придется своими силами. Сжимая крысу покрепче, девица заходит в темный паб, хотя зарекалась появляться здесь в ближайшее время. За стойкой был Том, к которому Кэрроу подходила с максимально обаятельной улыбкой и несколькими золотыми монетами в свободной руке, ударившимися гулко о стойку.

- Мне нужна комната Петтигрю
- Его нет
- Я подожду
- А..долго?
- Пока он не придет.
Чародей за стойкой смерил ее странным изучающим взглядом, из которого становилось понятно, такая гостья у Петтигрю впервые. На стойку легла еще одна монета, после которой ей указали дорогу и объяснили, как найти нужную комнату.

- Там вряд ли заперто, - донеслось вслед, - брать то нечего.

Неспешно ведьма с крысой в руке поднималась по видавшей виды скрипучей леснице, а потом без особого труда нашла нужную комнату. Заперев за собой дверь, а после и наложив на нее чары, Алекто, наконец, выпустила многострадальную тварину на кровать, положила рядом его волшебную палочку и уселась на единственный в комнате стул, предварительно обтряхнув тот своей перчаткой.
- Перекидывайся обратно, Петтигрю, нам есть о чем поговорить.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-10 09:46:39)

Невыносимый, как мусор, закатывает глаза Алекто, когда слышит хриплый голос Петтигрю со стороны его кровати. Она медленно поднимается со стула, тот противно скрипит ножками по столу, а ведьма уже у непримечательного умывальника. В зеркале привычное отражение, на краю раковины сомнительной чистоты тряпица. Ведьма фыркает, достает из внутреннего кармана свой душистый нежно-голубой платок и открывает кран. Тот плюет в фаянс нечищенной раковины смачную каплю ржавой воды, потом принимается натужно сипеть, хрипеть, трястись, прям как его хозяин сейчас на своей кровати, и только после этого начинает извергать из себя потоки сомнительно пахнущей, но все же воды. Ткань намокает моментально, девичьи пальцы выжимают ее несильно, закрывают кран, и вот Алекто уже садится на край невразумительной кровати и вытирает тщательно лицо Питера, убирая испарину, слезы, слюни, ну, и дождевую воду ко всему остальному. По пересохшим губам она тоже проходится тщательно, чуть морщась следом за тем, как искажается его лицо.

- Ты хоть когда-нибудь затыкаешься или нет? Как будто бы даже из гроба будешь вещать.
Руки ее решительно расстегивают его мантию, следом рубашку, открывая себе доступ к его многострадальному боку, к котором он продолжает тянуться своими грязными лапками. Воистину, как теперь руками-то их называть.

Кэрроу не удерживается и легко ударяет его по пальцам, норовящим влезть в открытую рану. Сама надавливает на ее края аккуратно, пытаясь понять, сколько грязи он уже успел туда затащить и по сдавленному стону парня понимает, что достаточно.

- Ну, что за остолоп, - выдыхает она, уголком платка вытирая края раны, не обращая внимания на поскуливания Петтигрю. - Сядь. - Она чуть подается вперед, позволяя тому ухватиться за ее плечи и сесть настолько ровно, насколько ему вообще достает сил. Все еще недоумевая собственной благотворительности. Алекто раздевает Питера по пояс, чтоб оценить всю картину целиком. Кровь на его коже была уже не алая, которая буквально кричит о боли, а бурая, какая бывает у загнанного зверя, понимающего, что бежать ему больше некуда.

Края раны были рваные, а вокруг вспухала синеватая кайма, верный признак того, что еще немного и начнется настоящая инфекция. Времени особенно не было для долгих размышлений, а потому ведьма осторожно кастует ferula, чтоб замотать поплотнее открытую рану, пережать ненадолго, пока она будет решать вопрос с тем, как это заживлять без привлечения колдомедиков, явно должных разобраться, откуда рана, кто причинил и что вообще произошло.
Алекто поднимается с места, вытаскивает из-под Питера видавшую виды подушку и устраивает ту ему под спину.

- Я постараюсь поскорее, а ты постарайся не сдохнуть.

Она шагает в камин паба так, словно делает это уже на регулярной основе. Перед самым исчезновением девушка бросает через плечо Тому, что неплохо бы по возвращении разжиться чем-нибудь похожим на бестолковый куриный бульон, и тон ее вряд ли оставляет сомнения в возвращении.

Ведьма делает вдох и выходит уже из камина в приемном покое лечебницы имени Святого Мунго. Ей не нужна стойка регистрации, достаточно поймать какого-нибудь молоденького стажера и поинтересоваться, где сейчас целитель Браун, чтоб потом подавить на губах понимающую улыбку. В ординаторской, конечно. Туда она стучит дважды, не дожидается приглашения войти, заходит и двигается решительно, испытывая жгучую необходимость в том, чтоб оказаться к нему максимально близко, утыкаясь носом в его крепкое плечо. Итан разве что встревоженно выдыхает “что такое?”, поднимает кончиками пальцев ее подбородок и смотрит внимательно прямо ей в глаза так, что не отвернуться, ни моргнуть.
- Я не хочу тебе врать, - шепчет Алекто едва слышно, - поэтому молю, просто не спрашивай меня ни о чем.
Целитель хмурится, но чуть заметно кивает, словно давая негласное обещание.
- Мне нужен антисептик, рябиновый отвар, крововосстанавливающее зелье и эссенция Диттании.
Итан замирает на миг, поджимает губы так сильно, что шрам буквально полосует его щеку, он обхватывает Алекто за плечи, отодвигает от себя и принимается внимательно скользить взглядом по ее телу от макушки до пяток.
- Это не мне, - наконец. понимает причину задержки Кэрроу, - я прошу, Итан, времени мало.
Браун усаживает ведьму на стул, с которого поднялся сам только что, пододвигает ей чашку со свежезаваренным чаем, который, видимо, собирался пить сам и выходит из ординаторской. Лекто стучит каблуком об пол, кончиками пальцев по столу, поджимает и расслабляет губы. Кажется, что колдомедика нет целую вечность, а на деле проходит не больше пяти минут, как он возвращается, в его руках небольшая закрытая коробка, в ней то, что нужно, нет смысла перепроверять. Кэрроу поднимается на ноги, ее пальцы смыкаются на плотном картоне, но Итан не спешит его выпускать. Он продолжает смотреть на ведьму внимательно, чуть прищурившись.
- Со мной все в порядке. Честное слово. Ты же знаешь, - черты лица его чуть смягчаются, - я не разбрасываюсь такими словами.
Коробка оказывается полностью в ее руках, как она сама в руках колдомедика. Тот чуть отодвигает влажную от сырости прядь ее волос, обнажая ухо и аккуратно касается нежного участка кожи прямо за мочкой с увесистой сережкой. Он не целует, едва касается губами и вдыхает ее запах.
- Будь осторожна.
- Я обещаю, - только и выдыхает она, чуть поводя головой, чтобы хоть на секунду задержать эту короткую ласку, а после стремительно покидает лечебницу.

Том встречал ее в Котле с какой-то неглубокой плошкой, накрытой цветастым блюдцем с начищенной ложкой и куском вполне себе приличного хлеба, не иначе решил, что гостья будет тут потчеваться. Фу. Но миску забрала.

В комнате у Петтигрю не изменилось ровным счетом ничего, разве что он сам чуть сполз с подушки, на которой она его оставила, да зачарованные бинты промокли в районе раны. Сам Питер стал еще бледнее, хотя куда уж еще сильнее.
Алекто снимает мантию и оставляет ее брошенной на подоконнике, чтоб не утруждать себя поиском крючков, ибо приличной вешалки для верхней одежды тут не обнаружила. Снова шумит кран, ведьма моет руки и только после этого садится обратно на кровать к Петтигрю.
В коробке, помимо пузырьков с запрошенными зельями, она находит стерильные салфетки и пару вишневых леденцов с жидкой начинкой, один из которых незамедлительно запихивает в рот.

- Пит, - едва слышно зовет она страдальца, но тот находится так глубоко в забытьи, что Кэрроу решает оставить все, как есть. Прочь ползут разрезанные зачарованные бинты, на чистую салфетку опрокидывается антисептическая жидкость, которой та принимается обрабатывать рану. А тут и герой дня проснулся. Защипало, конечно. Разъело поди насквозь. 
- Тише, - к собственному удивлению спокойно реагирует на его дерганья Алекто, - просто полежи спокойно, и расскажи мне, что вообще у тебя там произошло.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-11 14:35:32)

Когда в тебе кроется величайшее из всех человеческих умений - скрывать все свои эмоции и чувства настолько глубоко, что порой даже сама достать их не можешь, очень легко прохлопать тот момент, когда эти самые эмоции потекут у тебя сквозь пальцы, и осознаешь ты это лишь тогда, когда будешь истерически хохотать или заливисто рыдать, искренне не понимая, что произошло, ведь ты всегда могла заткнуться вовремя и перестать излучать что-то человеческое и живое.

Сейчас в Алекто что-то неудержимо менялось, по мере того, как она начинала разрешать себе испытывать эмоции, скованные ранее непробиваемым доспехом ее хладнокровного взгляда даже в те минуты, когда внутри сердце избивало само себя о реберную клетку. И эти перемены зачастую делали больно лишь ей самой, будто убеждая, мол, надо обратно возвращаться, к уставшему взгляду, отстраненности от всего привычного нормальным людям и ледяному безразличию, которое только и можно было видеть всем вокруг. К чему сейчас вела ее попытка помочь? К тому, что лежавший на своем весьма посредственном постельном белье Питер Петтигрю клянет ее почем зря, плюется во все стороны, что-то требует и пытается сдохнуть изо всех сил?

Кэрроу начинала злиться, и злиться очень сильно. Настолько, что зубы ее, в попытке удержать язык, принимались с остервенением жевать нижнюю губу, превращая ту в лохмотья. Она пыталась игнорировать все то, что вырывалось из поганого рта этой крысы, отчаянно списывая это на страх и боль, но ровно до того момента, пока он не упомянул тот факт, что она делает ему больно для того, чтобы почувствовать себя живой.

Ей с трудом удается игнорировать артиллерийский залп его невнятных вопросов, потому что нужно быть максимально сосредоточенной.
Пожалуй, именно в этот момент Питер Петтигрю сделал то, что махом отнесло его в точку, которую пилоты авиации называют точкой невозврата. Та точка в пространстве и времени, когда рубеж принятия решения уже преодолен, и все, что остается, это надеяться, что получится или что хотя бы пронесет. Алекто взмахивает ресницами и бросает из-под них на Пита сумрачный взгляд. Но молчит. Даром что салфетка с антисептиком сжимается ее пальцами отчаянно сильно.
Он воспользовался ее откровенностью и открытостью, чтоб в самый ненужный момент нанести этим знанием удар ей самой. Это она не забудет.

- Что. Будет. Теперь. - раздается в тишине комнаты ее голос. В нем нет ни злости, ни какой-то разрушительной или даже пассивной агрессии, ни даже привычной токсичности. - А будет вот что, Петтигрю, сейчас ты заткнешься, - речь ее звучит, как будто ребенку сказку рассказывают, мягко, течет без перерыва, без придыхания, без угроз, - сядешь ровно на своей кровати, чтобы я могла закончить.

Она медленно поднимается на ноги, оставляя салфетку с антисептиком на ране, перехватывая руку Питера и укладывая ту поверх салфетки, давая ему пространство для маневра, и чтобы он, наконец, уселся так, как она его просила. И пока тот, кряхтя и продолжая что-то исторгать из себя под названием “несвязная речь”, свешивает ноги на пол и садится, сама Алекто закатывает рукава у блузы, вынимает из своей коробки пузырек с кровевосстанавливающим зельем, наливает в стакан немного воды из графина, капает нужное количество капель зелья, встряхивает воду и оставляет растворяться, переводя внимание обратно на страдальца.
После антисептика рана, конечно, выглядит все еще сомнительно, но все же сильно получше, чем это было некоторое время назад. Лекто присаживается на корточки, размещаясь между коленей Питера. Ловкие пальцы ведьмы промакивают свежую салфетку очередной порцией антисептика, откладывают ее в сторону, и вот уже ненадолго повисшая в комнате тишина нарушается лишь звуком пробки, извлекаемой из пузырька с эссенцией Диттании.

На Петтигрю она даже не смотрит, насколько зла, и не хочет встречаться с ним взглядом.

Свежесваренной, судя по запаху, отмечает Алекто, прежде чем начинает поливать рану на боку Пита. Процесс заживления пошел быстро, чувствительно, скорее всего, но это меньшая плата за то, что ты чуть не сдох в луже за помойными баками, как думается самой ведьме.
Она кастует новые бинты, делает это со свойственным ей изяществом, белоснежная ткань тонкими полосами обвивает тело Питера, ложится ровно с нужным нажимом, без перекрутов и прочих возможных дефектов. Этим своим умением можно даже гордиться, но невольно Кэрроу снова вспоминает тот вечер в квартире у Итана, где она заматывала его точно так же, ловя его искренне удивленный взгляд. Не было на его руке никакой метки, чуть морщась вспоминала ведьма, она бы заметила, такое не спрятать. Но ведь и у нее метки не было. Проводя ладонью по плотной перевязи, Алекто снова закусывает нижнюю губу изнутри и давит вырывающееся шипение, в кровь таки опять прокусила. Слишком давно с ней этого не было. Амикус снова будет недовольно хмурить брови, когда заметит и решит, что у нее температура, раз слизистую так обметало, а это не температура, это ее собственное пожирание самой себя.

- Сейчас будет болеть меньше, - все так же сухо проговаривает Лекто, опираясь руками о колени Питера и поднимаясь на ноги. В два шага она преодолевает расстояние до стола, забирает оттуда стакан с растворившимся зельем и протягивает тот Петтигрю, второй рукой цепляя пузырек с зельем и демонстрируя все тому же страдальцу.

- Не отравлю, лично из рук колдомедика Итана, о котором ты так причитал. Пей. Это восстановит потерянную тобой кровь.
Пит перехватывает из ее рук стекло стакана, и от проницательного взгляда Алекто не укрывается то, как подрагивает оно в его пальцах. Вот стукнули зубы, хлюпнул первый вдох, и ведьма замечает, как опасно выскальзывает посуда из уставших лапок. Она успевает протянуть руку, подхватить стакан под донышко и помогает таким образом допить оставшееся.

На вкус жижа так себе, но на лице Питера не дрогнула ни одна мышца, механически подмечает Кэрроу, но не спешит рукоплескать, это не выдержка, это усталость, которая так или иначе выльется в его недовольство.

Сиплый судорожный вдох сигнализирует, что зелье допито, девушка забирает стакан и обращает внимание на миску с куриным супом, которую принесла от Тома. Поесть ему надо сейчас, но…Ведьма закатывает глаза, с грохотом пододвигает стул ближе к кровати, забирает плошку, хлеб вручает в руку самому Питу, усаживается напротив него, зачерпывает первую ложку бульона, ждет, пока капельки останутся на краю миски и только после этого подносит ее к губам Петтигрю.
- Перед рябиновым отваром хорошо бы что-то поесть. И если ты закончил изрыгать свое неудовольствие моим обществом, я жду ответ на вопрос о том, что случилось.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-15 06:00:35)

Кажется, что Алекто слушает Питера не ушами. А кожей. Кончиками пальцев, которые сжимают ложку. Вот она опускается, зачерпывает, на удивление, наваристый бульон, поднимается, стряхиваются стекающие по металлу капли, подносится к его обметанным в лихорадке губам, дожидается, пока он сделает глоток. И все опять повторяется сначала. Ведьма не слышит стука часов в его комнате, но слышит размеренный стук своего сердца, и отсчитывает движения ложки, как будто именно она сейчас метроном и маятник начинающегося разговора. В том, что разговор состоится, она не сомневается, хотя пока не может понять, для чего это ей самой.

Узнать побольше об Итане? Для этого ей не нужен Петтигрю, достаточно просто пойти к Брауну и в лоб задать ему интересующий вопрос. Он не станет юлить, не будет врать, он спокойно и с расстановкой расскажет ей то, что ее интересует, потому что между ними уже давно установилась какая-то странная, для нее все еще непривычная, но связь, дергающая под ребрами довольно ощутимо.
Спасти жизнь Петтигрю? Так спасла уже, можно уходить спокойно, наплевав на последствия, и то, как он будет восстанавливаться.
Выведать подробности его провала? Так они ей ни к чему, разве что потешить собственное самолюбие, и приберечь эту историю, как байку, до того очередного вечера, когда Селлоу заскучает и решит вытащить Алекто куда-то проветриться.

Все эти причины выглядели какими-то максимально мелочными. Но она все еще сидит на продавленном стуле, коленки ее практически касаются коленей Петтигрю, а он даром что с руки у нее не ест, да еще и бровками играет, мол, подавайте барышня в супоприемник следующую порцию. Ест он даже по-детски, промакивает губы куском хлеба, глотает судорожно, жадно, почти не жует те скудные овощи, что попадаются в бульоне, но вроде даже немного розовеет, а значит, она все сделала правильно. В воздухе пахнет антисептиком, эссенцией и его недоверием, которое ощущается так же плотно, как когда-то ощущался его страх перед ней. Как она чуяла на себе в его прикосновениях его злость, тогда ночью на мосту, когда он хватал ее жадно, целовал отчаянно и пытался самому себе доказать, что он чего-то стоит. А разве не все они, в этом поколении, терзаемом магической войной, пытаются доказать хотя бы самим себе, что способны хоть на что-то.

Не рассказывать же сейчас ему о том, что какие-то колдомедицинские навыки она оттачивала на брате, поначалу преимущественно заживляющие мази и растворы, потом анти-похмельные зелья, а после и восстанавливающие эссенции и микстуры. Этот опыт был самым дорогим и болезненным в ее биографии. То, о чем она могла рассказать только страницам своего дневника, да самому Амикусу, когда тот засыпал подле нее, расслабленно выдыхая после какого-то не сильно удачного своего дня.

Она слышит его какие-то жалкие извинения и лишь отрицательно мотает головой, чуть поморщившись. Да ради всего на свете, будь сам последовательным, иди до конца, хотел ведь оскорбить в моменте, попытался это сделать, хотя уже минут через десять эти жалкие попытки Алекто забудет. Куда дольше задержится его болезненный укол в живое и незащищенное, в то, что она по глупости своей доверила ему однажды. И вот это в ее голове и памяти прорастет ядовитым плющом, пустит корни, не для того, чтобы травить денно и нощно, но для того, чтобы не дать забыть и не допустить повторения такой ошибки с откровенностями.
Питер говорит, рассказывает ей о своем напарнике, явно куда более удачливом, чем сам Петтигрю, о торгаше, о попытке запугать, и тут Алекто, не удержавшись, явно фыркает. Пугать на улице средь бела дня, даже если эта улица Лютный переулок, дело сомнительное. Она не может не вспомнить инстинктивно, как они с Рори навещали ростовщика, решившего, что он может быть куда выше тех чародеев, на которых решился работать. Она помнит алую горячую кровь на своих руках и своем лице, она помнит мужские крики, наполненные страхом и отчаянием, она помнит, как сжимали ее пальцы сталь клинка, а после стекла бокала. Все то, о чем говорит сейчас Питер, напоминает какие-то детские игры по типу, кто быстрее займет свободный стульчик и сделает вид, что он большой молодец.

Она игнорирует его комплименты, коих рассыпано даже слишком много. В любой другой ситуации, Алекто позволила бы себе зардеться румянцем, кокетливо улыбнуться, отпустить парочку каких-нибудь едких шуточек, но, несомненно, насладилась бы тем, какой он описал ее только что.
Самая красивая в мире, - Кэрроу чуть отрицательно мотает головой, а губы ее кривятся в злой ухмылке. Как же сильно тебе хочется жить, Питер.
Суп заканчивается, как заканчивается и короткая история. Алекто молча кивает, будто подытоживая обе эти концовки. Ведьма поднимается со стула, оставляет на столе опустевшую миску, берет в руки рябиновый отвар, откупоривает пузырек и протягивает его Питеру.

- Горькое, но работает, тебе это нужно.
В тот момент, когда Пит тянется за стеклом флакона, он чуть касается ее пальцев, и Лекто спешит одернуть руку поскорее, потому что не хочет снова дать ему почувствовать свое тепло, позволить ему снова проникнуть под ее броню, а потом ждать, как он ударит в оголенное место. Боковым зрением она наблюдает за тем, как Петтигрю неспешно начинает пить из пузырька, естественно морщась, но выполняя ее указание без промедления, пока сама она методично начинает собирать опустевшие флаконы и использованные салфетки в ту же коробку, с которой пришла сюда от Итана. Движения ее не резкие, но четкие, пока в какой-то момент она не замирает, четко ощущая его пристальный взгляд где-то у себя между лопаток. Ведьма выпрямляется и чуть поворачивает голову.

- Допил? - Второй раз наполняется водой стакан, и Алекто меняет опустевший пузырек на воду для того, чтоб можно было хоть немного запить горечь зелья. Притулившись задницей на край стола, девушка скрещивает руки на груди.

- Я знаю Итана, - ей кажется, что не слишком честно оставлять разговорившегося парня без каких-либо ответов совсем. - Он знает меня. Но он не знает, что я умею вот так. - Рука, пальцы которой сжимают изящное древко ее волшебной палочки, взмахивает перед девичьим лицом, кастуя поверх ее нежной кожи уже знакомую маску, а через два выдоха убирая оную. - И не узнает, Петтигрю, - голос ее не дрожит угрозой, он спокоен и размерен, будто бы вещает о какой-то вполне себе понятной истине. Делая шаг в его сторону, в который раз за этот сумасшедший день, Алекто забирает стакан из его пальцев, а сама ладонью на автомате касается его лба, проверяя, нет ли лихорадочного жара. - Тебе нужно прилечь, помощь нужна? - Тот неопределенно кивает, и ведьма подходит еще поближе, вытягивая из-под задницы Пита одеяло и готовясь помочь с подушкой. - Он знает, что вы облажались сегодня? Или это была ваша личная инициатива? Как ты вообще умудрился так опростоволоситься? Ты же…кстати, крыса, Петтигрю? Почему именно крыса?

Все то время, что Алекто провела в комнате Питера, в ее висок стучался тот же самый вопрос, который явно интересовал и самого Петтигрю. Зачем ей все это нужно. Ответ рисовался сам собой. Дело было не в благородстве или милосердии, не в жалости и не в сочувствии. Просто Алекто предпочитала доводить до конца все дела, которые начинала, а после того дурацкого вечера на день святого валентина, Питеру удалось задеть в ней какую-то струну, делавшую его небезразличным для нее, как будто она несла за него личную ответственность. От того сейчас было особенно смешно слышать, как он огрызается на нее, пока сама она в голове уже сложила себе какую-то благостную картину собственного поведения. Между ними повисает неприятная тишина, такая же тягучая и горькая, как рябиновый отвар, пустой пузырек от которого теперь покоится в принесенной ею коробке. Лекто так и стоит у стола, сжимая в руках опустевший стакан, а сама не сводит взгляда с лица Пита, покрытого высыхающими потом и слезами, скользит по его губам, чуть подрагивающим.

Он молчит, и Алекто знает, в глубине души он очень боится, что она высмеет его самоуничижение или, что еще хуже, пожалеет. Потому и кусает следом, ведет себя ровно так же, как она. Нападает первым, чтобы потом было не так больно и обидно. В одночасье Кэрроу чувствует себя сильно старше на фоне Питера, подобно какой-то [чопорной] тетушке, в черном батистовом платье под горло с душащим воротником. Она чуть приподнимает брови в немом вопросе. Уж не обо мне ли ты сейчас отзываешься, малыш Питер. Но этот вопрос так и остается незаданным, он остается горечью на губах, которые ведьма поджимает, демонстрируя привычную защитную гримасу. Мы так похожи с тобой, Питер Петтигрю, думает она, но ты об этом даже не догадываешься, наверное, потому и огрызаешься всякий раз, будто я нападаю на тебя с целью уничтожить, а не потому что просто хочу немножко поиграть. [Сдержанность], которую будто бы с самого детства прививали Алекто Кэрроу, работала уже на последних оборотах, но оставлять сейчас Петтигрю одного было нельзя. Могло начаться воспаление или подняться температура, а потому еще пару часов минимум надо было выждать. Откуда же сил взять, если этот носотычный крыс так и будет вести себя будто его в ведро жестяное посадили и нагревать начали.

- Знаешь, Петтигрю, - Алекто делает глубокий продолжительный вдох, после которого выдыхает так, словно держит театральную паузу, пока сама сверлит взглядом Питера. Она не раздает индульгенций и молчит ровно столько, чтоб он уже подумал, будто все его речи будут проигнорированы. Ведьма делает пару шагов до его постели, поправляет сползающее одеяло. Механически, как будто этот жест больше нужен ей, а не ему, просто чтоб избавиться от наважденческого желания коснуться ладонью его лба. - Ты говоришь, что ты - неудачник, что все, за что ты не возьмешься, превращается в дерьмо. Но ведь ты жив. А мог бы сдохнуть в переулке. Я не буду говорить тебе о том, что ты - достойный человек или там молодец какой-нибудь. Это не моя роль в твоей жизни. Но ты не сдох сегодня. Не сдох бы, даже если бы я тебя не нашла. Крыса, Петтигрю, - ее аккуратный тонкий указательный палец касается точки на его лбу аккурат между бровей, словно призывает сосредоточиться, - всегда найдет выход, пока львы или крокодилы будут пытаться приспособиться к сужающимся реалиям окружающего пространства.
Он слушает ее внимательно, и от этого ей становится даже как-то не по себе.
Ты должен понимать, что для каждого человека в этом мире нужно место, в котором тебе не будут задавать лишних вопросов, не убежище, но пит-стоп, на котором ты переведешь дух и вернешься обратно в привычную круговерть. Для меня это место Итан. Надеюсь, дальше объяснять мне ничего не придется. Равно как и ты, в кои-то веки, Питер, сумеешь придержать язык свой неугомонный за зубами.

Она все же кладет свою прохладную ладонь на его лоб и замирает ровно на мгновение, будто дыхание задерживает, улавливая его состояние, и в этот самый миг Пит закрывает свои глаза, будто демонстрирует ей доверие, какого никогда не показывал. Ценно ли это? Лекто пока не понимает, но руку не отдергивает быстро, а убирает аккуратно.

- Я очень хочу чаю, Питер, но в твоей дыре здесь какие-то помои, я помню, и дело совсем не в том, что у бармена руки из задницы растут. - Ведьма мягко усмехается, чуть приоткрывает деревянную покосившуюся фрамугу окна, чтоб немного проветрить, набрасывает мантию и оглядывается, - я скоро вернусь, вряд ли ты сейчас куда-то ускачешь.

Она выходит стремительно, непогода на улице лишь усиливается, и невольно Лекто задумывается о том, как скоро бы со своей дырочкой в правом боку Питер Петтигрю замерз нахрен в этой подворотне. Ставит мысленно себе галочку за спасенную жизнь, и за несколько минут доходит до Чайного пакетика Розы Ли. Долго выбирать она не любит, потому останавливает свой выбор на черном ванильном чае, тут же приобретает небольшую бутылку молока и пару булочек челси в бумажном пакете. С этим нехитрым скарбом она возвращается в Котел, где в очередной раз умудрилась ошеломить Тома, потребовав заварник с горячей водой и пару приличных чайных чашек.

Со всем этим богатством она возвращается обратно в комнату Пита, замечая, что тот, натянул одеяло почти до бровей, не иначе замерз во сне.
Стараясь не топать слишком сильно, она раздевается, закрывает окно, за которым морось дождя раньше времени начинается собираться в привычный для этого времени года лондонский [туман], заваривает чай и звякает [фарфором] о стол.

- Знаешь, у нас с мамой в детстве была традиция, каждую субботу, когда ее кумушки покидали ее очередное собрание, мы с ней оставались вдвоем в чайной комнате, и проводили совсем немного времени только вдвоем. Эдакая [церемония] только для девочек Кэрроу. Я тогда всегда елозила задницей по креслу, чувствуя, как тает помадка на украденном для брата печенье, и только сейчас, пожалуй, начинаю ценить те проведенные с матерью минуты. Ведь это она научила меня заваривать душистый и вкусный чай.

Вместо ответа раздается лишь шуршание одеяла, Алекто поворачивается и понимает, что не ошиблась. Пит проснулся, он лежал на боку, продолжая кутаться в одеяло, но смотрел на Кэрроу с каким-то интересом, какого она раньше в его взгляде никогда не замечала.

Сама ведьма тем временем ополоснула чашки водой из графина, выплеснула ту на дощатый пол, и только после этого налила в каждую из них немного молока. Рвется коричневая бумага с выпечкой, и на свет показываются дрожжевые улитки, внутри которых спрятаны сахар, смородина и сливочное масло. Верхушки у них липкие, и инстинктивно Алекто облизывает пальцы, понимая, что Пит продолжает на нее смотреть. Она чуть пожимает плечами, мол, ну, а что такого, ведь слюной они уже все равно обменивались, и только после этого принимается разливать по чашкам заварившийся чай, который встретившись с молоком, принимается распространять по комнате свой насыщенный ванильный аромат.

Лекто протягивает блюдце с позвякивающей чашкой в сторону Питера, дожидаясь, пока он приподнимется и заберет ароматную ношу, укладывает на его постель выпечку на куске крафтовой бумаги. Девушка расстегивает манжеты своей блузы, закатывая рукава по локоть, и только после этого возвращает свой зад на видавшие виды стул, делает первый аккуратный глоток чая и блаженно прикрывает глаза. Заваренный по правилам и традициям ее семьи, ванильный черный в ее чашке будто бы должен сейчас сыграть роль трубки мира.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-19 21:27:20)

Глухой звук хлопка мужской ладони по матрасу, заставил Алекто вскинуть голову, не успев вытереть с лица некоторое изумление. Это не он ли несколько минут назад был готов от нее бегством спасаться, а теперь сам приглашает непозволительно близко, непонятно зачем, то ли бессмертным себя почуял, то ли хочет самоубиться скорее и потому ступает ногой в свитые кольца питона, способного удушить его за считанные мгновения. Кэрроу едва слышно фыркает в чашку, но не высмеивая этот жест, а скорее принимая его еще до того, как вслух или действием примет это незамысловатое приглашение. В нем не видится и не слышится никакого подтекста, ни эротического, ни издевательского. Так обычно ребенок предлагает взрослому самый красивый камушек из своего сокровища, не потому что этот камешек что-то стоит, а потому что хочется чем-то поделиться. Но раздается следующий вопрос, и Лекто просто шумно втягивает воздух носом.

- Ты так внимательно разглядываешь мои руки, потому что боишься, что я тебя ими удушу и готовишься к броску? - В голосе ее не слышно смешка, но она довольно спокойно возвращает свою чашку на край стола, а после методично закатывает длинные брюки чуть выше щиколотки. В повисшей тягучей, как смола на хвойных деревьях по весне, тишине слышится короткое жужжание замков ее невысоких сапог. Чашка снова звенит о блюдце, когда Алекто подхватывает чай и в два шага, как гимнастка по канату, преодолевает пространство между стулом и разворошенной постелью, усаживаясь на ту, складывая ноги по-турецки, делая еще один небольшой глоток чая и внимательно глядя на Питера поверх потертого жизнью фарфора. Именно в этот момент, когда расстояние между ними сокращалось неумолимо, внутри у Лекто потянуло странное ощущение, будто бы его тянуло к ней, как ржавую иглу тащит к магниту, не без трудностей, но с какой-то неизбежной неумолимостью, как прилив, который не спрашивает у берега разрешение, но налетает и размывает с каждым новым ударом. И в этот раз приливом была совсем не она, а этот чудаковатый парень, умудряющийся смотреть своими светлыми водянистыми глазами так глубоко, куда она никогда и никого, хорошо, почти никого не пускала.

- Очень хороший вопрос, Пит, - тоном с театральной паузой произнесла Алекто, наблюдая за тем, как тревожность в лице Петтигрю начинала цвести буйным цветом. - Только тебе не кажется, что задавать его надо было чуть раньше? Когда я только вошла в твою нору? Когда поила тебя зельями, а сейчас еще и чаю заварила, кстати, - она чуть приподняла вопросительно брови, - вкусно? Горечи ядовой не чувствуется?

Выждав ровно половину от растянувшейся, как жвачка, минуты, Лекто заливисто и беззлобно смеется, легонько толкая Питера в плечо, чтоб расслабился и не вздумал вытошнить отличный чай на свои и без того не особенно чистые полы. Она заметила, как он напрягся, как сжался весь, будто бы действительно ждал от нее какого-то подобного движения. Наверное, нормальный человек на подобное обиделся бы, но только не она. Алекто Кэрроу любила в свой адрес любые эмоции, неважен их знак, плюс или минус, главное, вызывать что-то в человеке, а не оставлять на себе чей-то равнодушный взгляд.
Но вот она вытягивает вперед свое левое предплечье, молочная кожа которого отливает разве что синевой тонкого и изящного узора вен.

- Нет метки, Питер, - вторит она его словам, но тон ее не растерян, он спокоен и размерен. - А ты своей гордишься? Она для тебя знак отличия? Знак особого приближенного круга? - Девичья голова склоняется к плечу, Лекто разглядывает Петтигрю с интересом, будто бы прошлая их встреча с самого начала пошла как-то не так, а сейчас она видит его другим, без напускного бахвальства, попыток что-то доказать, выпендриться, попытаться завалить ее в эту самую кровать, - мерлин, - Алекто тихо фыркает, - это же сюда ты меня хотел затащить тогда в феврале? - Она чуть подпрыгивает на пружинящей кровати, - ну, амортизация есть, - свою какую-то удивительно беззлобную улыбку ведьма не прячет, потому что дает понять, она не планирует его обижать, вечер тогда был максимально уебанский с обеих сторон. - Так вот, метка, Пит, ты не смотришь на нее, как на строгий ошейник? А я смотрю. - Кэрроу опускает глаза, бросая на свои зарумянившиеся от чая щеки длинную тень ресницами, словно думает, продолжать ли говорить дальше, ведь у Питера, известное дело, вода в жопе не держится, - Если он прикажет, я подставлю руку, но сама этого делать не стану. Я, в конце концов, отвечаю не только за себя. Ведь метка дает лишь иллюзию защиты, правоты и силы, да? А этого достаточно, чтобы вскружить голову и подарить тебе ощущение всевластия. Я его очень…- Ведьма замолкает, вспоминая невольно, что начинает твориться с ней, стоит ей почуять запах чужой крови. Хлеще акулы и пираньи, начинают раздуваться у нее ноздри, а на языке сразу возникает отчетливый соленый привкус. Возбуждение накрывает ее такое, какое контролировать очень сложно. А когда оно отходит, как все тот же ночной прилив, остается только признание того, что сама Лекто этого ощущения…- боюсь. Что просто не смогу в какой-то момент остановиться, понимаешь?

Она говорит без вызова, без попытки что-то доказать, без попытки себя оправдать, она просто констатирует факт, который в ее жизни имеет особый вес, а после поднимает руку и касается снова лба Питера, проверяя, не возвращается ли его лихорадочное состояние. Кожа ее ладони, теплая от чашки с чаем, касается кожи его лица чуть прохладной и липкой от прошедшей испарины, но отдергивать руку Алекто не спешит. Она с удовлетворенным хмыком отмечает, что никакой лихорадкой и не пахнет. Тем лучше, значит, оклемается поскорее, если в ближайшие пару дней не начнет активно скакать аппарацией от своих невнятных преследователей, да не решит устроить какой-нибудь секс-трип в честь своей новообретенной жизни.

Какая же ты глупая, Лекто, пришла спасать несчастного человечка, а сейчас сидишь, и как будто спасаешься сама. Будто не хотела еще тогда в феврале разбить ему лицо так, чтоб он даже дышать не смог. Словно не хотела растереть в пальцах его чувство собственного достоинства в мелкую крошку, да распустить по ветру так, чтоб не собрать никогда. Словно чувствуя в тот странный вечер у себя во рту привкус его крови, тебе не хотелось больше, не хотелось бы посмотреть, как та течет из тонких порезов на его бледной коже, от клинка в твоей руке, чтоб он умолял о пощаде, стерев со своего лица это высокомерное и спесивое выражение, явно ему так несвойственное, которым он что-то зачем-то пытался ей доказать. Еще там на мосту, когда горела ее щека от его внезапной пощечины, в темноловосой ведьминской голове строилось столько казней для одного несчастного крысюка, что Моисей мог бы позавидовать. Но сейчас между ними висит сладкий запах выпечки и насыщенный аромат правильно заваренного чая с молоком.

А ее ладонь все еще на его лбу.

Чуть шире распахиваются девичьи глаза, загорается теплым светом серо-зеленая радужка зрачка, с болотным оттенком на самом ее дне, на одну длинную тягучую секунду Алекто Кэрроу задерживает дыхание, когда на своей коже ощущает прикосновение его губ. В ее голове, привыкшей раскладывать всю свою жизнь по полочкам, для этого движения будто бы нет свободной ячейки, и вот привычная картина ее мира еще не сломана, но она определенно пошатнулась, потому что Пит продолжает не ласкать, это неправильное слово, заставляющее ведьму чуть поморщиться, он ластится, будто эта самая ласка сейчас нужна ему самому куда как больше, нежели ей.

И проще всего сейчас было отстраниться, влепить пощечину, собраться моментом и уйти подальше из этой серой обшарпанной реальности. Его реальности, не ее. Она от подобного мира слишком далека. Так может, потому, она все еще сидит здесь, и не дышит вместе с ним. Вместо этого она смотрит внимательно на то, как он сжимает собственный палец, чуть ли не до хруста, до белых следов виде полумесяцев на его коже, словно тавро, которое он наносит себе сам, будто все еще не верит, что сладость на его губах не превратится в боль, и потому спешит нанести ее себе сам.

Он сейчас, как герой с картины Сад земных наслаждений Босха, который касается другого, но не может с ним соединиться, как будто ест ягоды, но не может никак насытиться, смотрит в глаза напротив, но видит лишь собственное отражение в чужом зрачке.
Она сейчас как тот самый фрукт, которым не насытиться, снаружи красивый, а внутри отравлен червями, или же напротив, снаружи выглядит максимально неприглядно, а внутри растекается райской сладостью. Спросить бы сейчас об этом Пита, но ее ладонь все еще на его губах, а сейчас он прикрывает глаза и чуть качает головой, из стороны в сторону, чтобы почуять прикосновение ее кожи на своем лице подольше и побольше. Будто бы все смешалось: рай и ад, животное и человек, наказание и наслаждение, и не понять никак, где ты находишься на самом деле. Но эти двое определенно где-то в этой же неизвестности. Только в отличие от героев Сада, и Пит, и Лекто имели право и возможность уйти или остаться, не надевать ошейник или же затянуть его потуже, выбрать, что тебе ближе  - остаться свободной птицей или выбрать участь крысы, живущей в клетке.

Она дает себе еще секунду в этом положении. Ну, ладно, еще одну. Еще три и закончим. Через пять. Почти минута, и только тогда Кэрроу командует самой себе "отомри".

Алекто чуть шевелит пальцами, вынуждая Питера открыть глаза с тревогой, он тоже не может предсказать ее реакцию. Ведьма ухмыляется, обнажая ямочку на щеке, но не убирает руку, она скользит подушечками пальцев по губам Петтигрю, тот чуть размыкает их, будто надышаться пытается, даже кончик языка высовывает, и это заставляет ведьму опустить голову, доверяясь дальше исключительно инстинкту. Она перемещает руку чуть в сторону и касается мужского виска, проводит движение по скуле, скользит по подбородку, спускается к горлу, чтоб сомкнуться на нем, но не с угрозой, а с тонким намеком.

- Это очень опасная привычка, Питер, - голос ее звучит хрипло, будто пересохло во рту в одночасье. Она опускает свою чашку и блюдце на кровать, в импровизированное гнездо между своих ног, ведь пить пока не собирается, а вторая рука ей нужна, потому что она ложится рядом с первой, но с противоположной стороны горла Петтигрю. - целовать руку той, кто может тебя придушить одним ловким движением. - Большими пальцами она скользит по его кадыку. Не нажимая, а будто обрисовывая для себя самой контуры его тела.  - Дыши ровнее, а то тебя сейчас удар хватит. - Ведьма кожей чувствует, как участился его пульс, словно вот-вот разорвет его вены, забрызгав всю серость комнаты алыми всполохами.

- Строгий ошейник, Питер, - а вот и у нее самой сбивается дыхание, что приходится облизывать губы, прежде чем продолжить говорить, - плох тем, что не ты решаешь, когда расслабить его, а когда, - девичьи руки сжимаются на горле Петтигрю сильнее и достаточно внезапно, - а когда затянуть потуже, напоминая носителю поводка, кто здесь на самом деле хозяин. И тогда причастность к хозяину ошейника из привилегии превращается в невыполнимую повинность.

Хватка на его шее ослабевает, но только одна рука спускается к его пальцам и ложится поверх них. Вторая пока так и остается у сонной артерии, будто считывая его нервный пульс. Ладонью, что легла на руки Пита, Алекто нажимает сверху чуть сильнее.

- Тшш, - она понимает, что эти его жесты просто попытка подавить нервозность, - Пит, Питер, - она дожидается, пока тот откроет снова свои глаза и посмотрит на нее внимательно. - Ты сейчас боишься, что я уйду? Или что останусь? И никак не можешь решить, чего бы тебе хотелось больше, да? Но тебе ведь интересно, что будет, если я не смогу остановиться? От любопытства вроде как кошка сдохла…про крысу такого я не слышала.
Алекто возвращает свой большой палец прямиком на кадык Питера, и нажимает чуть выразительнее и сильнее.

- Ты же знаешь, что я могу сделать это прямо сейчас? Я ведь чувствую запах твоей крови, даже не пролитой, потому что я знаю его, помню его, - ведьма поджимает губы, словно смакует воспоминание, и видит по расширившимся зрачкам Пита, он вспоминает о том же самом, и пульс его под ее пальцами начинает нестись еще быстрее, вынуждая парня делать более частые и глубокие вдохи, пока его руки, накрытые ее ладонью, расслабляются и осторожно перебирают ее пальцы. Не прижимая к себе, не переплетаясь с ними, просто касаясь. Будто бы в ожидании электрического разряда.

А он для нее сейчас будто бы чужой пчелиный мед для осы. И требуется все ее нутро, чтоб сдержаться и не выпить его участившийся пульс с мужских запястий.
Ей казалось, что в руках у нее не чужой пульс, а раскаленная монетка, и сжать сильнее нельзя, обожжешься, и не ослабить хватку - тогда потеряешь навсегда. Сегодняшний очень странный, пошедший по всем фронтам, которые не планировались, день словно подарил ей возможность посмотреть под другим углом на определенную картину ее мира, но только понять, насколько ей нравится эта картина, пока ведьма никак не могла. А потому она сжимала свою руку ровно настолько, чтобы почувствовать, как его жизнь течет сквозь ее пальцы, как течет вода в реке, полностью уверенная в том, что никакая плотина ее не перекроет. Та самая ночная вода, которая уже однажды заставила задохнуться ненадолго их обоих.

Алекто медленно вдыхает, ощущая, что делает этот вдох одновременно с Питером, и в эту секунду ей кажется, что она не его шею держит, а собственные ребра, в попытке не дать им разорвать ее грудную клетку.

- Тебе очень не понравится та Алекто, которая одним ловким ударом разламывает человеческую челюсть, а потом наносит еще два, чтобы довести дело до конца, - пальцы ее холодеют и подрагивают в его руках, но не вырываются. - Когда я вижу ее отражение в зеркале, облизывающее кровь с кожи вот этих самых рук, - подушечками пальцев руки, замершей на его шее, Лекто скользит чуть выше и дальше от себя, скользнув ему за ухо и ближе к затылку, будто бы пытаясь за него удержаться от тех воспоминаний, что начинают нездорово будоражить ее. - Ведь ты только сейчас, кажется, перестаешь бояться меня, Пит, - уходит практически на шепот Алекто. Как истинные нинздя,два чародея сидят друг напротив друга, глядя друг другу в глаза, пока на мягком разворошенном одеяле покоятся их чашки с недопитым чаем и даже не звякнут фарфором о блюдца, до того оба натянуты, подобно струнам от виолончели прямо перед выступлением оркестра с фортепиано.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-25 18:40:59)

— I'm going to be over to kill you Tuesday.
— That's good, I'm not doing anything Tuesday. ©

Последняя сказанная Питером фраза повисла в воздухе, должная раствориться в аромате ванильного чая, словно и не было ее. Но что-то пошло не так, и слова опускались осадком, сколько не размешивай. Вся его жизнь - одна огромная ошибка. Почему-то Алекто верила, что это сказано не для красного словца, не для нагнетания драматизма, не для того, чтоб в эту и без того сложную для обоих эмоциональную минуту, вырезать на ее коже какое-то сомнительное чувство вины. Она могла бы сейчас ответить колкостью, острой, заточенной до идеальной стали без единой зазубрины, и парой слов оторвать эту его неловкую улыбку вместе с кожей до кровавого мяса. Но вместо этого она замирает, проваливаясь в темноту его расширяющихся зрачков, как крошечная планета, утягиваемая в плотность черной дыры, потому что совсем не знает, что делать со всей той правотой, которая облекается в самые простые и незамысловатые слова.

Он не боится ее. Это открытие словно распахивает ей глаза чуть шире, вынуждая вскинуть вверх брови в микрожесте некоторого довольства. Он стискивает ее холодеющие пальцы своими горячими руками сильнее, будто бросает ей вызов. И это открытие бьет наотмашь даже сильнее, чем та пощечина на мосту, от которой у нее даже дыхание перехватило. Вся ее игра с ним, выстроенная на тотальном страхе и подчинении, в котором она чувствовала себя хозяйкой положения, сейчас летела в тартарары, как сдуваемый нарочитым сквозняком карточный домик, потому что он перестает играть по ее правилам. Он не пытается вырваться, не молит о пощаде, не пытается переходить в смешное и нелепое нападение, он просто спокойно ждет, когда Лекто сама сделает то, на что он не может решиться сам. И в этом своем молчаливом и спокойном ожидании он переигрывает ее буквально на раз.

А проигрывать она не любила никогда.

Ведьма скользит своим цепким взглядом по его лицу и замечает, что раньше он выглядел как-то иначе. Дурашливо и нелепо? Пожалуй, что за всем этим гримасничеством было сложно разглядеть тонкие носогубные складки, выдающие хроническое напряжение и печаль, морщину между бровей, символизирующую гнев и перманентный стресс. Она сейчас смотрит в него, как в зеркало, а не как на жертву. Он не отражение ее силы и власти над ним, а будто бы отражение какой-то ее собственной усталости и признания своего несовершенства. Она держит его за горло, а на деле будто не держит, а держится. И держит ее сейчас его молчаливое согласие, его короткое “хорошо”, его готовность рассыпаться по ее руками в пыль. Это обезоруживает ее, лишает ступеней под ногами, позволявшим ей стоять на несколько уровней выше него самого, чтоб смотреть опущенным взглядом из-под ресниц, словно приходится сейчас шире распахивать глаза, чтоб суметь оценить всю картину до самого горизонта.

помнишь, раньше здесь летали ракеты? а сегодня пусто.пусто.пусто ©

Будто готовый к смерти, любой, от ее руки, он превращает ее из карателя в соучастника, а это то, чего она так сильно боится - стать ведомой и зависимой, потому что контроль над собой будет утрачен, и куда это может завести ее, никто уже не скажет, даже она сама. Страх. Животный. Настоящий. Который она прячет так тщательно за маской безразличия и хладнокровия.

- Ты неисправим, - размыкаются девичьи губы медленно, и голос ее звучит хрипло, как будто это на ее горле были чужие руки, а теперь в нем нестерпимо пересохло. Ее большой палец возвращается к его кадыку, чуть ли не любовно тот оглаживая, пока взгляд наблюдает за тем, как судорожно сглатывает Петтигрю, умудряясь все еще держать зрительный контакт, такой плотный, что сейчас у нее самой заслезятся глаза от напряжения. Под ее пальцами бьется его пульс, почему он пытается обмануть ее своей видимостью обреченности? Она же чует, так не несется кровь по венам у того, кто отчаялся и принимает свою обреченность. Его пульс ровнее, чем был несколько минут назад, но все равно, слишком быстр. Слишком_Жив. - Ты ведь знаешь, что я могу прекратить твои страдания, и с последним твоим вздохом исчезнут и все твои ошибки. - Пит задерживает дыхание, - Но зачем тебе это? Почему кто-то должен быть вправе решать, вместо того, чтоб ты сам стал хозяином своей жизни. Ведь характера у тебя хватает, хоть ты его и прячешь старательно. Не пойму только зачем.

Его жизнь, текущая сейчас через ее прикосновение, вдруг кажется ей очень ценной. Ее вторая рука, все еще в его пальцах, сжимается крепче, будто возвращая рукопожатие в ответ, а сама ведьма наклоняется чуть ближе, невольно замечая, как он зеркалит ее движение. Через секунду они уже ровно в серединной точке, касаются лбами друг друга, смотрят все так же пристально в глаза. Лекто будто верит, что так сможет увидеть не себя в его зрачках, а отражение его самого.

- Ты говоришь, что мне здесь не место. И это так. Настолько сильно так, насколько только может. - Она шепчет, и женское дыхание, наполненное остатком ванили от кружащихся в кружке чаинок, смешивается с его выдохом, судорожным и рваным, -  Я это знаю. Но я не хочу уходить, потому что впервые в твоем обществе мне, - ведьма закусывает нижнюю губу и отводит взгляд чуть в сторону, подбирая нужное слово, а после возвращает его обратно, словно защелкивая замок, - спокойно? Наверное. И это очень сильно становится похоже на ошейник.

Кэрроу выпрямляется, отводит свою руку от его горла, укладывает ее на свое колено ладонью вверх, будто рассчитывает увидеть там след, как от ожога. Но ничего подобного нет, лишь немного нервно подрагивают тонкие изящные пальцы. Ей отчаянно хочется объяснить ему, что пока ты сам на себе не поставил крест, есть шанс все исправить. Но вот только спасать она никогда не умела. Только разрушать.

Амикус никогда не говорил ей, но она знала, что его спасала всегда. Дело было только в том, что он был ее жизнью, самим ее естеством, достаточно было просто коснуться его, обнять покрепче, ощутить тепло его ладоней, и спасение приходило само собой, будто это была ее живительная сила, взятая прямым потоком у природы, из земли самой, воздуха и воды, как и должно было ее славянским корням.

- Я не стану твоим палачом, - тихо продолжает Алекто, - но и спасителем не стану, потому что не умею. Решать толко тебе, Питер, - губы пересохли, и ведьма инстинктивно облизывает их. - Но я, наверное, могу просто не мешать тебе. - Не издеваться, не высмеивать, не пытаться унизить тебя снова и снова. - Не стать тебе другом, но не быть твоим врагом.

Тишина между ними становится не удушающей, как была, а словно выжидающей. Так воздух ощущается кожей перед самой грозой. Когда молнии еще нет, а волоски на теле собирают статическое электричество, и кто-то из них должен сделать глубокий вдох, чтобы ощутить ток на губах. Алекто ждет. И, кажется, при всей своей нетерпеливости, она может ждать и вечность, пока он смотрит на нее вот так.

I felt like a sea in which he stood and pissed and shat ©

Мягкое и нежное касание его пальцев по ее коже менялось по мере того, как голос его становился жестче, словно он подводил ее аккуратно, но уверенно к точке невозврата, но она была слишком убаюкана их близостью и ощущением, которое сама себе внушила. Как только она перестанет издеваться над ним, на горизонте его истерик станет одним страхом меньше, что позволит ему чувствовать себя чуточку увереннее. Но вот подушечки его пальцев сжимаются на ее подбородке, и это движение ей уже не нравится, как и его взгляд, мечущийся от ее губ к ее глазам и обратно. Он из растерянного и уставшего стал агрессивным и плотоядным. Но не хищным, как у того, кто завоевывает свою добычу, а как у падальщика, который просто хочет жрать, но ничего для этого не делает. Они слишком долго были так близко друг к другу, что, кажется, Питер решил, что может начать вести себя с ней так, как делает это со своим обычным мусорным окружением, такого Алекто допускать не собиралась, а потому просто предпочла отстраниться. Взгляд ее глаз скользнул мельком по комнате, отмечая нужные детали. Брошенная мантия, сапоги, оставшиеся у стола, сумочка через плечо, в которой осталась волшебная палочка, лежит на самом краю стола, словно намекая своей хозяйке, пора уходить.

Нельзя сейчас комментировать всю ту херню, что срывается с его обиженных губ. Но почему же обиженных. Об этом Алекто задуматься не успевает, потому как его крепкая хватка смыкается на ее щиколотке, до боли, ведьма успевает лишь ахнуть, а потом глухо простонать, когда она летит навзничь на спину, ударясь головой о металлическое изножье убогой пружинящей панцирной кровати. И от этого удара ее будто отбрасывает на несколько лет назад в темную раздевалку рейвенкловской команды по квиддичу.

Пахло чистящим средством, потом и мятной жвачкой, пахло чужим желанием и ее собственным страхом. Она пыталась сосредоточиться на том, как ее ногти впивались в собственные ладони, считала удары, отдающиеся эхом в ее теле, снова и снова открывала глаза, потому что он требовал смотреть на него, пыталась понять, сколько синяков теперь появится на ее бедрах от его пальцев и на позвоночнике от того, как сильно он вбивает ее в тонкий и гулкий металл казенных шкафчиков в раздевалке. Она ведь даже не кричала тогда, потому что голос ее застревал где-то между горлом и ключицей, куда жадно слюнявили ее ненавистные губы, а она лишь молила небеса, чтоб не издать ни одного звука, чтоб не выдать собственную слабость. А потом по ее ногам потекло что-то горячее, словно вместе с его семенем и ее кровью из ее тела вытекала жизнь, пока ей просто мечталось о том, как она сдерет с себя кожу до костей, лишь бы больше никогда не вспоминать об этом. Выходя из раздевалки тогда она поймала свое отражение в мутном зеркале, не узнавала себя, но пообещала, что больше эту напуганную и растерзанную девчонку никто и никогда не увидит, она останется похороненной в этой раздевалке под одним из особенно шатающихся шкафчиков, пока тот, кого она, казалось бы, любила, просто застегивает ширинку.

И с того дня она держала свое слово, данное самой себе. Лишь однажды эта девочка снова показалась на белый свет. Когда Амикус баюкал ее в своих руках после выворачивающего наизнанку признания, когда он держал ее крепко, поил зельями, не обвинял, но чувствовал себя преданным и неспособным уже что-то изменить. Тогда ее брату удалось сделать невозможное: хоронить заживо ту девочку снова не пришлось, она просто уснула очень крепко, чтоб спать без тревог, боли и горя, а не влачить свое существование в бесконечных коридорах вины, страха и отчаяния. Но там, где не осталось тревог, боли и горя, не осталось и доброты.

All I ever think about is this
All the tiring time between
And how trying to put my trust in you
Just takes so much out of me  ©

С чего она вообще решила, что внезапно вспыхнувшее в ней человеческое сочувствие найдет отклик в таком человеке, как Питер Петтигрю. Определенно, Итан очень ослабил ее внутреннюю оборону, будто бы показал, что в мире может быть все совсем не так, как она к тому привыкла. А вот сейчас выходило, что и мудрый целитель был очень сильно неправ. В мире все построено на бессилии и гнилье, том, которое придавлено каблуком тех, кто сильнее, быстрее, умнее. Не храбрее, изворотливее, безжалостнее, и эту безжалостность сейчас Алекто в полной мере испытывала на себе, потому что она…оцепенела. Сначала от неожиданности, а потом от страха. Она будто не верит до самого конца, что Питер сможет сделать с ней то, что однажды уже сломало ее. В глазах ее вздрогнуло разочарование, смешанное с болью от того, как сильно она снова обманулась в человеке. Спертый воздух комнаты касается ее открывшейся груди, потому что с пуговицами Пит расправился мастерски, она даже два вдоха сделать не успела. Казалось, что колом встали легкие, отказываются сокращаться, и от того лишняя паника начинает плескаться в ее зрачках, поджимаются губы, сдерживая предательский хнык, а его тело на ней становится будто бы невероятно тяжелым. Таким, что еще одно его движение и хрустнут ее тазовые кости, чтоб больше она никогда не поднялась на ноги.

- Питер, - она не пытается воззвать к его благоразумию, ей самой страшно до уссачки, что повторится снова все то, что ей уже однажды довелось пережить, и снова она виновата сама, и никто кроме нее. Его дыхание обжигает ее кожу, он целует влажно, жадно, едва сдерживаясь от укусов, потому что гладкость его зубов она ощущает на своей коже, отворачивает голову, зажмуриваясь, пытаясь призвать все свое самообладание, какое еще осталось в кончиках ее пальцев, прижатых к поверхности кровати, - Не надо, - едва шепчет она, - я прошу тебя, не надо.

От частого его дыхания внутри у Алекто поднимается волна тошноты, от того, как он касается ее, рвется наружу булькающий крик, но все это лишь выдаст ее животный ужас, а показывать этого никак нельзя. Только не сейчас. Задуматься о попытке к бегству ведьма не успевает, потому что его руки, только что так безжалостно терзавшие ее грудь, уже смыкаются на ее горле. И делают это совсем не так, как несколько минут назад игралась она. Кислород начинает гореть в легких, инстинктивно выгибая девичью спину вслед за отчаянным хрипом. Их взгляды встречаются ровно на одну секунду, чтобы зацепиться друг за друга. И Алекто понимает! Он не умеет иначе. В их странных, диких отношениях для него раньше все было слишком просто и понятно. Он - жертва, она - агрессор, он спасается, она нападает. И его нынешняя злость - это не больше, чем реакция на то, что Алекто перестала быть палачом, и он не знает, кем теперь быть ему самому. Он продолжает саморазрушаться, и отчаянно хочет, чтобы она присоединилась. Насилие для него - язык, который ему понятен, и если Кэрроу сейчас выйдет из игры, то он просто забудет, как дышать, потому и ворует ее воздух, пытаясь показать, как она должна была себя вести, а не устраивать эти сюсю-мусю, которые он разучился принимать, наверное, еще годам к двенадцати.

- Пит, - сдавленно шепчет она, чувствуя, как кровь приливает к ее лицу, а бедра чуть подаются ему навстречу, ровно настолько, насколько это возможно в ее положении. Ее освобожденные от его хватки руки скользят по его телу, от живота, поднимаются вверх по его груди, ласкающе, замирают подрагивающими пальцами на его обнаженной коже, проходятся по ключицам, оглаживают плечи, словно в попытке приблизить к себе поближе, - да, Пит, мне нравится, - продолжает сипеть Алекто, чуть закусывая нижнюю губу, - сильнее, поцелуй меня, Питер, я хочу, чтоб мне вообще не осталось чем дышать.

Лицо его на какую-то секунду проясняется. Так дети на Рождество, раздирая упаковочную бумагу, видят желанный подарок. Он будто бы даже немного расслабляется, истово веря, что сделал все правильно и сейчас получит свою награду.

Чуть ослабляется хватка на ее горле, но следы останутся, как и на руках, это Лекто уже чувствует, Петтигрю приближает к ней свое лицо, без страха, в полной уверенности ее капитуляции, еще секунда, еще одна, и он прикроет глаза в ожидании прикосновения.
Алекто смеживает ресницы, делая, насколько это возможно, короткий судорожный вдох, четко и ясно слыша в своей голове голос Амикуса.
“— Это не с тобой что-то не так. Услышь меня. Ты красивая. Умная. Ты Кэрроу, Мерлин тебя раздери. Мой близнец. “

В одну секунду ее мягкие ладони, что покоились на предплечьях Петтигрю, перемещаются к его голове. Одна ложится на подбородок, вторая на затылок, но не для того, чтоб прижаться поскорее. Лекто поворачивает голову Пита боком к себе и изо всех сил впивается зубами в его щеку. Щелчок прокалываемой ее клыками кожи тонет в пронзительном вопле парня, лопаются короткие мышцы, его кровь смешивается с ее слюной, он дергается, и пока даже сам не понимает, чего больше в этом движении - злости или обиды, что его обманули. Но Петтигрю не заставляет себя ждать, и следом за его воплем раздается удар оплеухи, и вот уже в голове у Алекто звенит пронзительно настолько, что она выпускает Пита из своих пальцев, позволяя ему попытаться зажать рану на лице рукой. Мир ведьмы расплывается в белых искрах после удара, она растерянно мотает головой, но не собирается терять больше ни минуты. Пока он яростно воет, заливая ее лицо и грудь своей кровью, Кэрроу выбрасывает ногу вверх, упираясь коленом ему в пах, цели ударить нет, но вот значительно прижать, да, безусловно, одновременно толкая парня ладонями в грудь.

От неожиданности тот переворачивается, ударяется затылком о стену, и вот уже Алекто сидит на нем верхом. Грудь ее вздымается от частого дыхания, удерживаемая изящным кружевом ее белья, а одна рука тонкими пальцами находит под челюстью Петтигрю ложбинку, где бьется изо всех сил важный кровеносный сосуд. Палец ведьмы давит в эту точку безжалостно, она чувствует, как он бьется сейчас под ней в попытках спастись, но Кэрроу беспощадна.

Ее губы разбиты, на щеке горит алый отпечаток его ладони, а она улыбается ему, обнажая зубы, покрытые его кровью, капельками стекающей по ее подбородку.
Вот теперь, - хрипло выдыхает Лекто, чувствуя еще некоторую тяжесть от вдоха, - теперь ты почувствуешь, что такое спокойно, - нажимает она чуть сильнее на бьющуюся из последних сил артерию.

Ее тело сегодня стало ареной власти. Сначала привычно ее личным ристалищем. После Петтигрю, а сейчас она снова возвращала себе права на абсолютную силу. Сердце билось еще встревоженной птицей о реберную клетку, а на кончиках ресниц осталась горькая соленая вода, не ставшая слезами, но добавлявшая сейчас ее взгляду очевидную влажность, которую никто и никогда не умел трактовать правильно. Она не победила, и это ведьма осознает очень четко. Она лишь перехватила знамя насилия. И только ей сейчас решать: быть ли последовательной всем своим сегодняшним действиям, выкинуть этот флажок подальше и уйти прочь, или же наказать пронырливого долбоеба, который так и не понял, что с ней так нельзя. Тыльной стороной ладони она утирает капающую с ее губ кровь, не разобрать уже, чья она, потому что саднит губы, разбитые изнутри, а на языке горчит и чужая, Лекто, как оказалось, действительно не соврала, и помнила вкус крови Питера, это воспоминание сейчас будоражит ее, вынуждает прикрывать глаза и стараться дышать глубже.

Что же ты наделал, Пит, ведь я призналась тебе в том, чего боюсь так сильно, а вместо понимания, ты снова нанес мне удар туда, куда я не ждала. И если первый раз был случайностью, второй, определенно точно, уже закономерность. Твоя гнилая закономерность. Я ведь всегда бью в ответ.

Нежную кожу на ее груди начало стягивать подсыхающей кровью, от чего отчаянно хотелось почесаться, а еще лучше помыться, но все ее внимание сейчас было приковано только к лицу Петтигрю, и к тому, как он, несмотря на рваную рану на своей щеке пытался…улыбаться?

Сначала Кэрроу думает, что это нервное, какое-то тревожное или, не приведи Мерлин, дурацкая попытка съехать, мол, эй, Алекто, это же шутка такая была, а ты - глупая, решила, что на тебя здесь кто-то покушается. Но выглядело это даже в ее мыслях откровенным идиотизмом. Но Питер шепчет, и тут Алекто начинает понимать, она повелась на искусную провокацию. Ей бы сейчас стоя рукоплескать ему, ведь такие игры разума, считала она, ему совсем не по мозгам, а повелась как глупый малек пираньи, кидающийся на кусок падали в то время, пока ее реку переходят вброд свежие и нормальные люди.
Нет, больше она не доставит ему такого удовольствия, и провоцировать себя не позволит, в конце концов…
- Что?

Она не столько слышит, сколько читает по его пересохшим губам то, что сейчас он говорит. Пытается на инстинкте делать это аккуратнее, чтоб не потревожить начинающую сочиться желтой сукровицей вперемешку с алыми прожилками крови щеку. И в этот момент ее защитная реакция жертвы, пытающейся просто вырваться из цикла насилия, растворяется, как сахарный песок растворяется в стакане кипятка. Без следа. Только в их ситуации и сладости на губах не будет. Да что уж на губах, она бы рот ему сейчас выжрала, если бы сил хватило, лишь бы заткнулся. Но он решает подкрепить свои слова и действиями. После того, как вспыхивает свет, начинает подаваться еда. Раз. Два. Три. И рождается условный рефлекс: загорается лампочка - выделяется слюна.

Алекто почуяла, как слюна наполняет и ее рот, ноздри расширяются то ли от возмущения, то ли от возбуждения, и та логическая часть ее мозга, которая еще минуту назад пыталась убедить ее сознание, что все это манипуляция и провокация, отключилась за неуплату здравого смысла. А следом за мерзким сдавленным шепотом начинают снова двигаться его руки, и как только мужские пальцы касаются ее кожи, вдоль позвоночника будто пропускают разряд электрического тока. Но с возбуждением это чувство не имеет ничего общего, потому Лекто просто наклоняется чуть ниже, чувствуя, как его руки по девичьему животу снова поднимаются к промокшему от крови ажуру ее белья, и шипит, как та змейка, что болтается на ее цепочке:
- Что же ты за сука такая, Питер Петтигрю, - Его пульс бьется под ее пальцем бешено, как зверь, загнанный между красными флажками и понимающий, что бежать некуда. Алекто чувствовала каждое сокращение его сонной артерии, и это ощущение было словно сама жизнь: горячее, живое, настоящее, противоречащее всему тому, что сейчас происходило между ними. Ведьма давит ровно, без рывков, с холодной расчетливостью человека, который очень хорошо понимает, что делает. Пит дернулся под ее бедрами раз, очень резко, как проходит по телу оргазмическая судорога, второй - чуть слабее, глаза его подернулись поволокой потери сознания, веки дрогнули и сомкнулись, а тело тут же обмякло, он даже выдохнуть не успел, только всхлипнул. Она отпустила его только тогда, когда с лица, наконец, исчезла эта дурацкая ухмылочка.

Убивать его не было в ее планах, но теперь четко и ясно стало одно - она накажет его, докажет, что бы там он не напридумывал в своей голове, страх перед ней отныне станет его постоянным спутником. Раз иначе он не захотел.

Смерть была бы слишком легким выходом для него,  и слишком грязным для нее. А запачкалась она сегодня уже достаточно. Убивать, когда ты в бешенстве - не лучшее из действий, потому что когда злость схлынет, подобно утреннему отливу, придет чувство вины. То самое, которое абсолютно не шло к ее цвету глаз.

Спускаясь с постели, ведьма босой ногой наступает на осколок разбитой кружки, режет нежную кожу стопы, и одновременно с ее тихим ругательством раздается стук в дверь. Она вскидывает голову, спрашивает кто там, оказывается Том, который встревожен внезапным шумом из комнаты. Алекто хватается за скрипящее изголовье кровати, принимаясь раскачивать его, а сама, изображая глубокие и чувственные стоны, сквозь них уверяет хозяина Котла, что у них все в полном порядке, и Питер совсем скоро освободится. Из коридора слышится какое-то смущенное бормотание, и снова воцаряется тишина.

На полу остаются ее кровавые следы, но все это ерунда, которой достаточно нескольких взмахов волшебной палочки. Липкие и перепачканные девичьи пальцы смыкаются на зачарованном древке, первый взмах, и разбитая чашка целой стоит на столе, второй - и на ее коже не остается ни одной капли крови, третий - нога спасена. Алекто подходит к зеркалу, набирает из крана в кружку холодной воды, после чего тщательно моет руки до ломоты в пальцах, прикладывает руки к своему лицу, понимая, что губы увеличились на пару размеров точно, горят и вообще доставляют максимальный дискомфорт. Остатки восстанавливающего зелья размешиваются в холодной воде, и ведьма делает один небольшой глоток, понимая, как ей это сейчас пригодится. Чашка возвращается на угол стола, стул грохочет по полу своими кривоватыми ножками, а ведьма снова взмахивает палочкой. Питер опускается на стул, мгновенно оказывающийся привязанным к нему зачарованными путами. Ноги, торс, руки, бедра. Алекто даже проверяет каждый из узлов, подергав пальцами, словно хочет убедиться окончательно, теперь все будет так, как она того захочет. Голова его безвольно свисала на грудь, на щеке зиял рваный след от ее зубов. Кровь вокруг раны уже запеклась, расплывался фиолетовый огромный отек, который совсем скоро побагровеет и примется болезненно пульсировать.

Ее вычищенная до кипельной белизны рубашка остается висеть на спинке кровати, пока сама Алекто ловко усаживается на колени к Питу лицом к нему, смотрит внимательно, склоняя голову то к одному своему плечу, то к другому, слушает, как сипло тот пытается дышать, и ловит себя на мысли, что ей становится скучно.
- Просыпайся-просыпайся, Питер, - шепчет она ему прямо в ухо, пока ловкие пальцы ее свободной руки буквально влезают в рану на щеке, вызывая сначала болезненную гримасу, потом протяжный стон, а потом и едва сдерживаемый вопль, вынуждающий его распахнуть свои мутные глаза и встретиться с ее весьма прояснившимся взглядом в нескольких сантиметрах от его лица. В глотке его будто песочные барханы ворочались, он пытался откашляться, но выходило слишком плохо, потому что грудь была очень крепко примотана к покосившейся спинке стула, не только же ей после сегодняшней встречи стоило унести следы на своем теле.

- Попить?
Она протягивает руку до чашки, в которой растворено совсем чуть-чуть восстанавливающего зелья, набирает немного его в рот, после чего нависает над Петтигрю и подобно райской птичке, пускает воду по его губам, не особенно следя за тем, успевает ли он распахнуть рот пошире, чтоб получить несколько лишних капель прохладной жидкость. Все, разумеется, течет по подбородку, капает на его грудь, вызывая мурашки от перепада температуры.
Чашка стучит донышком о дерево стола, а Алекто возвращается обратно на колени Питера, перебрасывая руки по его плечам, скрещивая их на затылке, еще пульсирующем от удара о стену.

- Ну, что, Пит, чувствуешь себя правым и победителем? Тебе же удалось спровоцировать меня на жесткость, которую я обещала припрятать подальше, протягивая тебе свою руку. Руку, которую ты бы предпочел себе в трусы засунуть, нежели принять. Да? Ты ведь боишься не боли, ты веришь, что боль - это показатель небезразличия? Расскажи мне, кто тебя этому научил?

Лекто выпрямляется и свободной от палочки рукой хватает Пита безжалостно за лицо, поворачивая к себе раненой щекой, по которой проходится языком, жарко и надавливая изо всех сил, проходясь от линии подбородка до виска.
- Выбирай, где тебе на память оставить мое имя? - слышится ее влажный и жаркий шепот.

Feels like I'm falling, into the world
Into the world
I can't control it
I hear it calling
Down in my soul
Gripping my bones
It won't let go ©

В довольно скудном свете, пробивавшемся в комнату Питера через небольшое окно, глаза Алекто отливали оттенком глубоких зеленых вод северного моря, покрытого призрачной серой дымкой утреннего тумана. Ей некуда было спешить, потому что время сейчас будто начало течь совсем иначе, нежели на скрипучей старой кровати, где два чародея несколько минут назад едва успевали за своими сердцами, несущимися вскачь. Оно было сродни расплавленному свинцу, из которого ведьма сейчас отливала формы для своих возможных будущих решений относительно Петтигрю и всего того, что он продолжал сейчас говорить. Алекто слушала внимательно, склоняя голову к правому плечу, но в ее глазах отражался совсем не Питер. Подобно страдающим от болезни Вильсона-Коновалова, в ее зрачках будто бы формировались кольца Кайзера-Плейшнера. Ровно девять воображаемых колец, по которым было сейчас построено все ее внутреннее состояние. И теперь Алекто собиралась провести Питера по каждому из этих кругов, чтоб если уж он и не понял что-то, но четко осознал, что на его бестолковую силу всегда найдется та, что будет посильнее.

Она застыла на его коленях, не совершая ни одного лишнего движения. Она слышит его комплимент, но не реагирует на него ровным счетом никак. Однако, ловит себя на мысли, что сделай он его до всей этой истерии среди разворошенного одеяла, ей бы даже захотелось улыбнуться. Да, она красивая. И что? Разве это повод сейчас даже не попытаться сопротивляться всему тому положению, в которое она его поставила. Посадила, если уже доебываться до формулировки. Играть в провокации она умела и любила, и вот сейчас ей хотелось спровоцировать его до агонии спасения. Ведь не зря существовала пытка с крысами и нагреваемым жестяным ведром, спасаясь из которого крыса могла прожрать себе выход на свободу даже через человеческое тело. А этот даже трепыхается как-то вяло. Отвечать на его очередной речевой онанизм она так же не спешила, потому тишина в комнате повисла такая плотная, что, казалось, можно услышать, как осыпаются пылинки с ее длинных ресниц, стоит взмахнуть ими. Эдакий Лимб, в котором нет мук, но нет и света. Ведьма дала ему времени ровно на три удара сердца, которые чувствовала сама от того, насколько близко они находились друг от друга до сих пор. Ровно три удара сердца, чтоб он осознал, что он не умер, не провалился в блаженное ничто, но и не спасся. Она просто ждала, пока его зрачки сфокусируются на ней, и он моргнет первым, словно давая ей отмашку на дальнейшие действия.

Пальцы ее жадно касаются открытой раны, горячей, пульсирующей под ее кожей, будто так и манящей погрузиться в нее поглубже. Она сдирает корочку начавшей подсыхать сукровицы, обнажая разорванные ее зубами кровеносные сосуды. Те снова начинают сочиться алым. Ему отчаянно хочется отстраниться, но не выходит, слишком крепки веревки, которые она будто бы из своего позвоночника свила. И Алекто осознает, что это настоящая Похоть. Но не физическая, а та, что рождается из голода по власти. Пит не доставляет ей большой радости и гасит крик боли в судорожном выдохе. Который она крадет, потому что расстояние между ними ничтожно, и Кэрроу будто дышит той жизнью, с которой он так отчаянно пытается сейчас расстаться. Ну, или сделать вид.

Голос его хрипит от того, насколько пересохло горло. Алекто поднимается на ноги, не проронив ни слова. В ладони ее оказывается чашка, что была разбита несколько минут назад. Восстанавливает ведьма ее невербально, перед лицом Питера, словно делает маленькое шоу для него одного. Из остывшего заварника в кружку льется почти черная заварка с огромным количеством чаинок, делающими жидкость похожую на что-то густое и максимально неудобоваримое. Откладывая свою волшебную палочку в сторону, Лекто зачерпывает пальцами эту черно-коричневую жижу и от души размазывает ту по лицу Питера, наблюдая, как судорожно распахиваются его пересохшие губы в отчаянном желании ухватить хотя бы каплю драгоценной влаги.
- Ты как будто бы всегда хочешь сильно больше, нежели можешь получить, Питер. Похоже на Чревоугодие? А ты только ходишь и прибедняешься, хотя у самого дыра внутри черная, больше любой прорвы, чем не заполняй, все равно будет мало. Насыщайся, Пит, пей эту слякоть, ничего другого ты не получишь.
Убрав чашку на стол, Алекто демонстративно вытирает перепачканные заваркой пальцы о его обнаженное плечо, оставляя на его коже крупинки чаинок и стойкие коричневые разводы, от которых все еще пахнет остатками ванили и того уюта, который, словно домашний камин, зачем-то она хотела ему создать. А сейчас она была словно дождь, что не приносит влаги, а только топит в отвращении.

Пальцы Алекто медленно скользят по груди Питера. От ключиц, спускаясь к ребрам, словно она проверяла наличие костей в его теле. Она считала их, но не вслух, а про себя, разве что губы распахивались, обозначая слова. Под каждым ее касанием кожа парня покрывалась мурашками, а мышцы напрягались, что те веревки, которыми он был примотан к стулу. На край последнего ребра она нажала особенно сильно, буквально вдавливая его внутрь. Питер дернулся, пытаясь вдохнуть полной грудью, но она сжала пальцы вокруг кости, будто хотела вытащить ее наружу. Вторую свою ладонь она положила слишком плотно на его губы, перекрывая доступ кислорода, и когда он начал задыхаться, ведьма наклонилась и тихо проговорила:
- Ты будешь считать каждый свой вдох, и понимать, что даже он не твой. Это я тебе его подарила.
Девичья ладонь отстраняется от лица, и тишину комнаты разрезает судорожный вдох, хлынувший потоком в легкие Питера. Но это не облегчение, это лишь осознание того, что каждый следующий вздох она может остановить, когда ей заблагорассудится. В этом и случилась Жадность. Не забрать, а проверить, сколько можно забрать, прежде чем сосуд опустеет совсем.

Ответ ей был совсем не нужен, а потому рука ее скользнула к его горлу и отчаянно сомкнулась на его кадыке. Не резко, а постепенно, как поднимается вода в болоте, топком, липком, вызывающем отчаянную панику и засасывающем все глубже, пока ты лихорадочно пытаешься выбраться. Она чувствовала снова, как под пальцами бьется его пульс, учащающийся, будто бы все ровно так сейчас, как он и хотел. Но Алекто не душила, она погружала его в свой гнев, который он так сильно хотел в ней вызвать. Тот гнев, что неделями и годами копился внутри нее, пока она давила в себе любые эмоции, держал лицо и сохраняя контроль. Каждое его слово, каждая едкая ухмылочка, каждый удар, что Пит ей нанес, сейчас все это всплывало на поверхность. Она давила ровно настолько, чтоб в его глазах замелькали черные точки, а в ушах послышался звон адских барабанов. Того самого Ада, к которому он так стремился.
- Ты ведь не думал, что тебе все это сойдет с рук. Ты не думал, что я не смогу разозлиться так, что ты об этом пожалеешь. Но смотри, Питер, я ведь как река мертвых, утоплю каждого, кто войдет в меня без спроса. И весь мой Гнев сегодня принадлежит только тебе.
Алекто выпускает его из рук ровно за секунду до того, как его веки начинают трепыхаться подобно крыльям ночной бабочки, отчаянно летящей на свет горящего фонаря. Он снова жадно дышит, и губы ведьмы складываются в подобие кривой усмешки. От нее не появляется на щеке ямочка, показанная ему однажды, от нее лишь презрительно опускаются уголки рта и подрагивают мягкие щеки.

Дразнить его колени округлостью своей задницы в планы Лекто больше не входило. А потому она с лекостью запрыгивает на край стола, свешивая с него все еще босые ноги и покачивая ими, как обычно болтают ногами свободные и счастливые дети. Ведьма чуть подается вперед, наклоняясь, но оставляя за собой возможность смотреть на Петтигрю сверху вниз.
- Ты, правда, веришь, что действовал исключительно в угоду и помощь моей кровожадности? Но ведь я призналась тебе, как боюсь и не хочу этого. Для меня ли это было, Пит? Или для тебя, мазохист недобитый. Каждое твое утверждение звучит, как Ересь. Как будто бы у меня нет своей воли, и ты великодушно навязываешь мне свою. Ты проецируешь на меня свои страхи, но я не полотно для театра теней, я тот самый пожар, в котором горели самые отъявленные еретики.
Голос ее звучит размеренно и спокойно, она не задыхается от гнева, не плюется ядом, но в отличие от их разговоров До, сейчас кроме стали в нотах не осталось ничего. Так говорят люди, которые приняли уже не самое приятное решение, но сомнений никаких не осталось.

Ладонью ведьма скользит по шершавой поверхности стола, пока не добирается до брошенного нерадивым хозяином ножа. Ей требуется всего несколько секунд для пары следующих движений, как спрыгнуть со стола и выбросить перед собой вооруженную руку, чтоб над повязкой, так заботливо наложенной ею же, появился алый росчерк, тут же украсившийся алыми бусинами свежей крови. Стон Питера прерывается вторым прикосновением,  и вот теперь на его коже две параллельные прямые, символизирующие боль и Насилие. С минуту Лекто даже любуется тем, как ровно и изящно у нее получилось использовать этот видавший виды и весьма затупленный ножичек, явно не шедший ни в какое сравнение с ее любимым клинком, но для Петтигрю сойдет и так.
- Я же могу выбрать любое место, так ты, кажется, сказал, - задумчиво почти мурчит Кэрроу, но его кровь как будто уже не интересна ей, видела достаточно и на вкус попробовала. - Я могу оставить так, а могу вот так, - под прикосновением палочки в ее руках и тихого шепота заклятия, две свежие раны затягиваются почти моментально. Через некоторое время от них и следа не останется. - Играть в это можно до бесконечности. Но я не хочу утопить тебя в твоей же собственной крови. Я просто хочу, чтоб всякий раз, как ты подумаешь обо мне, эта самая кровь в тебе закипала. Пока я тебе не скажу, что достаточно.

Алекто отступает на шаг, и черты ее лица смягчаются. Она будто в одночасье и разом устала, попыталась снова снять надетую искусно маску, посмотрела на Питера с каким-то теплым сожалением, очень мягко и осторожно коснулась своей прохладной ладонью его пылающей разодранной щеки.
- Я ведь не хотела всего этого, Пит. - Голос ее звучит тихо и даже подрагивает, как пламя забытая на ночном холодном подоконнике. - Ты ведь знаешь прекрасно, я не могу убить тебя. Я просто хочу, чтобы ты перестал. Хватит провокаций, - волшебная палочка в ее руке чуть искрит, и через секунду все путы, что крепко приматывали Петтигрю к стулу, рассыпаются прахом, - Дай мне просто уйти отсюда чистой, насколько это возможно.
Кэрроу присаживается на корточки, чтоб достать из-под стола заброшенную туда обувь и чувствует затылком недоумевающий взгляд Питера, больше того, он кажется и руку протягивает, чтоб коснуться ее рассыпающихся по плечам волос. И именно в этот момент ведьма выпрямляется и тыльной стороной ладони наотмашь бьет Петтигрю по раненой части лица, заставляя того слететь со стула и распластаться на полу. Одной ногой она ловко встает ему прямо на грудь и чуть наклоняется, усиливая нажим. - Говорят, что восьмой круг ада приготовлен для Обмана. Поверь, Петтигрю, ты никогда не узнаешь теперь, правду я говорю или нет, потому что я искусно умею подавать то, во что хочу заставить поверить окружающих, и каждый раз, когда мы будем встречаться снова, я уверена, что будем, вот здесь, - Лекто наступает чуть сильнее в область сердца, - у тебя будет томиться страх, рожденный невозможностью отделить правду от лжи.

Ведьма подходит к двери и чуть приоткрывает ее. Убедившись, что по коридору никто не шастает, она так и оставляет небольшую щель, в которую тут же сквозняком устремляется прохладный воздух, должный немного привести Питера в чувство, пока тот лежит и пытается в который раз за сегодня восстановить дыхание. Алекто больше не связывала его, не держала его, не направляла на него свою палочку, она просто стояла и смотрела. Ни угрозы, ни истерики, ни злости. Холодное и ледяное спокойствие. Будто выплеснув разом из себя все то, что ему удалось поднять осадком со дна, она моментально остыла.
- Предательство, Питер, это не когда тебя бьют ножом в спину, или же, как в твоем случае, подлым и мерзким ударом в мягкий открывшийся откровением девичий живот, который я по глупости тебе продемонстрировала. Предательство - это когда я отпущу тебя вот так, а ты не пойдешь. Потому что уже подсознательно понимаешь, что рано или поздно ты все равно окажешься передо мной. И за каждым новым поворотом тебя буду ждать я или какая-то моя ловушка. И осознание этого факта станет твоей второй кожей. Ты только расслабишься, а я буду снова тут, чтоб ударить побольнее. Ты будешь жить с этим…нет, не страхом, но душевной оторопью, которую я поселю у тебя в сердце. И это будет настоящий Ад, Пит. Не я - ад. А твоя жизнь - ад. Из которой ты не найдешь выхода, потому что не будешь знать, настоящий он или нет. А теперь поднимайся и рубашку мне подай. В твоей конуре слишком сыро и холодно.

...Caught in a bad dream...©

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-30 21:06:52)