Устаревшие «Нужные»

Страница: « 1 2

Сообщений 31 страница 36 из 36

Поделиться312025-11-09 16:11:23

Автор: Marlene McKinnon
Гость

Oliver Abbott
26-30 ^y.o. • Чистокровен/Полукровен • ММ (а там как выйдет) • Аврор

Dominic Sherwood

Обо всем понемногу

Когда я впервые переступила порог аврората, он был тем самым зазнавшимся старшим, который смотрел на меня свысока. «Очередная девочка на стажировке, – говорил его насмешливый взгляд. – Пришла покрасоваться и выйти замуж за аврора». Он отпускал колкости по поводу моей болтливости, моего энтузиазма, моего желания доказать что-то всем и сразу. Я его ненавидела. Или так думала.

Потом что-то щелкнуло. Наверное, он увидел, что я не сбегаю после первых же отработок с Муди. Что я возвращаюсь в зал снова и снова, со сбитыми коленями и злостью в глазах. Его насмешки сменились сначала недоумением, потом – уважением. А потом… потом был тот самый провальный патруль в промозглом осеннем тумане, где он прикрыл меня от глупого, но опасного проклятья, а я, в свою очередь, вытащила его, когда он оступился на скользкой крыше. Мы стояли, промокшие до нитки, тяжело дыша, и он вдруг ухмыльнулся: «Черт, МакКиннон, а ты не так уж и безнадежна».

Так начались наши с ним полтора года. Тайные, конечно. В аврорате не особо приветствуют служебные романы. Наши отношения были спрятаны за закрытыми дверями его дома, в быстрых взглядах во время брифингов, в шепоте в пустом тренировочном зале после ночных смен. Он был старше, опытнее, и в его объятиях я чувствовала себя не «девочкой-стажером», а женщиной. Равной. Он был убежищем от суровости Муди, от вечного давления и требований. С ним я могла просто быть собой – болтливой, смешной, иногда неуверенной.

Но это убежище оказалось хрупким. Чем сильнее я становилась, тем больше времени требовали тренировки и служба. А еще был Орден. Моя вторая, тайная жизнь, о которой я не могла ему рассказать. Пропажи, ночные вылазки, зашифрованные сообщения – для него это выглядело как одержимость работой. Как то, что я ставлю аврорат выше него, нас.

Он порвал это на Рождество. Помню, как падал снег за окном, и он, не глядя на меня, сказал, что устал быть на втором месте после моей «одержимости карьерой». Что хочет нормальных отношений, ужинов дома и планов на выходные, а не девушку, которая вечно исчезает и чьим главным приоритетом является одобрение негодующего бывшего наставника.

Я не могла сказать ему правду. Не могла выдать, что пропадаю не только на службе, что тренируюсь так яростно, потому что скоро нам всем может понадобиться каждая крупица силы. Что Муди готовит меня не столько к карьере, сколько к войне. Я просто стояла и смотрела, как рушится мое тихое убежище, и в горле стоял ком от невысказанных оправданий.

Теперь мы снова коллеги. Он держится вежливо и холодно, я отвечаю тем же. Иногда я ловлю на себе его взгляд – уже не насмешливый, а какой-то... сложный. Может быть, с сожалением. А может, с обидой. И каждый раз я чувствую укол боли и горечи. Потому что он был прав, но не знал всей правды. И потому что я до сих пор помню, каково это – иметь тихую гавань, которую сама же и разрушила ради долга, о котором не могу ему рассказать.

Интерлюдия

Была такая задумка, обязательств нет. Я бы, возможно, агитировала еще одного аврора в ряды Ордена, но не исключаю и факта, что раньше меня это могут сделать Пожиратели – это будет одинаково интересно.

Пост

Свет ночника отбрасывал мягкие тени на стену, рисуя причудливые узоры. Мейси заснула почти мгновенно, ее дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Я не спешила уходить, сидя на краю кровати и наблюдая, как ее грудная клетка плавно поднимается и опускается. На ее лице застыло выражение абсолютного покоя — губы чуть приоткрыты, ресницы трепетали в такт снам. Я провела рукой по ее рыжим волосам, таким же, как у меня, но более мягким, детским. Они пахли шампунем с запахом клубники и тем особенным ароматом, что бывает только у спящих детей — теплым, молочным.

Она так беззащитна, — пронеслось у меня в голове. Этот комок беспокойства и нежности, что всегда сжимал мне грудь, когда я смотрела на нее, теперь разливался теплом по всему телу. Вся эта война, вся эта боль и неразбериха — все это было где-то там, за стенами нашего дома. А здесь, в этой комнате, под моей защитой, спала моя сестра. И я поклялась себе, что сделаю все, чтобы этот покой никто и никогда не нарушил.

Мое внимание привлекло крошечное золотое мерцание на ее прикроватном столике. Среди разбросанных цветных карандашей и куклы-феи лежала моя заколка-зажим в виде крыла феникса. Та самая, которую я подарила ей на прошлое Рождество, сказав, что она будет охранять ее сны. Увидев ее здесь, я почувствовала, как в горле снова встает ком. Не от грусти, а от чего-то большего — от чувства ответственности, от этой бесконечной, пронзительной любви.

Я осторожно взяла заколку. Металл был прохладным на ощупь. Медленно, почти ритуально, я собрала свои длинные рыжие волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев. Каждое движение было осознанным, будто я не просто собирала волосы в высокий пучок, а облачалась в доспехи. Вот так, — подумала я, закрепляя зажим. Теперь я готова. Этот маленький золотой феникс был не просто украшением. Это был символ. Напоминание о том, ради чего я сражаюсь. Ради кого я должна быть сильной.

Я наклонилась и поцеловала Мейси в лоб, чуть дольше, чем обычно.
— Спи, букашка, — прошептала я. — Я всегда рядом.

Пальцы сами потянулись к волшебной палочке на комоде. Легкое движение — и свет ночника погас, окутав комнату в уютную, безопасную темноту. Я еще секунду постояла в дверях, вслушиваясь в ее ровное дыхание, а затем тихо закрыла дверь.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как пучок на голове оттягивает кожу, заставляя держать осанку. Из гостиной доносились смех и музыка — Кассиопея играла на рояле, а Доркас создала в воздухе кружащийся снег. Но теперь этот шум не раздражал меня. Теперь он был фоном, звуком жизни, которую я поклялась защищать. Я не просто шла вниз, к гостям. Я возвращалась на свой пост. С высоко поднятой головой и золотым фениксом в волосах — знаком моей клятвы.

***

Я еще стояла на последней ступеньке лестницы, до сих пор ощущая на губах призрачное прикосновение к волосам Мейси, когда ко мне подошла мама. Ее лицо было озарено той особой улыбкой, которая появлялась только в Рождество — теплой, чуть уставшей и безмерно счастливой.

— Марли, родная, — она мягко коснулась моего плеча, отвлекая от мыслей. — Будь добра, принеси еще один свитер из гардеробной. Для Фрэнка. Не могу же я позволить ему просидеть весь вечер в этой мрачной мантии, правда?

Я понимающе кивнула и уже хотела было развернуться, как мой взгляд упал на Сириуса. Он сидел, развалившись на стуле рядом с Джеймсом, и... на нем был надет один из наших ужасных красных свитеров. Тот самый, с вышитой метлой, которая при малейшем движении словно бы взмывала вверх. Сириус Блэк, завзятый бунтарь и икона стиля, облаченный в пушистый, немного колющийся домашний ужас ручной работы. Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх, и на мгновение я забыла о своей собственной грусти. Эта картина была настолько нелепой и в то же время трогательной, что внутри что-то дрогнуло.

Я быстро поднялась наверх, в гардеробную, где на полке аккуратными стопками лежали запасные свитера — все те же огненно-красные, все с теми же дурацкими метлами. Взяв один, я прижала его к лицу. Пахло овечьей шерстью, корицей и домом. Таким знакомым, таким прочным, таким нерушимым, несмотря ни на что.

Спускаясь обратно, я поймала себя на том, что все еще улыбаюсь этой маленькой, известной только мне шутке. Я подошла к Фрэнку, который о чем-то тихо беседовал с моим отцом.

— Держи, капитан, — протянула я ему свитер. — Мамина воля — закон, особенно в Рождество. — Мой голос прозвучал легче, чем я ожидала. Я кивнула в сторону Сириуса, который как раз заливисто смеялся над шуткой Джеймса, его свитер беззастенчиво «полосатился» в свете гирлянд. — Кажется, вы с Сириусом теперь в одном клубе. Как вам не удалось этому противостоять? Взрослые мужчины, авроры... а не смогли отказать одной настойчивой женщине в ее странной рождественской прихоти. Ох, этому в аврорате не обучают, да?

Я сказала это с легкой, почти проказливой улыбкой, впервые за этот вечер чувствуя не тягостную обязанность, а причастность к чему-то большему — к этой странной, теплой, безумной семье, которая по воле моей матери разрослась далеко за пределы кровных уз. И в этом не было ничего плохого. Наоборот. Голос Кассиопеи плыл над гостиной, завораживающий и глубокий, а волшебные снежинки Доркас продолжали свой тихий танец. Одна из них опустилась мне на ресницы, заставив моргнуть. Я беззаботно тряхнула головой, сбрасывая с рыжих чуть выбившихся из пучка прядей крошечные кристаллики, и в этот момент увидела Лили.

Она стояла у камина, наблюдая за тем, как Джеймс что-то оживленно объясняет Сириусу, и улыбалась их возне той спокойной, теплой улыбкой, которая появлялась у нее все чаще после рождения Гарри. В ее рыжих волосах, не таких же, как у меня и Мейси, а более насыщенных и ярких, тоже сверкали снежинки, словно диадема.

Я подкралась к ней сзади на цыпочках и крепко обняла за плечи, прижавшись щекой к ее родной и теплой спине.
— С Рождеством, Лил, — прошептала я, чувствуя, как она вздрагивает от неожиданности, а затем расслабляется в моих объятиях.

Она повернула голову, и её изумрудные глаза встретились с моими карими, оттенка молочного шоколада.

— И тебя тоже, Марли, — она улыбнулась, положив свою руку на мою. — Я так рада, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — я отпустила ее, чтобы встать рядом, и понизила голос, делая вид, что сообщаю государственную тайну. — И, кстати, приготовила кое-что. Для тебя и для одного маленького монстра, который, надеюсь, уже спит и не строит козни домовым.

Лили рассмеялась, и ее смех прозвучал как самый радостный колокольчик в этой рождественской симфонии.

— Он спит, на удивление. Съел полпорции сладкого картофельного пюре и тут же отключился. А что за подарки? — она притворно-строго сузила глаза. — Ты же обещала не ничего экстравагантного.

— Это не экстравагантно! Честно! Никаких кожаных брюк с цепями тебе и мелкому! — возмутилась я, хотя мы обе знали, что это почти неправда. Я действительно сначала раздобыла именно это. — Просто... кое-что тёплое и уютное. И кое-что, что будет греметь и светиться для Гарри. Ничего особенного. И, кстати, я успела забрать зеркала. Нужно передать тебе одно сегодня, мне тебя очень не хватает.

Я посмотрела на нее, на сияющее лицо, и на мгновение моя собственная грусть отступила далеко на задворки разума, уступив место теплому, безоговорочному чувству к моей лучшей подруге. В ее присутствии мир снова обретал краски, а дурацкий красный свитер переставал казаться таким уж уродливым. И таким нелепым на Сириусе. В конце концов, эта традиция была частью этого дома, этого вечера, этой странной и прекрасной семьи, которую мы все собрали здесь, под одной крышей.

— Сириус, вы с Джеймсом и так видитесь регулярно, неужели даже в праздник будете обсуждать рабочие вопросы? Лучше пригласи на танец Доркас, пока Касси так красиво поет. К тому же, этот свитер нужно показать ВСЕМ гостям. — Я тихо, но довольно злорадно захихикала, не удержавшись от шутки над другом.

Поделиться322025-11-16 22:55:33

Автор: Cassiopeia Morales
mírame como un amor verdadero
Кассия Моралес, 21

Чистокровная полукровка, актриса театра, член Ордена Феникса; с прошлым в сердце, в плену настоящего.
посты: 49 536,3/1 04.26,4/4
Сообщений: 7398
монеты: 13
Уважение: +1293
У нас свое кино,но мы не актеры

Elyon Pyrites
24-27 ^y.o. • Чистокровный • Пожиратели Смерти • на твой выбор

Tom Blyth

Обо всем понемногу

Раньше, во время учебы в школе, разница в возрасте между нами была слишком велика. Ты бы даже никогда не обратил внимания на меня, ведь я была совсем крошкой для тебя. И я бы, в свою очередь, на тебя тоже не посмотрела. Тогда меня интересовали совершенно другие парни. Но теперь...

Теперь я попала в поле твоего зрения. Певчая птичка, дающая выступления в твоем любимом пабе, все чаще появляющаяся на сцене Волшебного театра. Но что ты нашел во мне? Что во мне тебя так заинтересовало? Быть может, все дело в окклюменции? Ведь ты обладаешь даром легилеменции. Он врожденный. Сколько себя помнишь, ты постоянно слышишь мысли людей вокруг, ты всегда знаешь, о чем они думают, знаешь их потаенные секреты. Но я, я одна из тех немногих, остающихся загадкой для тебя.

Ты не слышишь меня. Ты не знаешь, о чем я думаю. Ты не знаешь образов моих мыслей. И ты хочешь узнать мои секреты.

Все могло бы сойти за невинный роман, мы бы наблюдали за тем, как постепенно растет любовь между нами. Но мы охвачены событиями войны, и не можем позволить себе такой роскоши, сражаясь по разные стороны. Да и есть ли место для любви в таких условиях?

Все началось в один вечер после моего выступления. Ты ждал у гримерки с одной единственной белой розой в надежде, что я соглашусь пойти выпить с тобой кофе. Но я отказала. Отказала я и на следующий раз и ещё раз за разом. Учеба в ВАДИ и Орден отнимали все мои силы. А ты не сдавался и неизменно приносил мне белые розы. Но однажды ты пропал. Тебя не было полгода, я начала волноваться. Но успокаивала себя тем, что ты просто потерял интерес после стольких отказов.

Но вот ты вновь стоишь у моей гримерки, все с той же розой, все с тем же предложением, но что-то в тебе изменилось. И я согласилась - пойти с тобой на кофе. Я тогда себя твердо заверила, что это просто кофе с поклонником, это не свидание. Но посла первого кофе ты больше не переставал приходить, а вот я перестала отказывать тебе во встречах. Ты был галантен, приятен в общении, внимателен. Но моим коллегам ты напоминал щегла-аристократа с большим самомнением. Они замечали, что ты всегда носишь белые перчатки, и считали это странным в наши дни. Однако при общении со мной ты не был таким чопорным, каким казался для окружающих.

Мы узнавали друг друга ближе, но я не торопилась влюбляться. Как будто чувствовала, что не должна. А однажды и вовсе чуть не сбежала. Я отменила все выступления на ближайшей неделе в пабе, а из театра сразу аппарировала домой, не отвечала на письма. Все потому что увидела на твоей руке странную татуировку, разговоров о которой ты всячески избегал. От нее меня бросало в холод как от темной магии. Я поделилась своими опасениями в Ордене, где мне предложили возобновить общение с тобой и наблюдать, шпионить, держать тебя как можно ближе.

А потом было Рождество, после которого колдография членов Ордена Феникса попала к Темному Лорду и Пожирателям Смерти, соответственно. Ты узнал, кто я такая, и похитил меня. Чтобы прекратить шпионаж, чтобы узнать сведения о других членах Ордена. ~~Чтобы оградить от других Пожирателей?~~

Я ненавижу тебя. Я не должна была влюбляться в тебя. Но влюбилась, в самый неподходящий момент.

Интерлюдия

Хочу отыграть все трудности таких отношений, сродни мистеру и миссис Смит. Стекло, насилие, желание друг друга прикончить, страсть - это все сюда же.

Хотелось бы видеть Элиона не только в личной ветке, но и в сюжете. Он не обязательно должен быть Пиритсом, если вы не хотите, это может быть любой другой свободный Пожиратель, в котором вы видите этот образ, или даже неканон, просто мне понравилось его описание на вики: "Пиритс (англ. Pyrites) — Пожиратель смерти. Вступил в ряды сторонников Темного Лорда во время первой войны[1]. Щёголь и носит белые шелковые перчатки, которые время от времени художественно пачкает кровью."

Описание самого персонажа достаточно мало, я лишь даю общие черты того, как вижу развитие их взаимоотношений, какие-то приятные моментики, но более ничем ограничивать не хочу, он совершенно самостоятелен. Приходите, обсудим хэды, насколько все может быть жестко, сколько между этими двумя настоящего и есть ли оно вообще, почему я вдруг решила влюбиться, находясь в плену и т.д.

Пост

[indent] — Ты просто шикарна!

[indent] Щеки девушки вспыхнули от смущения, окрашиваясь в нежный румянец, который словно светился изнутри. Она и не сомневалась в своем таланте, но похвала, подобно свежему глотку воздуха в жаркий день, была очень приятной. Кассия осмотрела коридор на предмет непрошенных гостей, чтобы скрыть свою неловкость. Ее взгляд чуть прищурился, словно она старалась скрыть краснеющие щёки, и она осторожно оглянулась по сторонам: широкие тени, мертвая тишина и лишь редкий слабый свет ламп, который мягко рассеивался по стенам, создавая иллюзию уединения и спокойствия. Внутри она чувствовала прилив нервного возбуждения, но и желание удержать эту волну, чтобы не выдавать своих переживаний.

[indent] — Никогда не видел, чтобы отработок удалось избежать так легко. Я все понять не мог в чем прикол быть старостой, а оно вот как!

[indent] — Но не думай, что такое повторится, — сказала Моралес, когда они подходили к лестнице, ее голос был твердым, но с нотками мягкой заботы. — Сегодня я не могла позволить, чтобы ты подвергся наказанию: отчасти это моя вина, что ты оказался в коридоре в столь позднее время, — рейвенкловка не спешила принимать на себя всю ответственность, она прекрасно понимала, что Сириус действовал по собственной воле, и что не было никаких гарантий, что он сейчас бы мирно спал в своей постели, встретив ее в коридоре после ужина. - Я очень строгая староста, и слежу за тем, чтобы даже мои друзья следовали правилам. Поблажек от меня не жди, — тон девушки был серьезен, однако некоторые интонации подсказывали, что та шутит. Конечно же, она никогда не доложила бы на друзей преподавателям, не соверши те нарушения, которые подвергли бы кого-то опасности.

[indent] Взбежав по винтовой лестнице вместе с гриффиндорцем, брюнетка всё ещё чувствовала эйфорию от недавнего удачного обмана Флитвика и от событий этого вечера. Ее сердце билось чуть быстрее, глаза искрились от возбуждения и легкого триумфа. В привычном жесте она потянулась к бронзовому молоточку в форме головы орла, ощущая холод металла под ладонью. Но вдруг её взгляд остановился на заинтересованном взгляде Блэка.

[indent] Сириус внимательно следил за её движениями, в его глазах таилась неприкрытая искра любопытства. Она сразу поняла, что он знает о том, что их способы открытия двери гостиной факультета отличаются от стандартных. Внутренне она улыбнулась — сейчас он хотел попробовать, какого это, — получить шанс разгадать пароль своими силами. Волнение ощущалось в его позе, и будто бы напряженность в воздухе стала еще ощутимее.

[indent] Вопрос всегда был разный — чаще на проверку логического мышления, но бывали и загадки на эрудицию. Иногда первокурсники долго стояли у двери, пока их не пропустит кто-нибудь из однокурсников и старшекурсников, но, становясь старше, они уже не могли позволить себе такой роскоши, и старались думать самостоятельно. Кассиопея не припоминала ситуаций, в которых ей бы пришлось дожидаться другого рейвенкловца, но она помнила, как утешала Али, что если с той это случится, ей не придется спать в коридоре.

[indent] — Конечно, — улыбаясь, она опустила руку и указала ладонью на молоточек, а сама отошла на шаг назад, чтобы не мешать. Когда орел приоткрыл глаза, Кассия прочла удивление на лице однокурсника, словно он не ожидал, что привратник будет на него реагировать. Когда же тот озвучил загадку, Сириус, похоже, и вовсе растерялся, не зная ответ. Однако, ответ был не так уж и сложен, если вспомнить страницу из учебника по уходу за магическими существами.

[indent] Но разум Кассии, который вот уже больше суток находился в раздрае и без здорового сна, почему-то подсказывал ей соловья, а вторая строчка уж тем более напоминала ей о банши.

[indent] — Но это же не может быть банши, бессмыслица получается, — обращалась Моралес к бронзовому орлу. Впрочем тот не подтвердил и не опроверг ее догадки. Его дело — задать вопрос и пропустить студента с правильным ответом. В его функции не входило помогать студенту прийти к ответу, он должен был сделать это сам. — И соловей со смертью никак не связан... — задумчиво пробубнила она уже себе под нос.

[indent] — А? — тут же погрузившись в раздумья, девушка совсем забыла о существовании друга. Тот предлагал ей переночевать в гостиной Гриффиндора, если она не знает ответа. Кассия подняла на него удивленный взгляд, а когда она осознала предложение, он нахмурился: — Не думаю, что это удачное предложение, Сириус, тем более в данный момент. Но спасибо за заботу, — она поспешила вставить последнюю фразу, чтобы отказ не показался грубым. Но на него были причины. Она опасалась того, с кем может столкнуться в гостиной, пока не готовая к этому.

[indent] Перед взором Кассии предстали глаза Джеймса Поттера, те самые, что она так старательно пыталась забыть. Его глаза, которые были так близко, и эти его дурацкие очки. Она мысленно перенеслась в прошлое, примерно год назад или чуть больше. Они с Джеймсом стояли у портрета Полной дамы и озирались по сторонам, коридор был пуст. Тогда парень взял ее за руку, невольно заставляя отступить к стене и прижаться к ней спиной. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Кассия смотрела снизу вверх, чувствуя, как электризуется воздух между ними. Время вокруг будто замедлилось, а стуки сердца становились громче. Под действием какой-то неведомой силы притяжения, Кассия подалась вперед, навстречу гриффиндорцу, прикрывая глаза, и через мгновение он уже накрыл ее губы своими. Это был их первый поцелуй, это был их первый в жизни поцелуй. Он получился неумелым, но очень искренним, полным обещания, полным откровения. В этот момент им не нужны были слова, чтобы рассказать о чувствах, которые их переполняли.

[indent] Но он получился недолгим. На плечо Джеймсу с глухим звуком удара приземлилась рука рука друга, и рука Поттера, сжимавшая руку девушки дрогнула, тот отстранился. И Кассия увидела Сириуса. Тот сначала пошутил о том, что Джеймс снова забыл пароль, а только потом увидел Кассию, изображая извиняющуюся гримасу и тактично отходя в сторону.

[indent] Та Кассия, из воспоминания, смутившись, поспешила скрыться за поворотом, где, остановившись и вся краснея, проигрывала в памяти каждый момент поцелуя на своих губах. А во взгляде той Кассии, которой ещё предстояло дать ответ на загадку словно продублировался образ друга из воспоминания и того, что сейчас стоял перед ней, и, возможно, пытался помочь ей подобраться к ответу, только она не услышала, погрузившись в воспоминания. Девушка заметила, что по ее щеке скатилась слеза, и поспешила ее смахнуть, мгновенно собираясь.

[indent] — Так, мы имеем: терновник, дождь и смерть, — деловито произнесла она, подставляя согнутый указательный палец к губам и задумчиво морща лоб. В ее взгляде читалась глубокая сосредоточенность, а мягкое мерцание глаз отражало тонкую игру мыслей. Она остановилась на мгновение, словно вглядываясь в невидимый поток образов внутри своей памяти, и, переводя взгляд с Сириуса на дверь и в никуда, будто заглядывала в чертоги своего разума, ища там скрытый смысл или забытую тайну.

[indent] — Прячется в терновнике... Поет... Точно птица, — продолжала она, чуть пригибая голову, будто прислушиваясь к невидимым звукам, к голосам из прошлого или подсказкам судьбы, передаваемым через ассоциации. Ее голос звучал тихо, напряженно, с оттенком уверенности и загадочности, а пальцы рассеянно касались поверхности магических символов, словно они могли помочь разгадать загадку.

[indent] — Это Авгурей, — без тени сомнения, произносит девушка, обращаясь к молоточку на двери. Ее голос стал тверже, в нем слышалась приятная уверенность, словно она уже видит скрытый ключ, ожидающий быть найденным. Взгляд ее был наполнен спокойной решимостью, а дыхание ровным и душевным, как у стратегa перед решающим ходом.

[indent] — Совершенно верно, юная леди, — отвечает тот, открывая дверь. Его голос прозвучал в ответ с легкой ноткой одобрения и уважения, — вы отлично справились.

[indent] — А ты во мне сомневался, — с удовлетворенной улыбкой девушка посмотрела на Блэка и подошла ближе. — Еще раз спасибо. Спасибо за вечер, за то, что был рядом, и не оставил голодать, — она со всей искренностью и теплотой обняла юношу, обвив руками его шею и невольно заставляя наклониться чуть ниже. — Зови ещё на такие прогулки, было весело, — на ее губах была теплая улыбка, Кассия отстранилась и шагнула за порог. Застыв в дверях, она обернулась и произнесла на прощание: — Доброй ночи, Сириус. Я не могу пригласить тебя к нам в гостиную, но надеюсь, что ты доберешься до своей постели без происшествий.

Поделиться332025-12-20 13:46:07

Автор: Marlene McKinnon
Гость

Chloe Mary Travers
23 ^y.o. • Чистокровна/Полукровна • ММ • Департамент международного магического сотрудничества

Ellie Thatcher

Обо всем понемногу

Кто бы мог подумать, что наша с Хлоей жизнь сойдется снова, да еще и в этих коридорах? В Хогвартсе мы были просто кузинами, которых развели по разным факультетам (я гремела в Гриффиндоре, а она, по-моему, тихо отсиживалась в Рейвенкло) и разным интересам. Она всегда казалась мне типичной «правильной» девочкой — аккуратная, вежливая, знающая, какую вилку использовать на званом ужине. Все то, что я терпеть не могла. Мы обменивались кивками на семейных сборищах и быстро расходились: она — обсуждать с тетушками по отцовской линии последние светские новости, я — найти укромный уголок, чтобы дочитать журнал о квиддиче.

Все изменилось, когда мы обе оказались в Министерстве. Я — в Аврорате, где пахнет потом, порохом и параноидальными чарами Муди. Она — в Департаменте международного сотрудничества, где, как я представляю, пахнет старым пергаментом, дорогими духами и тихими интригами.

И что я обнаружила? Эта «тихая» Хлоя — чертовски интересный человек. Мы столкнулись буквально нос к носу в министерском коридоре, когда я мчалась на смену, а она выходила с какой-то важной папкой и дымящейся кружкой кофе. Вместо церемонного кивка она вдруг сказала: «Марлин, твой кожаный жакет — это нечто. Он выдержит удар простого проклятия? Просто для любопытства». Это было так неожиданно и лишено обычной светской ерунды, что я остановилась.

С тех пор мы часто пересекаемся. Она не смотрит на меня свысока за мою кожу, которую теперь и сама носит (кстати), магловскую музыку или за то, что я могу за обедом рассказывать о вчерашней погоне. Напротив, она задает вопросы. Умные, цепкие вопросы. Она видит в Министерстве не просто работу, а сложный механизм, и, кажется, понимает, как крутятся его шестеренки, гораздо лучше меня. Она — моя тихая гавань в этом безумии. С ней я могу говорить не как аврор, а просто как Марлин. Обсудить абсурдность какого-нибудь нового указа, посмеяться над напыщенными чиновниками, а иногда — очень редко — позволить себе пожаловаться на то, как тяжело бывает.

В нашей семье, где чистую кровь уважали, но в фанатизм не возводили, никогда не было проблемой для нее или меня общаться с людьми из разных условных групп. Теперь же, зная ее, я понимаю, что это дало ей уникальную перспективу: она живет на грани двух миров, как и я, но по-своему. И использует это. Я защищаю закон силой и хитростью. А она, похоже, умеет делать это словами, дипломатией и каким-то внутренним, нерушимым спокойствием. Она мне необходима, потому что в ее лице я нашла не просто родственницу, а редкого союзника — человека из «другого мира» Министерства, который при этом не считает меня странной или слишком грубой. Она напоминает мне, что не вся наша система прогнила, и что в ней есть умные, хорошие люди.

Интерлюдия

Я в поиске соигрока, который увидит в Хлое не просто скучную зануду, а полноценного, сложного персонажа с собственным внутренним миром и влиянием на сюжет. Меня вдохновляет идея дуэта «меч и перо»: где Марлин — это кулак, действие, прямая конфронтация, а Хлоя — интеллект, интрига, работа в тиши кабинетов. Их динамика — это не только семейные узы, но и взаимное уважение двух профессионалов из кардинально разных полей, которые могут неожиданно сильно помочь друг другу. Нам вместе придется исследовать тему семьи в условиях войны и больших потерь (мои родители) — мы не просто подружки, мы родня, и эта связь может стать и опорой, и уязвимостью. Имя, статус крови - на выбор, внешность тоже, в принципе. Но хотелось бы сохранить сестер.

Пост

Его слова повисли в воздухе — тяжелые, честные, лишенные всякой надежды, кроме одной: возможности продолжать дышать. И я поверила ему. Безоговорочно. Потому что ложь сейчас была бы хуже любого приговора, а он подарил мне не утешение, но правду. И в этой правде была странная, исковерканная надежда. Если он смог — значит, и я смогу. Если он, с его раной, которая, как я теперь понимала, никогда не затягивалась, все еще стоял на ногах, дышал, жил — значит, это возможно. Не «прожить», не «справиться», а просто... жить. С этим.

Я кивнула, коротко, почти не замечая движения собственной головы. Да. Я верила. Потому что должна была поверить. Потому что альтернативой было позволить этой боли разорвать меня на куски, оставив Мейси совсем одной.

— Она так кричала... — прошептала я, и мои пальцы инстинктивно сжались в его руке, будто ища спасения от этого воспоминания. — Я не знала, что дети могут так кричать. Казалось, ее крик разорвет мне барабанные перепонки. А я... я просто не могла пошевелиться. Спасибо, что ты не отпускал ее.

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: маленькое, бьющееся в истерике тело, искаженное болью личико, полное непонимания и ужаса. И мое собственное оцепенение, парализовавшее волю.

— Как я ей все объясню? — голос сорвался, выдавив эти слова с огромным трудом. — Она ждет, что они вернутся. Она спрашивает про маму... каждый час... — Глоток воздуха обжег горло. — Что я ей скажу, Сириус? Как найти слова, чтобы не сломать ее окончательно? Быть честной до конца или не рушить и без того пошатнувшийся мир.

Это был риторический вопрос. Это был крик о помощи. Не ему брать на себя ответственность за это сложное решение. Я, аврор, привыкшая к опасности и крови, была абсолютно беспомощна перед лицом столь деликатной задачи. Как рассказать пятилетнему ребенку о необратимости смерти? Как заменить ему весь мир? Я с болью смотрела в его светлые глаза, не ища ответ — его и не было, — а хотя бы направление. Опора. Единственное, за что я могла сейчас ухватиться.

Потом мой взгляд упал на его руку. И я вспомнила, когда меня в последний раз так держали, стараясь поддержать — дым маггловского паба, вкус сигарет и временное, обманчивое ощущение покоя, которое они дарили.

— Сигареты, — выдохнула я, и это слово прозвучало как пароль, как ключ к кратковременному побегу. — У меня должны быть... где-то...

Я медленно, будто сквозь сопротивление невидимой среды, высвободила свою руку из его и, опираясь на холодную стену, поднялась на ноги. Ноги дрожали, но держали. Я двинулась к комоду у стены, тому самому, куда я совала всякий магловский хлам, не особо задумываясь. Кожаная куртка висела на спинке стула. Я запустила руку в карман и нащупала знакомую прямоугольную пачку и легкую пластмассовую зажигалку. Казалось, это было в другой жизни.

Я вернулась к Сириусу, прихватив что-то подходящее под описание «пепельницы», опустилась на пол рядом с ним, уже не так беспомощно, а с каким-то новым, хрупким намерением. Вершить магию, казалось, совсем неуместно. Действия отвлекали. Я встряхнула пачку, достала одну тонкую белую сигарету и зажала ее между пальцев. Движения были механическими, заученными. Щелчок зажигалки. Пламя дрогнуло в моей нестабильной руке, но я поднесла его к кончику, сделав короткую, глубокую затяжку.

Дым, горький и едкий, заполнил легкие, и на секунду перебил запах смерти и цветов. Это не было решением. Это не было исцелением. Это был просто акт. Просто что-то, что я могла контролировать. Маленький, ядовитый ритуал выживания.

Я выдохнула облако дыма в полумрак комнаты и протянула пачку и зажигалку ему. Молча. Это был не вопрос и не предложение. Это было... разделение. Бремя. Приглашение в это временное, дымовое убежище от реальности, где можно было просто сидеть, курить и не думать о завтрашнем дне. Если честно, ни разу не видела, чтобы он курил. Но так было нужно, в таком состоянии можно было просто быть. Двумя выжившими в тишине, где единственным звуком был тихий шелест тления бумаги и табака.

Снова затянулась, глубже, позволив дыму обжечь гортань, выжечь изнутри тот комок отчаяния, что сидел во мне с самого утра. Он не помогал, нет. Но он был хоть чем-то, что я могла делать, пока мир рушился. Пока я не находила в себе сил подняться и сделать следующий шаг. Пока не находила слов для Мейси.

— Она спрашивает про них, — сказала я вдруг, голос все еще хриплый, но уже не такой сломленный. Говорить о Мейси было больно, но молчать — невыносимо. — Говорит, папа обещал, что в этом году йетти на крыше заколдует вместе с ней.

Горло снова сжалось, но на этот раз я не позволила слезам подступить. Дым словно выжег и их. «Как я ей скажу, что елки в особняке уже не будет? Что йетти… сгорел вместе с домом? Так же, как и они.»

Я смотрела на тлеющий кончик сигареты, понимая весь ужасающий абсурд ситуации — обсуждать прошлые планы, когда те, с кем ты их строил, лежат в сырой земле.

— Я и не знаю, что делать с ее рисунками, — продолжала я, слова лились сами, вырываясь наружу, как гной из вскрытой раны. Я даже не думала в тот момент, насколько хотел бы Сириус слушать об этом. Может, я просто выговорюсь? А потом извинюсь. — Она рисует их. Все время. Маму, папу, себя… меня. И подписывает каракулями: «Наша семья». Я не могу на них смотреть. Не могу выбросить. Они повсюду.

Я затянулась, пытаясь заглушить дрожь в руке.

— Она приносит мне их и ждет, что я повешу на холодильник. Как мама…

Голос снова предательски дрогнул. Я опустила голову, уставившись на тлеющий кончик сигареты.

— Но есть проблема. Я не могу быть для нее мамой, Сириус. Я даже для себя не могу. Я сестра, совершенно не пример для нее. И я не хочу становиться другим человеком.

Это была самая страшная правда, которую я могла признать. Страх, который глодал меня изнутри с той самой секунды, как Молли увела ее. Я была не опорой. Я была такой же разбитой, такой же потерянной. Просто старше.

Дым висел в воздухе тяжелым одеялом, смешиваясь с запахом пепла и горящих в камине поленьев. Каждый вдох был напоминанием — о жизни, о боли, о временном ядовитом успокоении.

— Не хочу, чтобы она забыла их, — прошептала я, ловя себя на этой мысли. — Но не хочу, чтобы она помнила… это. Не мое лицо сегодня.

Жестом обозначила все вокруг — похороны, горе, опустошение. Я снова поднесла сигарету к губам, но рука дрогнула, и пепел упал на колени. Я не стала его стряхивать. Пусть лежит. Как знак. Как еще одно пятно на моей испачканной горем жизни.

— Как ты… — я запнулась, подбирая слова. — Как ты вообще встаешь по утрам? После… всего?

Вопрос был не о нем. Он был обо мне. О том, как я завтра поднимусь с этой холодного пола. Как сделаю первый шаг. Как посмотрю в зеркало на незнакомку с черными волосами и найду в себе силы улыбнуться Мейси.

Сигарета догорала, обжигая пальцы. Я не чувствовала боли, затушила ее о каменный пол, оставив еще один черный след. Символичный. Ритуальный. Актом маленького разрушения в мире, который уже был разрушен.

Я снова посмотрела на Сириуса. На его профиль, освещенный мерцающим светом из гостиной. Он был здесь. Он не ушел. Он не давал пустых обещаний. Он просто был. И в этом была какая-то дикая, исковерканная надежда. Если он мог — своим молчаливым, упрямым присутствием — то, возможно, и я когда-нибудь научусь просто быть. Не героем. Не заменой родителям. А просто… Марлин. Сломанной, но живой. Опустошенной, но дышащей.

И пока мы сидели в наполненной дымом гостиной, пока его плечо было твердой точкой опоры в нескольких сантиметрах от моего, я позволяла себе верить его словам. Не в то, что боль уйдет. А в то, что однажды дышать станет легче. Что я научусь жить с этим шрамом на душе. Что я найду слова для Мейси. И, возможно, однажды я снова посмотрю на ее рисунки и не почувствую, как что-то разрывается у меня внутри. А пока… пока было достаточно просто сидеть. И курить. И знать, что я не одна.

Я потянулась за второй сигаретой. Ритуал продолжался. Побег длился. И в этом не было ничего постыдного. Это была просто передышка. Краткий, отравленный перерыв в реальности, прежде чем снова ей противостоять. Завтра. Завтра я буду сильнее. А сегодня… сегодня я просто выживала.

Поделиться342025-12-20 14:14:44

Автор: Marlene McKinnon
Гость

Rose Ella Bulstrode
24 ^y.o. • Чистокровна • Нейтрал • Колдомедик, больница Св. Мунго

Kristine Froseth

Обо всем понемногу

Роуз Булстроуд. Сама фамилия в школьные годы вызывала у меня рефлекторное желание схватиться за палочку. Булстроуды — слизеринцы до мозга костей, чистокровные, надменные и ядовитые, как и положено. Мы с ней в Хогвартсе пересекались только на дуэлях и в перестрелках взглядов в коридорах. Она была из той породы, что смотрела на мои рваные джинны и магловские футболки как на нечто, что нужно немедленно продезинфицировать. Я думала, что знаю все, что нужно знать о девушках с таким именем и такой кровью. Я жестоко ошиблась.

Наша настоящая встреча произошла на третьем месяце моей стажировки. Не в холле, а на холодном кафельном полу служебного помещения Мунго. Я привезла полуживого пойманного темного мага, который успел швырнуть в нас что-то противное и едкое. Моя рука была обожжена до мяса, а мои мысли путались от яда и стыда — провал, позор, Муди убьет. И тут, сквозь пелену боли, я увидела ее. В опрятной фиолетовой мантии поверх строгого почти до пят платья, с холодными, как озеро в ноябре, глазами. Булстроуд. Я внутренне скулила, ожидая колкости, насмешки, ледяного презрения.

Но ее пальцы, коснувшись моей руки, были не ледяными, а на удивление теплыми и твердыми. «МакКиннон, — ее голос был тихим, без интонаций, но и без яда. — Если будешь дергаться, нерв повредишь навсегда. Дыши. Глубоко». И она начала работать. Быстро, эффективно, без лишних слов. Никаких вопросов о том, как я умудрилась, никаких замечаний о моей некомпетентности. Только тихие команды ассистенту, заклинания, которые выжигали яд, и настойка, что стягивала кожу. Я, стиснув зубы, смотрела на ее лицо — прекрасное, как резная ледяная скульптура, с идеальными чертами, которые я в школе ненавидела. Но сейчас в них не было надменности. Была абсолютная, хирургическая концентрация. И это было… красиво. По-новому, пугающе красиво.

«Зачем?» — выдохнула я, когда боль утихла, оставив только ноющую пустоту. Она на мгновение подняла на меня глаза. «Потому что твоя работа — ловить их. Моя — чинить то, что они сломали. Даже если это ты». В ее голосе не было ни симпатии, ни неприязни. Была простая, неумолимая логика. Слизеринская логика.

С тех пор мы встретились еще раз. И еще. Каждый мой синяк, перелом, ожог от рикошета — вел меня к ее кабинету. Не потому, что других медиков не было. А потому что с ней было… безопасно. Она не осуждала, не лезла с расспросами, не пыталась «пожалеть». Она просто чинила. А я, под жужжание ее волшебства, начала разговаривать. Сначала о работе, потом — о чем-то большем. И обнаружила за ледяной маской невероятно остроумный, циничный и усталый ум. Ум, который выбрал Мунго не из семейной традиции, а наперекор ей. Ум, который видел достаточно крови и боли, чтобы его чистокровная спесь растворилась в профессионализме.

Я говорю ей, что она красива. Всегда. Это не комплимент и не попытка пошутить. Это констатация факта, который меня одновременно восхищает и бесит. Ее красота — это не мягкое свечение, а отточенная грань алмаза, холодная, совершенная и невероятно прочная. Это красота ее ума, ее точных рук, ее спокойствия под давлением. И это чертовски притягательно.

Она мне нужна потому, что она — моя живая антитеза. Я — вихрь, шум, импульс. Она — лед, тишина, расчет. Я защищаю мир, взрывая его. Она спасает его, кропотливо склеивая осколки. В ее присутствии моя внутренняя буря стихает, уступая место странному, хрупкому перемирию. Она напоминает мне, что даже в самом темном мире есть место безупречной, холодной красоте и тихой, непоказной силе. И что иногда самое сильное заклинание — это не «Редукто!», а точный шов, наложенный вовремя.

Интерлюдия

Роуз не просто «бывшая слизеринка», а сложный и противоречивый характер. Девушка, которая своей жизнью и профессией бросила вызов собственному наследию. Ее сила — в ее интеллекте, хладнокровии и глубоко спрятанном, но несомненном сострадании, которое она выражает не словами, а действиями. Не всем аристократкам нужно ставить интересы семьи выше собственных желаний.

Пост

Его слова повисли в воздухе — тяжелые, честные, лишенные всякой надежды, кроме одной: возможности продолжать дышать. И я поверила ему. Безоговорочно. Потому что ложь сейчас была бы хуже любого приговора, а он подарил мне не утешение, но правду. И в этой правде была странная, исковерканная надежда. Если он смог — значит, и я смогу. Если он, с его раной, которая, как я теперь понимала, никогда не затягивалась, все еще стоял на ногах, дышал, жил — значит, это возможно. Не «прожить», не «справиться», а просто... жить. С этим.

Я кивнула, коротко, почти не замечая движения собственной головы. Да. Я верила. Потому что должна была поверить. Потому что альтернативой было позволить этой боли разорвать меня на куски, оставив Мейси совсем одной.

— Она так кричала... — прошептала я, и мои пальцы инстинктивно сжались в его руке, будто ища спасения от этого воспоминания. — Я не знала, что дети могут так кричать. Казалось, ее крик разорвет мне барабанные перепонки. А я... я просто не могла пошевелиться. Спасибо, что ты не отпускал ее.

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: маленькое, бьющееся в истерике тело, искаженное болью личико, полное непонимания и ужаса. И мое собственное оцепенение, парализовавшее волю.

— Как я ей все объясню? — голос сорвался, выдавив эти слова с огромным трудом. — Она ждет, что они вернутся. Она спрашивает про маму... каждый час... — Глоток воздуха обжег горло. — Что я ей скажу, Сириус? Как найти слова, чтобы не сломать ее окончательно? Быть честной до конца или не рушить и без того пошатнувшийся мир.

Это был риторический вопрос. Это был крик о помощи. Не ему брать на себя ответственность за это сложное решение. Я, аврор, привыкшая к опасности и крови, была абсолютно беспомощна перед лицом столь деликатной задачи. Как рассказать пятилетнему ребенку о необратимости смерти? Как заменить ему весь мир? Я с болью смотрела в его светлые глаза, не ища ответ — его и не было, — а хотя бы направление. Опора. Единственное, за что я могла сейчас ухватиться.

Потом мой взгляд упал на его руку. И я вспомнила, когда меня в последний раз так держали, стараясь поддержать — дым маггловского паба, вкус сигарет и временное, обманчивое ощущение покоя, которое они дарили.

— Сигареты, — выдохнула я, и это слово прозвучало как пароль, как ключ к кратковременному побегу. — У меня должны быть... где-то...

Я медленно, будто сквозь сопротивление невидимой среды, высвободила свою руку из его и, опираясь на холодную стену, поднялась на ноги. Ноги дрожали, но держали. Я двинулась к комоду у стены, тому самому, куда я совала всякий магловский хлам, не особо задумываясь. Кожаная куртка висела на спинке стула. Я запустила руку в карман и нащупала знакомую прямоугольную пачку и легкую пластмассовую зажигалку. Казалось, это было в другой жизни.

Я вернулась к Сириусу, прихватив что-то подходящее под описание «пепельницы», опустилась на пол рядом с ним, уже не так беспомощно, а с каким-то новым, хрупким намерением. Вершить магию, казалось, совсем неуместно. Действия отвлекали. Я встряхнула пачку, достала одну тонкую белую сигарету и зажала ее между пальцев. Движения были механическими, заученными. Щелчок зажигалки. Пламя дрогнуло в моей нестабильной руке, но я поднесла его к кончику, сделав короткую, глубокую затяжку.

Дым, горький и едкий, заполнил легкие, и на секунду перебил запах смерти и цветов. Это не было решением. Это не было исцелением. Это был просто акт. Просто что-то, что я могла контролировать. Маленький, ядовитый ритуал выживания.

Я выдохнула облако дыма в полумрак комнаты и протянула пачку и зажигалку ему. Молча. Это был не вопрос и не предложение. Это было... разделение. Бремя. Приглашение в это временное, дымовое убежище от реальности, где можно было просто сидеть, курить и не думать о завтрашнем дне. Если честно, ни разу не видела, чтобы он курил. Но так было нужно, в таком состоянии можно было просто быть. Двумя выжившими в тишине, где единственным звуком был тихий шелест тления бумаги и табака.

Снова затянулась, глубже, позволив дыму обжечь гортань, выжечь изнутри тот комок отчаяния, что сидел во мне с самого утра. Он не помогал, нет. Но он был хоть чем-то, что я могла делать, пока мир рушился. Пока я не находила в себе сил подняться и сделать следующий шаг. Пока не находила слов для Мейси.

— Она спрашивает про них, — сказала я вдруг, голос все еще хриплый, но уже не такой сломленный. Говорить о Мейси было больно, но молчать — невыносимо. — Говорит, папа обещал, что в этом году йетти на крыше заколдует вместе с ней.

Горло снова сжалось, но на этот раз я не позволила слезам подступить. Дым словно выжег и их. «Как я ей скажу, что елки в особняке уже не будет? Что йетти… сгорел вместе с домом? Так же, как и они.»

Я смотрела на тлеющий кончик сигареты, понимая весь ужасающий абсурд ситуации — обсуждать прошлые планы, когда те, с кем ты их строил, лежат в сырой земле.

— Я и не знаю, что делать с ее рисунками, — продолжала я, слова лились сами, вырываясь наружу, как гной из вскрытой раны. Я даже не думала в тот момент, насколько хотел бы Сириус слушать об этом. Может, я просто выговорюсь? А потом извинюсь. — Она рисует их. Все время. Маму, папу, себя… меня. И подписывает каракулями: «Наша семья». Я не могу на них смотреть. Не могу выбросить. Они повсюду.

Я затянулась, пытаясь заглушить дрожь в руке.

— Она приносит мне их и ждет, что я повешу на холодильник. Как мама…

Голос снова предательски дрогнул. Я опустила голову, уставившись на тлеющий кончик сигареты.

— Но есть проблема. Я не могу быть для нее мамой, Сириус. Я даже для себя не могу. Я сестра, совершенно не пример для нее. И я не хочу становиться другим человеком.

Это была самая страшная правда, которую я могла признать. Страх, который глодал меня изнутри с той самой секунды, как Молли увела ее. Я была не опорой. Я была такой же разбитой, такой же потерянной. Просто старше.

Дым висел в воздухе тяжелым одеялом, смешиваясь с запахом пепла и горящих в камине поленьев. Каждый вдох был напоминанием — о жизни, о боли, о временном ядовитом успокоении.

— Не хочу, чтобы она забыла их, — прошептала я, ловя себя на этой мысли. — Но не хочу, чтобы она помнила… это. Не мое лицо сегодня.

Жестом обозначила все вокруг — похороны, горе, опустошение. Я снова поднесла сигарету к губам, но рука дрогнула, и пепел упал на колени. Я не стала его стряхивать. Пусть лежит. Как знак. Как еще одно пятно на моей испачканной горем жизни.

— Как ты… — я запнулась, подбирая слова. — Как ты вообще встаешь по утрам? После… всего?

Вопрос был не о нем. Он был обо мне. О том, как я завтра поднимусь с этой холодного пола. Как сделаю первый шаг. Как посмотрю в зеркало на незнакомку с черными волосами и найду в себе силы улыбнуться Мейси.

Сигарета догорала, обжигая пальцы. Я не чувствовала боли, затушила ее о каменный пол, оставив еще один черный след. Символичный. Ритуальный. Актом маленького разрушения в мире, который уже был разрушен.

Я снова посмотрела на Сириуса. На его профиль, освещенный мерцающим светом из гостиной. Он был здесь. Он не ушел. Он не давал пустых обещаний. Он просто был. И в этом была какая-то дикая, исковерканная надежда. Если он мог — своим молчаливым, упрямым присутствием — то, возможно, и я когда-нибудь научусь просто быть. Не героем. Не заменой родителям. А просто… Марлин. Сломанной, но живой. Опустошенной, но дышащей.

И пока мы сидели в наполненной дымом гостиной, пока его плечо было твердой точкой опоры в нескольких сантиметрах от моего, я позволяла себе верить его словам. Не в то, что боль уйдет. А в то, что однажды дышать станет легче. Что я научусь жить с этим шрамом на душе. Что я найду слова для Мейси. И, возможно, однажды я снова посмотрю на ее рисунки и не почувствую, как что-то разрывается у меня внутри. А пока… пока было достаточно просто сидеть. И курить. И знать, что я не одна.

Я потянулась за второй сигаретой. Ритуал продолжался. Побег длился. И в этом не было ничего постыдного. Это была просто передышка. Краткий, отравленный перерыв в реальности, прежде чем снова ей противостоять. Завтра. Завтра я буду сильнее. А сегодня… сегодня я просто выживала.

Отредактировано Marlene McKinnon (2025-12-22 14:26:48)

Поделиться352026-01-02 13:33:18

Автор: Yaroslav Muromez
Гость

Till Lindemann

Может когда-нибудь доживу до заявки.
Александр Муромец, глава целого русского клана. Князь, заместитель министра международных магических отношений Союза Советских Магических Республик. Слишком важный человек, что бы кому-то что-то доказывать. Слишком остро реагирующий на войну за чистоту расы.

Отредактировано Yaroslav Muromez (2026-01-02 13:38:35)

Поделиться362026-02-14 22:00:30

Автор: Fenrir Greyback
смотри в мои глаза и бойся
Фенрир Грейбек 48

Меня унижали - я выбрал силу. Называли бешеным псом - я стал вожаком стаи. Прятали своих детей - я сделал их детей своими. Не спорьте с природой. Я - природа, и я могу вас укусить.

Frank Longbottom
посты: 12 536,1/0 04.26,1/6
Сообщений: 284
монеты: 1
Уважение: +108
Если меня считают чудовищем, я буду идеальным в этой роли

придержано

Eileen Maria Wright
36 ^y.o. • Оборотень • Стая Грейбека • Мать, пережившая обращение

Rebecca Ferguson

Обо всем понемногу

Июль 1974 года.

Маленький провинциальный городок в глубине острова, окружённый вязью смешанного леса, разбитого сеткой вспаханных полей. Эйлин возвращалась с семилетней дочерью Мэгги из гостей. Проселочная дорога, окруженная лиственницами, темнота, полная луна — женщина запомнила это на всю жизнь, потому что именно в ту ночь мир разделился на «до» и «после». Она несла уставшую девочку на руках, укачивала, напевала что-то. Они просто шли домой, а Фенрир в ту ночь охотился. Ведь полнолуние - единственное время, когда он может творить себе подобных. И оборотень искал детей. Маленьких, гибких, податливых. Тех, кто станет его стаей, его будущим; прямым продолжением его самого и витком той эволюционно-великой формы существ, которую он проповедовал. Синхронный, разменный стук двух сердец: женщины с ребёнком - привёл его на тут самую проселочную дорогу. Женщина - слабое, немощное существо, пахнущее маглом, его не интересовала. Ему нужна была девочка, которая с высокой долей вероятности выжила бы после обращения, пополнив ряды его волчат. Эйлин даже вскрикнуть не успела — тяжёлый удар по голове, и темнота. Но она успела увидеть: силуэт, выше человеческого, волчий оскал и два крупных зеленовато-желтых глаза, смотрящие на неё в свете полной луны. Глаза, в которых не было ничего человеческого. Очнулась женщина на рассвете, одна, без дочери, с запёкшейся кровью на затылке и пустотой в руках.

Почему Фенрир ее не убил?
Он не был голоден. После облавы от Министерства магии на его стаю в лесу Дин десять лет назад, Грейбек стал осторожнее. Труп - улика, а раздавленная горем мать, лепечущая о «двуногом волке» в магловской полиции - смехотворная картина. Сивый ушел с ребенком, даже не обернувшись. Мать девочки для него - пустое место.

Эйлин - сильная женщина, смелая. Безумная в том, что касалось ее ребенка. Она выросла в рабочей семье, знала цену труду и умела бить первой, если надо. Муж ушёл от неё через два года после рождения Мэгги — не выдержал её характера. Она растила дочь одна, работала на двух работах, никого не боялась и никого не просила. Когда полиция развела руками, она сделала единственное, что могла — пошла в лес. Она не верила в оборотней. Она вообще не знала, что такие вещи бывают. Она думала, что это был человек — огромный, больной, возможно сбежавший из психушки. Или зверь — медведь, волк, какая-то тварь, которую она никогда не видела. Но должна была найти, так или иначе.

Она не знала, что ищет. Но знала, что не остановится. Два месяца она бродила по округе, расспрашивала бродяг, лесничих, ловила слухи, ночевала в стогах, ела что придется. Её находили, прогоняли, один раз избили так, что она неделю пролежала у случайных людей. По густым лесам, где она бродила, преследуя монстра, забравшего ее дочь, она видела следы странной жизни - огромные волчьи лапы, впечатанные в грязь, примятые лежбища и угли от догоревшего кострища. Разве волки бывают такого размера? Разве волки разжигают огонь? Она видела растерзанные туши оленей, ловушки на зайцев и поломанные стрелы, вбитые в шершавые сосновые стволы. А дважды, ночью, в зените полной луны, она слышала вой из глубины чернеющих чащ, но не такой - неправильный; вой был страшнее, глубже, почти человеческий. К концу второго месяца женщина уже не знала, во что она верит. Она не жила, она существовала, ведомая безумной целью.

Её поймали дозорные в середине сентября. Почуяли запах горчащей крови раненного магла. Притащили к вожаку, ожидая приказа «убить» или «выгнать». Фенрир смотрел на неё долго. На грязную, обезумевшую женщину, которая каким-то чудом выследила то, что не должен был найти никто и никогда; тем более - обычный магл. В её глазах не было страха. Только холодная, безапелляционная решимость.

- Верни мою дочь, — сказала она. Голос сел, хрипел. Она не молила - требовала. Эйлин вспомнила его глаза - таки же, зеленовато-желтые, что смотрели на нее в ту июльскую ночь. - Или убей. Третьего не дано.

Фенрир усмехнулся. Приказал привести девочку. Мэгги за два месяца в стае изменилась. Дети адаптируются быстро. Она уже не плакала по ночам, уже научилась разжигать костёр и не бояться темноты. Когда Эйлин увидела дочь — живую, здоровую, с жёлтым отблеском в светлых глазах, — она не заплакала. Она замерла. А потом шагнула вперёд, схватила девочку и прижала к себе так, будто хотела вдавить в собственную грудь, защитить от всего мира.

— Ты можешь забрать её. Попытаться, — сказал Грейбек, равнодушно пожимая плечами. — Если пройдёшь через то же, что и она. Но это будет сделка со смертью. Шанс 1к10, больше я на тебя не поставлю.

Эйлин согласилась. Ей было плевать. Если был хоть какой-то шанс увести дочь обратно, забрать ее из этого безумного места - она сделает все, что будет от нее зависеть. Однако, женщина не просто не знала, но даже не догадывалась на что она согласила. И в полнолуние, через неделю, Фенрир ее укусил. Тем не менее, вопреки ставкам и прогнозам, Эйлин выжила. Она лежала в бреду пять дней после укуса, волчья слюна въедалась в ее кровь, меняя генетику до неузнаваемости. Мэгги сидела рядом, поила водой, вытирала пот, не отходила ни на шаг. Дети восстанавливаются быстрее, они податливы, как глина, и очень гибки. К тому моменту, когда мать корчилась в лихорадке, девочка уже пришла в себя после полнолуния и ухаживал за ней, проявляя удивительную для семилетнего ребенка разумность.

Фенрир заходил несколько раз в их шатер. Стоял, смотрел, уходил. Ничего не говорил. Не помогал. На пятый день Эйлин открыла глаза. Первое, что она увидела, — лицо дочери. Второе — Фенрира, стоящего в проёме палатки.

- Живучая, — сказал он и ушёл, пачкая лицо кривой усмешкой.

Сейчас, в 1981-м, Эйлин тридцать шесть. Она в стае семь лет. За это время многое изменилось. Она научилась выживать в лесу, научилась охотиться, научилась терпеть боль. Она не сломалась и не прогнулась — она стала частью этого мира, хотя так и не приняла его до конца. Но она не выбивается. Её руки, нож и собственное чутьё стали ее инструментами. Теперь она - травник племени (не по призванию, она научилась). И она - истинная волчица; та самой, кто порвет в пух и прах за своего ребенка, буквально.

Мегги же выросла в стае и не помнит другой жизни. Для неё Фенрир — не похититель, не монстр, а вожак. Сивый для ребенка - часть привычного мира, кто-то средним между беспощадный, требовательным лидером и приёмным, терпеливым отцом. Эйлин смотрит на это все и молчит. Она никогда не рассказывала дочери всей правды о том, как оказалась здесь. И эта ложь — ещё одна рана, которую она носит в себе. Фенрир все это знает: он видит и понимает, что женщина не простила и не простит. Он знает, что в её груди бьётся сердце, которое ждёт момента, чтобы вонзить нож ему в спину, если он когда-нибудь причинит вред её дочери. И это знание почему-то не заставляет его держаться от неё подальше. Но ее не боится. Пожалуй, где-то в глубине себя, он ее даже уважает.
Интерлюдия

У меня есть несколько идей для характера:
Эйлин не жертва - это главное, что нужно понять. Она прошла через то, что сломало бы большинство, и вышла с другой стороны не сломленной, а закалённой. Её сила не в магии (ведь она магл), а в той холодной, нечеловеческой упертости, которая заставила её выследить стаю, потребовать укус и выжить там, где выживают единицы.
Эйлин не ищет тепла, не ждёт защиты, не просит помощи. За семь лет в стае она научилась полагаться только на себя. Если ей больно — она терпит. Если трудно — справляется. Если страшно — не показывает. Она - одиночка внутри семьи. Держит дистанцию практически со всеми, оберегая дочь, как зеницу ока.
Эйлин никогда никому и ничего не доказывает. Особенно Фенриру. Она не оспаривает приказы, не лезет на рожон, делает, что скажет, если это не противоречит безопасности ее ребенка. Грейбек, между тем, видит в ней пользу.
Эйлин с Фенриром существуют рядом семь лет. Они знают другу друга почти досконально. Она знает его привычки, знает, когда к нему лучше не подходить и то, какими глазами он смотрит на небо за сутки до полнолуния. Он знает, что она плохо спит по ночам, как трет место укуса, ставшее шрамом и ноющее к дождю, и как много мёда добавляет в горькую травяную настойку. Это не близость, это взаимная насмотренность.

Для меня Эйлин - та, кто не простила. Но она уважает Фенрира; она к нему привыкла; она его признает. Да, для нее Грейбек - чудовище. Но он честное чудовище. Он не лжёт, не притворяется, не манипулирует. Он сказал: «Шанс 1к10». И он не соврал - она знала, на что идёт. Он не обещал ей лёгкой жизни. Он просто дал ей выбор.

В целом, заявка склонная к корректировкам - изменению доступно все, начиная с имени/внешности и заканчивая деталями биографии. Возможно, лишь возможно, на гране между ненависть и уважением, Эйлин чувствует к Фенриру что-то, чему сама не отдает отчёт. То, что самому Грейбеку не нужно вовсе. Любая близость, которая у него с кем-либо случается, в том числе с Эйлин, это - животная потребность, а не эмоциональная привязка; необходимость. Поэтому, как бы там не казалось - на паре я не настаиваю. Однако - не откажусь.

Ну и само собой, я всегда открыт для диалога и с охотой покручу-поверчу, подумаю как нам с вами сделать все красиво))

Я пишу посты от 4к и выше (по настроению), простыни в ответ не требую. Использую птицу-тройку, использую заглавные буквы. Пост раз в неделю-две - было бы идеально. С ответом никогда не тороплю, над душой не стою. Понимаю, что персонаж довольно органичен в связях, но будет круто, если Эйлин будет жить не только в связке с Фенриром, но и сама по себе. Никто не мешает ей изредка уходить из лагеря - взаимодействовать с людьми, зарабатывать деньги и тд. В общем, придумаем вместе, если вы не против?
Пост
Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.