Для нашей семьи Рождество всегда было не просто датой в календаре. Оно начиналось не с подарков и не с елки, а с запаха. Запаха корицы и мандаринов, который мама будто высекала из воздуха одним взмахом палочки еще за неделю до праздника. Он витал повсюду, пропитывая старые каменные стены, словно заклинание непреходящего уюта.

Я помню, как в детстве мы с отцом совершали главный ритуал – поход в нашу любимую рождественскую рощу за елкой. Мы не рубили ее как маглы, нет. Отец, дотронувшись палочкой до ствола самой пушистой и величественной ели, тихо говорил заклинание, и дерево, выкопанное заботливой магией, послушно парило в воздухе рядом с нами всю дорогу домой. Сюда простецам был закрыт доступ, начинающийся из нашего поместья. Дерево было нашим первым гостем, а не трофеем. Мы украшали его всей семьей: мама зажигала на ветвях теплые, живые огоньки – не такие, как холодное электрическое сияние магловских подсветок, а настоящее, трепещущее пламя, безопасное и одушевленное. Отец отвечал за гирлянды из вечнозеленого падуба и омелы, которые, если приглядеться, медленно переливались и шевелились. А мне доверяли коробку со старинными игрушками, я так сильно боялась их разбить, что каждый раз осколками колола детские пальцы, правда, став немного старше, смогла уже без происшествий вносить свою лепту в Рождественское чудо. Стеклянные фигурки магических существ, которые тихо пели, если до них дотронуться; Снегири из настоящих перьев, перепархивающие с ветки на ветку; и звезда на верхушке, которая не просто сияла, а проецировала на потолок гостиной карту звездного неба - стали моими любимыми.

Готовка была священнодействием. Мама пекла имбирное печенье в виде золотых снитчей, которое взлетало с противня и выстраивалось в идеальный ряд на блюде. Пудинг, в который каждый из нас, загадав желание, помешивал ложкой по часовой стрелке. А потом, в Сочельник, мы всей семьей готовили глинтвейн по старинному семейному рецепту. Отец подливал в медный таз эльфийского вина, мама добавляла специи – палочки корицы, которые закручивались в спирали сами собой, и звездочки аниса, мерцавшие мягким светом. А я бросала в кипящую жидкость засахаренные апельсиновые дольки. Напиток получался волшебным: он менял цвет от бордового к золотому в зависимости от настроения того, кто его пил.

Самым важным моментом был ужин. Мы надевали наши ужасные, нелепые, самые лучшие на свете семейные свитера – мама вязала их сама, и каждый год на них появлялась новая вышивка: летающие мётлы, золотые снитчи, совы, несущие в лапках письма. Мы садились за огромный дубовый стол, и отец поднимал тост за семью.

Подарки мы находили не только под елкой. Они могли материализоваться в кармане халата, вспыхнуть в воздухе над кроватью или тихо приземлиться на подоконник в виде сверкающего шара. Но главным подарком было ощущение. Ощущение абсолютной, нерушимой безопасности. В эти дни наш дом, окруженный магическими барьерами и вековыми камнями, становился не просто крепостью. Он становился колыбелью, где не было места страху, где даже самые мрачные предзнаменования отступали перед запахом корицы и смехом, звонким, как рождественский колокольчик. Теперь я понимаю, что все эти ритуалы, вся эта магия были не просто развлечением. Это был наш щит. Заклинание, которое мои родители сотворили из любви и традиций, чтобы оградить нас, детей, от суровости внешнего мира. И этот щит, это тепло, я теперь, как могу, стараюсь сохранить для Мейси, моей малышки, которой всего-то пять лет от роду. Чтобы и ее детство, даже в самые темные времена, было озарено этим светом.

***

Я зажгла последнюю свечу на венке из можжевельника и отошла на шаг, чтобы полюбоваться. Гостиная была готова. Пахло хвоей, имбирным печеньем и воском. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая снег в сиреневый цвет, а в камине уже весело потрескивали поленья. Я потянулась, чувствуя приятную усталость. Орден должен был прибыть с минуты на минуту.

И тут я услышала топот маленьких ног по каменным плитам холла.
— Марли! Ты дома! — раздался ликующий, но до чудного заспанный крик.

Прежде чем я успела обернуться, кто-то с силой обнял меня за ноги. Я посмотрела вниз и встретилась взглядом с парой сияющих светло-карих глаз, выглядывающих из-под пышной рыжей челки. Моя сестренка, Мейси.

— Привет, букашка, — я присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и мягко обняла ее. Она впилась в меня с такой силой, будто не видела целый год, а не всего пару недель. — Ты помогала маме украшать?

— Да! — она кивнула так энергично, что волосы разлетелись. — Я вешала серебряные звездочки на лестницу. А папа показывал, как они сами зажигаются, если подуть. Хочешь, покажу?

— Обязательно, — я пообещала, поправляя бант на ее бархатном платьице. Выбор наряда меня, признаться, порадовал в сугубо эгоистичных целях. Ведь если ее не стали переодевать, то и я смогу остаться в своей клетчатой юбке и черной водолазке, — самое то для самобичевания в праздничный вечер по-Марлински. — Но чуть позже. Сначала надо встретить гостей. Давай мы поправим твою прическу?

Мейси тут же просунула свою маленькую ручку в мою, не дав и опомниться. Раньше я была такой же: не ждала разрешения, а брала штурмом любую «крепость», но после нескольких лет службы в Аврорате, мой пыл самую малость поубавился. Спешка может стать в любой момент фатальной ошибкой, при чем не только для меня самой, но и для любого, кто стоит рядом или прячется позади. Передовые же — те и вовсе постоянно в зоне риска.

Мы вышли в холл. Я внимательно огляделась, проверяя, все ли готово к приходу гостей и машинально поправила магическим жестом гирлянду над камином, и та вспыхнула чуть ярче. Мейси, не выпуская моей руки, внимательно следила за каждым движением, затаив дыхание. В ней магия еще не проснулась, полагаю, наблюдая за мной она воображала, как станет взрослой и сама будет вот так же творить чудеса.

— Ты сейчас заклинание сказала? — спросила она шепотом, словно пыталась выведать некий секрет.

— Нет, букашка, — я улыбнулась. — Просто помахала палочкой. Иногда этого достаточно.

Из гостиной, откуда мы только что вышли, донеслись звуки музыки. Папа, как всегда, включил магловского певца, Фрэнка Синатру. Его голос, бархатный и уверенный, наполнял дом теплом и уютом, которые были куда сильнее любого заклинания. Я вспомнила, как сама вернулась сегодня домой всего несколько часов назад. Заснеженные холмы, знакомый поворот дороги, и вот он — наш дом, грубый гранитный исполин, ставший таким родным и безопасным. Мама встретила меня на пороге, пахнувшая мукой и корицей, с такими же лучиками вокруг глаз, как у Мейси.

«Добро пожаловать домой, родная», — сказала она, обнимая меня так крепко, что на секунду мне показалось, будто я снова маленькая.

— Марли, — дернула меня за руку Мейси. — А Доркас приедет? А Касси? А мистер Люпин?

— Надеюсь, что да, — ответила я, глядя на массивные дубовые двери. — Все, кто сможет. Но почему ты Римуса называешь мистером Люпином? Он ведь мой ровесник, как и Касси, и Доркас, и Сириус! Хэй, надеюсь, ты ничего не задумала? Он слишком взрослый для тебя.

На самом деле я шутила, но заметив румянец на пухлых щеках, слегка удивилась: видимо, серьезные парни, как Римус, в ее детском вкусе. Ребенок, что с нее взять? Внезапно в камине с мягким всплеском вспыхнуло изумрудное пламя. Я инстинктивно отодвинула Мейси за спину, но через секунду из огня вышла никто иная как Минерва Макгонагалл, отряхивая плащ от приставшей магической пыли и поправляя чудесную остроконечную шляпу.

— Профессор! Как же я вас рада видеть, куда больше, чем в мои школьные годы! — Женщина сдержанно улыбнулась, а я искренне рассмеялась, даже заботы прошлых дней отошли на задний план. Мейси так же нагло, как и старшая (пример для подражания) улыбалась волшебнице, но я ее немного одернула — ладно я, а ей еще учиться в Хогвартсе! — Проходите в гостиную. И, прошу, не оценивайте хотя бы сегодня длину моей юбки... Она максимально приличная.

— Доркас! — внезапно взвизгнула Мейси и, вырвав свою руку из моей, бросилась к гостье, едва не сбив ту с ног. Я поспешила на помощь Медоуз, принимая у девушки заснеженный чуть влажный плащ.

— Добро пожаловать домой, Доркас. — Не закатывай глаза! Марлин, не нужно, праздник же. - Мейси, не тащи ее так, испортишь наряд! Ох, Касси, и ты добралась. Там сильно холодно? Я по камину добиралась, не было возможности выйти пока.

Мейси снова ухватилась за руку Доркас, но на этот раз не забыла и про свою любимицу — Кассиопею. Ну да, сестра — это дело наживное, сегодня есть, завтра хоть пусть и не будет, зато девочек она запросто предпочла моему обществу. Какая я жалкая, тьфу ты!

— Пойдем, я покажу вам елку! Она огромная! И там есть шарик, который поет! — Я смотрела, как она тащит за собой подруг в гостиную, и почувствовала, как по щеке скатывается глупая слеза. Смахнула ее. Нужно было держаться. Вскоре прибыли и другие. Вереница гостей, которых я одаривала чуть вымученной улыбкой.  Каждого встречала я, каждый получал свою порцию восторга от Мейси.

В гостиной стало шумно. Папа разливал глинтвейн, который менял цвет. Мама расставляла на столе закуски с помощью чар левитации, и тарелки с печеньем сами уплывали в руки гостям.

Я стояла у камина, стараясь не смотреть на веселую суету. На смех, на то, как Мейси пыталась научить Римуса танцевать. Это был островок мира. В руке сжимала бокал с глинтвейном, но не пила. В горле стоял ком. Все эти смехи и радостные возгласы казались мне такими оглушительными. Всего три дня прошло, как мне сообщили, что в отношениях нужно «взять паузу». Перед самым Рождеством. Как будто праздник можно ставить на паузу, как магнитофонную запись. Вдруг я почувствовала, как кто-то трогает меня за руку. Это была мама.

— Все в порядке, дорогая? — спросила она тихо. Я кивнула. В ее руках были два сложенных вязаных свитера. Толстых, уродливых и до боли знакомых. Оба были ярко-красными с вышитыми летающими мётлами и золотыми снитчами — один маленький, для Мейси, а второй, очевидно, был уже близок к своей жертве. — Милая, сегодня — только праздник. Обещай мне.

— Нет, мама, — я покачала головой, отводя взгляд и позорно отступая, силясь не податься в бегство. — Только не это. Я не… я не могу.

Ее взгляд был мягким, но непреклонным. Она протянула мне свитер.

— Надень, дочка. Хотя бы на сегодня. Ради Мейси, сейчас не время для грусти. Наша семья собралась вместе, и мы должны быть сильными друг для друга. Чтобы защитить то, что по-настоящему дорого, — тихо добавила она, кивая в сторону сестры, которая уже с восторгом показывала Доркас и Кассиопее поющую новогоднюю шар-пищалку.

Я сжала пальцы. Глинтвейн чуть не расплескался.

— Он должен был быть здесь. Мы договорились… смеяться над этими дурацкими свитерами. Ну как мне одной теперь выносить весь этот ужас твоего рукоделия? — Я жалобно поджала губы, но мой «щенячий» взгляд работал всегда только с папой. — Ладно.

Она смотрела на меня, и в ее шоколадных, как у меня, глазах я увидела не только материнскую боль, но и стальную решимость. Ту самую, что заставляла ее и отца годами укрывать в этом доме тех, кого преследовали Пожиратели. Я глубоко вздохнула, смахнула предательскую слезу с ресниц и взяла свитер. Он был мягким и теплым, пахнущим домом. Тем самым, который мы все пытались защитить.

Оставив позади шумную вечеринку, я поднялась наверх в мою детскую спальню. Здесь все хранило теплые воспоминания, в отличие от ужасно неуютного дома в Лондоне. Через несколько минут я спустилась обратно. Мои длинные рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь свободно спадали на плечи, смягчая острые черты лица. Уродливый красный свитер со сничами сидел на мне мешковато, но он был… уютным.

В это время папа сменил пластинку. Зазвучала «Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!» — быстрая, ритмичная. И ко мне сразу же подбежала Мейси в своем новом наряде. Ее рыжие волнистые волосы растрепались, а на маленьком красном свитере уже красовалось пятно от шоколада.

— Марли! Танцуй со мной! — она схватила меня за руки и начала тянуть в центр комнаты.

Я хотела отказаться. Сказать, что устала. Что не в настроении. Но увидела ее сияющие глаза.

— Ладно уж, букашка, — я сдалась и позволила ей втянуть себя в водоворот. Я не танцевала. Просто кружилась с ней, поднимала, а она визжала от восторга, обнимая меня за шею. Ее смех был заразительным. И я почувствовала, как по моим губам поползла улыбка. Сначала неуверенная, а потом — все шире. Я кружила свою сестренку, а она смеялась, и на мгновение я забыла о разбитом сердце.

Вдруг я заметила движение у входа. В дверях гостиной стояли Питер Петтигрю и Аластор Муди в своей обычной одежде, вот это неожиданность! Своего наставника я привыкла видеть совершенно иным... И во что одета я сейчас, Мерлин? От позора этого не отмыться вовек. Они смотрели на нас с Мейси, и на их усталых лицах тоже появились улыбки. Я помахала им рукой, а в глубине души мечтала провалиться сквозь землю. На щеках, вероятно, проступил румянец.

Я прижала Мейси к себе, все еще улыбаясь ей, и почувствовала, как тяжесть в груди понемногу отступает. Да, бросили, и что? Прямо сейчас, в этот миг, я была просто старшей сестрой, танцующей с младшей на Рождество. В нашем дурацком семейном свитере. И этого было достаточно для нее, а значит и для меня тоже.

***

Ужин был волшебным. Буквально. Жареная индейка сама собой нарезалась на блюде, подливка переливалась всеми цветами радуги, а брюссельская капуста, которую Мейси ненавидела, забавно подпрыгивала на ее тарелке, пытаясь спрятаться за картофельным пюре. Мы смеялись, рассказывали старые истории, избегая любых тем, связанных с войной.

Мейси, сидевшая рядом со мной, к этому моменту начала заметно клевать носом. Она съела три порции шоколадного пудинга и теперь с трудом держала глаза открытыми.

— Пора, букашка, — прошептала я ей на ухо.

— Нет, — она покачала головой, пытаясь выглядеть бодрой. — Я хочу дождаться подарков.

Но ее веки уже смыкались. Я аккуратно подняла ее на руки. Она обвила мою шею руками и тут же уткнулась носом мне в плечо.

— Я уношу ее наверх, — сообщила я всем шепотом.

Под одобрительные улыбки гостей я вышла из гостиной и понесла сестру по лестнице, украшенной теми самыми звездами, которые она вешала. В ее комнате пахло детством и мыльным порошком. Я уложила в кровать ребенка и накрыла одеялом.

— Марли? — сонно проговорила она.

— Я здесь, букашка.

— Ты останешься дома? Ненадолго хотя бы?

Я села на край кровати и взяла ее ручку в свою.

— Конечно. До самого утра.

Она улыбнулась, ее глаза уже закрылись. Я сидела и смотрела, как она засыпает, слушая ее ровное дыхание и доносящийся снизу смех. За окном падал снег. В доме пахло Рождеством. Война была где-то там, далеко. А здесь, прямо сейчас, царил мир. Хрупкий, как елочная игрушка, и бесконечно ценный.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.

— Спокойной ночи, букашка. С Рождеством.

И в этот момент, под тихий голос Фрэнка Синатры, доносящийся снизу, я почувствовала, что, возможно, мы сможем сохранить это чудо. Хотя бы для нее. Хотя бы на одну ночь.

- Она слишком долго, - он меряет шагами кабинет, как маятник, то и дело сверля взглядом часы на запястье.
- Она справится, все будет хорошо, - монотонно откликается Паскаль, в его расслабленной позе, на первый взгляд, читалось тотальное спокойствие, вот только пальцы монотонно перебирали по кожаной обшивке дивана.
- А если действительно аврорат спланировал облаву? - Скаррс, нервно дергает плечом на стук совы в мокрое от бесконечного дождя окно.
- Тогда мы в жопе, потому что кроме нас, о поставке не знал никто. Сомневаюсь, что люди Иеронима будут сдавать своего. Только кто-то из наших, - также монотонно проговорил цыган, внимательно следя за тем, как меняется лицо Маркуса, едва глаза мужчины коснулись кривых строчек на желтом пергаменте, - что там?
- Доброжелатель сообщает об облаве аврората на верфи, - тихо проговорил Скаррс побледневшими губами, тут же смотря на стрелку часов. Генриетты до сих пор не было. Все внутри сжимается, все внутри обрывается от хаотичного потока мыслей, что сейчас обрушился на него со всех сторон.
Скаррс вытащил палочку не желая медлить, Паскаль поднялся следом, - ну что, пошли вытащим нашу крошку, - хмыкнул цыган, аппарируя первым.

Ветер сбивал с ног, дождь заливал глаза, не позволяя быстро сфокусироваться. Вспышка сбоку впечатала цыгана в грязную стену, вторая пролетела в миллиметре от Маркуса. Их ждали. Страх за жизнь Генри делает его сильнее, собраннее. Он парирует, защищается, нападает, пытаясь в этой пелене из тумана и дождя отыскать знакомую фигурку. Забрать ее и улизнуть. Выбить ее из этих рук блюстителей закона. Хотя - чем они отличались от таких как Скаррс? Ни чем. Грязные приемы, жестокость и смерть. Они были абсолютно одинаковы, просто по разные стороны баррикад.
- Генри! - Его громкий голос прорывается сквозь шелест дождя и завывания ветра, раскаты от разбивающихся о стены старой пристани заклинания. Он ищет ее. Мечется черной точкой, - Генри! - голос срывается, а пропущенное заклинание вбивает его в грязную землю под ногами, боль проносится по телу разрядом тока, на пару секунд лишая его возможности видеть и слышать.
Когда Скаррс приходит в себя, он стоит на коленях прямо в грязи мокрой земли с заведенными за спину руками, на запястьях которых уже красовались аврорские наручники. Весь грязный и окровавленный, словно в замедленной съемке видит, как тащат упирающегося Паскаля, точно также пригвождая его к земле рядом.
Ненависть бьет в голову, ненависть к этим людям, к этому миру настолько осязаема, что его трясет. Мужчина не чувствует ничего - ни холода от промокшей насквозь одежды, ни боли от полученных ран, ничего кроме ненависти. Опустив голову, глазами ищет палочку, с каким-то ликованием находит - всего-то в паре метров от него. Мужчина уже хочет упасть на бок и перекатиться, но появившийся из-за пелены дождя аврор, поднимает ее и с треском ломает, бросая обломки Скаррсу.

- Доран Одли. Маркус Скаррс, вы задержаны авроратом Министерства Магии. Вы обвиняетесь в контрабанде и ввозе запрещенных артефактов на территорию Англии, - громогласно объявил мужчина, за локоть выводя к Маркусу Генриетту. Его Генриетту, что сейчас стояла совершенно непоколебимая и спокойная. Он чувствует сиюминутную радость - она жива, она цела. Это главное. Это придало сил, ведь парой минут раньше думал, что уже потерял ее навсегда, и ничего страшнее этого чувства не было.
- У вас нет доказательств, - Скаррс сплевывает кровь, которой был наполнен весь рот.
- Есть, - губы аврора расплываются в торжествующей улыбке, он словно издеваясь подводит Вильямс ближе к Скаррсу, - знакомьтесь, наш тайный агент - Генриетта Одли. Провела фантастическую в своей сложности операцию, все ее показания, почти что... за год, уже лежат у судей Визенгамота.
Лицо Маркуса бледнеет, все услышанное звучит, как чей-то бред, чья-та дурацкая шутка. Это же Генриетта, ЕГО ГЕНРИЕТТА. Мужчина дергается вперед, с силой пытаясь сорвать со скованных рук наручники, но все тщетно - без палочки, чьи обломки издевкой валялись прямо перед ним, он не сможет ничего.
- Пиздишь, - рычит Паскаль, за что получает удар ногой в живот, цыган скрючивается, заваливаясь вперед, хрипит от боли и нехватки воздуха. Но Маркус ничего этого не видит и не слышит, он смотрит на девушку, мечтая, надеясь, молясь всем богам, чтобы она сейчас опровергла это, хоть как-то дала понять, что все это ложь. Но она стояла и смотрела, прямая, непоколебимая, совершенно спокойная.
- Дочь моя, мистер Скаррс не верит, подтверди, - мужчина подталкивает ее к Маркусу, а он забыл как дышать, весь мир в одночасье померк, оставив только всепоглощающую, невыносимую, стискивающую все его нутро - боль. Генриетта кивает и отступает обратно на шаг. Все кажется настолько нереальным, настолько невозможным, что Маркус громко смеется, заходится в каркающем смехе, его больное, израненное сознание отказывалось принимать это. Это невозможно. Нет. Невозможно ведь? Скажи, черт возьми. Скажи хоть что-то, не молчи. Прошу...
- Наш агент был внедрен к вам около года назад. Кажется... в марте, да, Генриетта? И надо сказать, она отлично справилась со своей задачей. Сколько ваших... кхм, клиентов отправились в Азкабан? Ну, а теперь настала ваша очередь.
Паскаль ревет раненным медведем, изрыгая из себя проклятия пока ему не заткнули рот заклинанием. А Маркус... мир просто померк, лишая его каких-либо сил. Куда страшнее любого заклинания предательство любимого человека. Он не смотрит больше ни на кого, его голубые глаза устремлены только на нее, в них нет ненависти, нет злости, только боль, что сейчас терзала его. Глаза в глаза, как раньше. Только его - молили, чтобы она встряхнулась и вернулась к той, что целовала его сегодня с утра. А ее - безразличие и отчуждение, так смотрят на грязь под ногтями. У него нет сил сопротивляться, он полностью убит, хотя тело еще дышит. Но вообще странно, почему сердце продолжает биться, когда ему ТАК больно? Она использовала его, играла как марионеткой на руку аврората. А ведь он же любил ее. Бесконечно. И ему казалось, что сейчас это все взаимно, но при взгляде на Генриетту Одли стало ясно как божий день - она не испытывает ничего к нему. Хорошая актерская игра, долг или действие какого-то артефакта заставляли ее ложиться с ним в постель, целовать темными ночами и стонать от его поцелуев. Все это было ложью. Год его жизни был сплошной ложью. Генри, посмотри на меня, ты же... убиваешь, без оружия и заклинаний. Выворачиваешь все и рвешь на куски и без того израненное.
Когда аврор развернулся, потянув за собой девушку - что-то перемкнуло в нем, Маркус, двигаясь на коленях без возможности встать дернулся за ней, каким-то чудом не упав, - Генри! Генри! - он бился в руках сдерживающих его авроров как раненый зверь в капкане, его не смущали наручники, не смущали, что он стоит на коленях перед этими тварями. Не смущало ничего, кроме удаляющейся спины любимого человека, в котором видел весь свой мир и свою жизнь. И который этот мир и жизнь выжигал, напалмом, уничтожая все, что он строил и возводил. Не осталось ничего кроме немого страдания. Лучше бы убили, было бы проще и легче.
- Заткните его уже наконец, - последующим за этим голосом удар ногой в грудь потопил его крик в громком хрипе.

Она предала его. Предала. Предала. Предала. Эта мысль бьется в висках, в перемешку с оглушающей его болью. Да он сам стал одной пульсирующей точкой, которой оставалось только выть, и глотать собственную кровь в перемешку со стекающими по лицу каплями ледяного дождя.

[indent] — Ты просто шикарна!

[indent]  Щеки девушки вспыхнули от смущения, окрашиваясь в нежный румянец, который словно светился изнутри. Она и не сомневалась в своем таланте, но похвала, подобно свежему глотку воздуха в жаркий день, была очень приятной. Кассия осмотрела коридор на предмет непрошенных гостей, чтобы скрыть свою неловкость. Ее взгляд чуть прищурился, словно она старалась скрыть краснеющие щёки, и она осторожно оглянулась по сторонам: широкие тени, мертвая тишина и лишь редкий слабый свет ламп, который мягко рассеивался по стенам, создавая иллюзию уединения и спокойствия. Внутри она чувствовала прилив нервного возбуждения, но и желание удержать эту волну, чтобы не выдавать своих переживаний.

[indent]  — Никогда не видел, чтобы отработок удалось избежать так легко. Я все понять не мог в чем прикол быть старостой, а оно вот как!

[indent]  — Но не думай, что такое повторится, — сказала Моралес, когда они подходили к лестнице, ее голос был твердым, но с нотками мягкой заботы. — Сегодня я не могла позволить, чтобы ты подвергся наказанию: отчасти это моя вина, что ты оказался в коридоре в столь позднее время, — рейвенкловка не спешила принимать на себя всю ответственность, она прекрасно понимала, что Сириус действовал по собственной воле, и что не было никаких гарантий, что он сейчас бы мирно спал в своей постели, встретив ее в коридоре после ужина. - Я очень строгая староста, и слежу за тем, чтобы даже мои друзья следовали правилам. Поблажек от меня не жди, — тон девушки был серьезен, однако некоторые интонации подсказывали, что та шутит. Конечно же, она никогда не доложила бы на друзей преподавателям, не соверши те нарушения, которые подвергли бы кого-то опасности.

[indent]  Взбежав по винтовой лестнице вместе с гриффиндорцем, брюнетка всё ещё чувствовала эйфорию от недавнего удачного обмана Флитвика и от событий этого вечера. Ее сердце билось чуть быстрее, глаза искрились от возбуждения и легкого триумфа. В привычном жесте она потянулась к бронзовому молоточку в форме головы орла, ощущая холод металла под ладонью. Но вдруг её взгляд остановился на заинтересованном взгляде Блэка.

[indent]  Сириус внимательно следил за её движениями, в его глазах таилась неприкрытая искра любопытства. Она сразу поняла, что он знает о том, что их способы открытия двери гостиной факультета отличаются от стандартных. Внутренне она улыбнулась — сейчас он хотел попробовать, какого это, — получить шанс разгадать пароль своими силами. Волнение ощущалось в его позе, и будто бы напряженность в воздухе стала еще ощутимее.

[indent]  Вопрос всегда был разный — чаще на проверку логического мышления, но бывали и загадки на эрудицию. Иногда первокурсники долго стояли у двери, пока их не пропустит кто-нибудь из однокурсников и старшекурсников, но, становясь старше, они уже не могли позволить себе такой роскоши, и старались думать самостоятельно. Кассиопея не припоминала ситуаций, в которых ей бы пришлось дожидаться другого рейвенкловца, но она помнила, как утешала Али, что если с той это случится, ей не придется спать в коридоре.

[indent]  — Конечно, — улыбаясь, она опустила руку и указала ладонью на молоточек, а сама отошла на шаг назад, чтобы не мешать. Когда орел приоткрыл глаза, Кассия прочла удивление на лице однокурсника, словно он не ожидал, что привратник будет на него реагировать. Когда же тот озвучил загадку, Сириус, похоже, и вовсе растерялся, не зная ответ. Однако, ответ был не так уж и сложен, если вспомнить страницу из учебника по уходу за магическими существами.

[indent]  Но разум Кассии, который вот уже больше суток находился в раздрае и без здорового сна, почему-то подсказывал ей соловья, а вторая строчка уж тем более напоминала ей о банши.

[indent]  — Но это же не может быть банши, бессмыслица получается, — обращалась Моралес к бронзовому орлу. Впрочем тот не подтвердил и не опроверг ее догадки. Его дело — задать вопрос и пропустить студента с правильным ответом. В его функции не входило помогать студенту прийти к ответу, он должен был сделать это сам. — И соловей со смертью никак не связан... — задумчиво пробубнила она уже себе под нос.

[indent]  — А? — тут же погрузившись в раздумья, девушка совсем забыла о существовании друга. Тот предлагал ей переночевать в гостиной Гриффиндора, если она не знает ответа. Кассия подняла на него удивленный взгляд, а когда она осознала предложение, он нахмурился: — Не думаю, что это удачное предложение, Сириус, тем более в данный момент. Но спасибо за заботу, — она поспешила вставить последнюю фразу, чтобы отказ не показался грубым. Но на него были причины. Она опасалась того, с кем может столкнуться в гостиной, пока не готовая к этому.

[indent]  Перед взором Кассии предстали глаза Джеймса Поттера, те самые, что она так старательно пыталась забыть. Его глаза, которые были так близко, и эти его дурацкие очки. Она мысленно перенеслась в прошлое, примерно год назад или чуть больше. Они с Джеймсом стояли у портрета Полной дамы и озирались по сторонам, коридор был пуст. Тогда парень взял ее за руку, невольно заставляя отступить к стене и прижаться к ней спиной. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Кассия смотрела снизу вверх, чувствуя, как электризуется воздух между ними. Время вокруг будто замедлилось, а стуки сердца становились громче. Под действием какой-то неведомой силы притяжения, Кассия подалась вперед, навстречу гриффиндорцу, прикрывая глаза, и через мгновение он уже накрыл ее губы своими. Это был их первый поцелуй, это был их первый в жизни поцелуй. Он получился неумелым, но очень искренним, полным обещания, полным откровения. В этот момент им не нужны были слова, чтобы рассказать о чувствах, которые их переполняли.

[indent]  Но он получился недолгим. На плечо Джеймсу с глухим звуком удара приземлилась рука рука друга, и рука Поттера, сжимавшая руку девушки дрогнула, тот отстранился. И Кассия увидела Сириуса. Тот сначала пошутил о том, что Джеймс снова забыл пароль, а только потом увидел Кассию, изображая извиняющуюся гримасу и тактично отходя в сторону.

[indent]  Та Кассия, из воспоминания, смутившись, поспешила скрыться за поворотом, где, остановившись и вся краснея, проигрывала в памяти каждый момент поцелуя на своих губах. А во взгляде той Кассии, которой ещё предстояло дать ответ на загадку словно продублировался образ друга из воспоминания и того, что сейчас стоял перед ней, и, возможно, пытался  помочь ей подобраться к ответу, только она не услышала, погрузившись в воспоминания. Девушка заметила, что по ее щеке скатилась слеза, и поспешила ее смахнуть, мгновенно собираясь.

[indent]  — Так, мы имеем: терновник, дождь и смерть, — деловито произнесла она, подставляя согнутый указательный палец к губам и задумчиво морща лоб. В ее взгляде читалась глубокая сосредоточенность, а мягкое мерцание глаз отражало тонкую игру мыслей. Она остановилась на мгновение, словно вглядываясь в невидимый поток образов внутри своей памяти, и, переводя взгляд с Сириуса на дверь и в никуда, будто заглядывала в чертоги своего разума, ища там скрытый смысл или забытую тайну.

[indent]  — Прячется в терновнике... Поет... Точно птица, — продолжала она, чуть пригибая голову, будто прислушиваясь к невидимым звукам, к голосам из прошлого или подсказкам судьбы, передаваемым через ассоциации. Ее голос звучал тихо, напряженно, с оттенком уверенности и загадочности, а пальцы рассеянно касались поверхности магических символов, словно они могли помочь разгадать загадку.

[indent]  — Это Авгурей, — без тени сомнения, произносит девушка, обращаясь к молоточку на двери. Ее голос стал тверже, в нем слышалась приятная уверенность, словно она уже видит скрытый ключ, ожидающий быть найденным. Взгляд ее был наполнен спокойной решимостью, а дыхание ровным и душевным, как у стратегa перед решающим ходом.

[indent]  — Совершенно верно, юная леди, — отвечает тот, открывая дверь. Его голос прозвучал в ответ с легкой ноткой одобрения и уважения, — вы отлично справились.

[indent]  — А ты во мне сомневался, — с удовлетворенной улыбкой девушка посмотрела на Блэка и подошла ближе. — Еще раз спасибо. Спасибо за вечер, за то, что был рядом, и не оставил голодать, — она со всей искренностью и теплотой обняла юношу, обвив руками его шею и невольно заставляя наклониться чуть ниже. — Зови ещё на такие прогулки, было весело, — на ее губах была теплая улыбка, Кассия отстранилась и шагнула за порог. Застыв в дверях, она обернулась и произнесла на прощание: — Доброй ночи, Сириус. Я не могу  пригласить тебя к нам в гостиную, но надеюсь, что ты доберешься до своей постели без происшествий.

Его слова повисли в воздухе — тяжелые, честные, лишенные всякой надежды, кроме одной: возможности продолжать дышать. И я поверила ему. Безоговорочно. Потому что ложь сейчас была бы хуже любого приговора, а он подарил мне не утешение, но правду. И в этой правде была странная, исковерканная надежда. Если он смог — значит, и я смогу. Если он, с его раной, которая, как я теперь понимала, никогда не затягивалась, все еще стоял на ногах, дышал, жил — значит, это возможно. Не «прожить», не «справиться», а просто... жить. С этим.

Я кивнула, коротко, почти не замечая движения собственной головы. Да. Я верила. Потому что должна была поверить. Потому что альтернативой было позволить этой боли разорвать меня на куски, оставив Мейси совсем одной.

— Она так кричала... — прошептала я, и мои пальцы инстинктивно сжались в его руке, будто ища спасения от этого воспоминания. — Я не знала, что дети могут так кричать. Казалось, ее крик разорвет мне барабанные перепонки. А я... я просто не могла пошевелиться. Спасибо, что ты не отпускал ее.

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: маленькое, бьющееся в истерике тело, искаженное болью личико, полное непонимания и ужаса. И мое собственное оцепенение, парализовавшее волю.

— Как я ей все объясню? — голос сорвался, выдавив эти слова с огромным трудом. — Она ждет, что они вернутся. Она спрашивает про маму... каждый час... — Глоток воздуха обжег горло. — Что я ей скажу, Сириус? Как найти слова, чтобы не сломать ее окончательно? Быть честной до конца или не рушить и без того пошатнувшийся мир.

Это был риторический вопрос. Это был крик о помощи. Не ему брать на себя ответственность за это сложное решение. Я, аврор, привыкшая к опасности и крови, была абсолютно беспомощна перед лицом столь деликатной задачи. Как рассказать пятилетнему ребенку о необратимости смерти? Как заменить ему весь мир? Я с болью смотрела в его светлые глаза, не ища ответ — его и не было, — а хотя бы направление. Опора. Единственное, за что я могла сейчас ухватиться.

Потом мой взгляд упал на его руку. И я вспомнила, когда меня в последний раз так держали, стараясь поддержать — дым маггловского паба, вкус сигарет и временное, обманчивое ощущение покоя, которое они дарили.

— Сигареты, — выдохнула я, и это слово прозвучало как пароль, как ключ к кратковременному побегу. — У меня должны быть... где-то...

Я медленно, будто сквозь сопротивление невидимой среды, высвободила свою руку из его и, опираясь на холодную стену, поднялась на ноги. Ноги дрожали, но держали. Я двинулась к комоду у стены, тому самому, куда я совала всякий магловский хлам, не особо задумываясь. Кожаная куртка висела на спинке стула. Я запустила руку в карман и нащупала знакомую прямоугольную пачку и легкую пластмассовую зажигалку. Казалось, это было в другой жизни.

Я вернулась к Сириусу, прихватив что-то подходящее под описание «пепельницы», опустилась на пол рядом с ним, уже не так беспомощно, а с каким-то новым, хрупким намерением. Вершить магию, казалось, совсем неуместно. Действия отвлекали. Я встряхнула пачку, достала одну тонкую белую сигарету и зажала ее между пальцев. Движения были механическими, заученными. Щелчок зажигалки. Пламя дрогнуло в моей нестабильной руке, но я поднесла его к кончику, сделав короткую, глубокую затяжку.

Дым, горький и едкий, заполнил легкие, и на секунду перебил запах смерти и цветов. Это не было решением. Это не было исцелением. Это был просто акт. Просто что-то, что я могла контролировать. Маленький, ядовитый ритуал выживания.

Я выдохнула облако дыма в полумрак комнаты и протянула пачку и зажигалку ему. Молча. Это был не вопрос и не предложение. Это было... разделение. Бремя. Приглашение в это временное, дымовое убежище от реальности, где можно было просто сидеть, курить и не думать о завтрашнем дне. Если честно, ни разу не видела, чтобы он курил. Но так было нужно, в таком состоянии можно было просто быть. Двумя выжившими в тишине, где единственным звуком был тихий шелест тления бумаги и табака.

Снова затянулась, глубже, позволив дыму обжечь гортань, выжечь изнутри тот комок отчаяния, что сидел во мне с самого утра. Он не помогал, нет. Но он был хоть чем-то, что я могла делать, пока мир рушился. Пока я не находила в себе сил подняться и сделать следующий шаг. Пока не находила слов для Мейси.

— Она спрашивает про них, — сказала я вдруг, голос все еще хриплый, но уже не такой сломленный. Говорить о Мейси было больно, но молчать — невыносимо. — Говорит, папа обещал, что в этом году йетти на крыше заколдует вместе с ней.

Горло снова сжалось, но на этот раз я не позволила слезам подступить. Дым словно выжег и их. «Как я ей скажу, что елки в особняке уже не будет? Что йетти… сгорел вместе с домом? Так же, как и они.»

Я смотрела на тлеющий кончик сигареты, понимая весь ужасающий абсурд ситуации — обсуждать прошлые планы, когда те, с кем ты их строил, лежат в сырой земле.

— Я и не знаю, что делать с ее рисунками, — продолжала я, слова лились сами, вырываясь наружу, как гной из вскрытой раны. Я даже не думала в тот момент, насколько хотел бы Сириус слушать об этом. Может, я просто выговорюсь? А потом извинюсь. — Она рисует их. Все время. Маму, папу, себя… меня. И подписывает каракулями: «Наша семья». Я не могу на них смотреть. Не могу выбросить. Они повсюду.

Я затянулась, пытаясь заглушить дрожь в руке.

— Она приносит мне их и ждет, что я повешу на холодильник. Как мама…

Голос снова предательски дрогнул. Я опустила голову, уставившись на тлеющий кончик сигареты.

— Но есть проблема. Я не могу быть для нее мамой, Сириус. Я даже для себя не могу. Я сестра, совершенно не пример для нее. И я не хочу становиться другим человеком.

Это была самая страшная правда, которую я могла признать. Страх, который глодал меня изнутри с той самой секунды, как Молли увела ее. Я была не опорой. Я была такой же разбитой, такой же потерянной. Просто старше.

Дым висел в воздухе тяжелым одеялом, смешиваясь с запахом пепла и горящих в камине поленьев. Каждый вдох был напоминанием — о жизни, о боли, о временном ядовитом успокоении.

— Не хочу, чтобы она забыла их, — прошептала я, ловя себя на этой мысли. — Но не хочу, чтобы она помнила… это. Не мое лицо сегодня.

Жестом обозначила все вокруг — похороны, горе, опустошение. Я снова поднесла сигарету к губам, но рука дрогнула, и пепел упал на колени. Я не стала его стряхивать. Пусть лежит. Как знак. Как еще одно пятно на моей испачканной горем жизни.

— Как ты… — я запнулась, подбирая слова. — Как ты вообще встаешь по утрам? После… всего?

Вопрос был не о нем. Он был обо мне. О том, как я завтра поднимусь с этой холодного пола. Как сделаю первый шаг. Как посмотрю в зеркало на незнакомку с черными волосами и найду в себе силы улыбнуться Мейси.

Сигарета догорала, обжигая пальцы. Я не чувствовала боли, затушила ее о каменный пол, оставив еще один черный след. Символичный. Ритуальный. Актом маленького разрушения в мире, который уже был разрушен.

Я снова посмотрела на Сириуса. На его профиль, освещенный мерцающим светом из гостиной. Он был здесь. Он не ушел. Он не давал пустых обещаний. Он просто был. И в этом была какая-то дикая, исковерканная надежда. Если он мог — своим молчаливым, упрямым присутствием — то, возможно, и я когда-нибудь научусь просто быть. Не героем. Не заменой родителям. А просто… Марлин. Сломанной, но живой. Опустошенной, но дышащей.

И пока мы сидели в наполненной дымом гостиной, пока его плечо было твердой точкой опоры в нескольких сантиметрах от моего, я позволяла себе верить его словам. Не в то, что боль уйдет. А в то, что однажды дышать станет легче. Что я научусь жить с этим шрамом на душе. Что я найду слова для Мейси. И, возможно, однажды я снова посмотрю на ее рисунки и не почувствую, как что-то разрывается у меня внутри. А пока… пока было достаточно просто сидеть. И курить. И знать, что я не одна.

Я потянулась за второй сигаретой. Ритуал продолжался. Побег длился. И в этом не было ничего постыдного. Это была просто передышка. Краткий, отравленный перерыв в реальности, прежде чем снова ей противостоять. Завтра. Завтра я буду сильнее. А сегодня… сегодня я просто выживала.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

[indent] – Надо завести доску стажеров, первый день и последний, – не оборачиваясь, предложил Аластор Муди подошедшему другу, коллеге, соратнику Сайрусу Лонгботтому.
[indent] Место Аластора было в углу, у него была своя стена, Стена страха и ужасов, как он говорил, но не от того, что на ней было налеплено, а от того, как хаотично и беспорядочно ползали по ней колдографии, линии, стрелочки, которые что-то соединяли, с чем-то разрывались, иногда даже сами по себе, хотя Аластор старался их контролировать. Света в этом уголке практически не было, даже если в других окнах как-то отражался волшебный день, у Аластора всегда были сумерки, пусть даже ясные.
[indent] – А вдруг последний день наступит неожиданно? – усмехнулся Сайрус, чем заставил Аластора обернуться. Чувство юмора в этой части Министерства Магии было специфичным, но таким родным.
[indent] – А ты не сильно веришь в сына? – он саркастично вскинул брови. Сайрус не просто верил в сына, он всегда знал, что так и будет. Это ж семейная традиция, чего Аластор решительно не понимал, потому что в его семье традиции были катастрофически другие. – Ладно-ладно, обещаю душу из него вытрясти так, чтоб дементоры в слезах убегали, – хохотнул он.
[indent] Вообще говоря, они никогда не обсуждали Фрэнка Лонгботтома как будущего аврора, скорее просто как сына, а это немного другое. Да и Сайрус не просил Аластора стать наставником сыну, так получилось, таков был жребий, чему все были рады. Сайрус – тому, что сын попадет к тому, в ком он уверен; Аластор – тому, что ему можно не церемониться; Фрэнк… – тому, что он в Аврорате.
[indent] – Мерлин, я сейчас ослепну от этих горящих глаз, – закатил свои глаза Аластор, кивая Сайрусу за спину – новая партия стажеров поставлена. – Прости, я в этом хаосе участвовать не буду, – он надел на себя тяжелую мантию и широким уверенным шагом пошел в сторону этих стажеров.
[indent] – Лонгботтом – за мной, – а с остальными пусть Сайрус сам разбирается и распределяет. Сейчас начнется эта бюрократическая волокита, эти объяснения никому не нужные. Если уж они пришли сюда и дошли, значит понимают, что к чему, куда попали. Хотя некоторые коллеги говорили, что не все стажеры осознают, ну что ж… не все стажеры доживают до последнего дня стажировки, впрочем, это философский вопрос.
[indent] Спиной Муди чувствовал позади себя Лонготтома. Про себя усмехнулся, что очень похожее ощущение, как сказала бы его преподавательница по прорицаниям: «У молодого человека весьма читабельная аура». Да, было, с кого считывать.
[indent] – Сейчас остальным рассказывают о структуре штаба, – Аластор поравнялся с Лонгботтомом. Он счет лишним представляться. Они заочно знакомы, зачем им эти прелюдии. – Но ты же не хочешь работать в штабе, верно?
[indent] Они шли по Министерству Магии в каком-то вообще не очень понятном направлении, с какой-то неясной целью. На самом деле, Муди терпеть не мог организационные моменты, и он решил в этот раз у него есть прекрасная возможность сделать все по-своему. Ему не нужно рассказывать и пояснять, что работа аврора – это не нечто идеальное, это опасность, это риск, это страх.
[indent] – Ты должен знать не кусок Министерства в виде штаба, а все министерство, ты должен знать не только, кто работает с тобой, не только своих друзей, но и своих врагов, здравствуйте миссис Бэгшот, – язвительно поздоровался он с ведьмой средних лет, когда они заходили в лифт, чтобы попасть в Атриум. В ответ она ему только презрительно улыбнулась, кажется, что-то шепнула стажеру, но, возможно, это ему только показалось.
[indent] – Люди – самые ненадежные и опасные существа, а волшебники еще и опасные, согласен? – обернулся он к Фрэнку. В сущности, ему и не нужно было его согласие, но ему хотелось прощупать Лонгботтома-младшего не только на предмет схожести мыслей, идей, но и на предмет треклятого: «О, Мерлин. Надо во всем соглашаться, тогда у меня больше шансов тут задержаться!»
[indent] Они вышли в Атриум, сделали пару шагов вперед и остановились, оглядываясь вокруг.
[indent] – Ну, что, Фрэнк. Какие у тебя предположения? Какого дракла я тебя сюда привел? – Аластор не стал испепелять взглядом Фрэнка, отвернулся, дав возможность тому закатить глаза, если очень надо. Ну или сбежать, мало ли.

Альфард уже привык, что, возвращаясь из очередного путешествия — уставший, грязный и совершенно недовольный, — его встречали только верный домовик и кот, которого он спас, когда тот тонул в болоте недалеко от дома. Тишина родных стен даже бодрила. Одиночество стало привычным для него. Где-то за стенами его уединённого коттеджа была его большая семья, но он не видел их уже слишком давно, чтобы думать о том, что они хоть немного по нему соскучились. Да и он особо старался им не докучать. У всех давно сложились семьи и подросли дети, которые приносили своим родителям немало проблем. Альфард пытался не докучать им своими визитами и не мешать, не влезая в их семейные дела. Всё же родителям виднее, как воспитывать своих отпрысков. Он просто полностью погрузился в свои исследования, да и бизнес требовал немало сил и времени. Так что он полностью упустил, что же происходит в семье его старшей сестры.И вот, приняв ванну и медленно поедая свой ужин, он читал газеты, где главной новостью был скандал в благороднейшем семействе Блэков. Сириус, непокорный мальчишка, всё-таки сбежал из дома от наставлений своей матери. Альфард знал племянника и свою сестру, чтобы питать хоть какие-то иллюзии на тему того, что они скоро помирятся. Слишком сильно эти двое были похожи. Он задумчиво посмотрел в окно и перевёл взгляд на скучающую сову. «Что ж, видимо, пришло время вмешаться мне, потому что мальчишка один в этом мире. И как бы он ни хотел показать, что уже взрослый и самостоятельный, он всё равно оставался ребёнком», — подумал Альфард. Через полчаса его верная сова унесла письмо для Сириуса, но ответа не последовало ни через день, ни через два, ни даже через неделю. Парень явно не собирался ему отвечать, но Альфард не привык сдаваться и так просто уступать. За первым письмом последовало второе, за ним — третье и четвёртое, но малец тоже не сдавался.  Сложность была ещё и в том, что он был для племянника тоже Блэком, а сейчас в голове подростка это было равно врагу. Вот только он был нетипичным представителем своей семьи, и ему нужно было доказать это Сириусу. Так он и посылал письмо за письмом. Он рассуждал о многом, рассказывал забавные истории, которые с ним случались в поездках, говорил о школе и всячески пытался привлечь племянника к переписке.  Вот только все его усилия были тщетны — парень ни в какую не хотел идти на контакт и отвечать. Последнее письмо, что он отправил, было достаточно коротким: он просто вызывал племянника на встречу и прикладывал координаты места, где будет ждать Сириуса для разговора. Он надеялся, что у парня хватит благоразумия прийти и просто выслушать, что ему может предложить дядя.  Он специально выбрал достаточно уединённое кафе, где можно было спокойно поговорить без свидетелей. Звать его к себе было рано — парень сначала должен был начать ему доверять, а уже потом можно было и пригласить его к себе. Перед встречей он действительно нервничал и думал, как лучше начать разговор, чтобы парень сразу не послал его. Он специально выбрал простую одежду, оставив официальные костюмы и мантии для более подходящего случая. Альфард хотел быть чуть ближе к племяннику, показать, что они не настолько разные, что в семье есть человек, который сможет его понять и просто расслабить враждебно настроенного подростка. Прибыл он на место гораздо раньше назначенного времени, чтобы дать самому себе время подготовиться и собраться с мыслями. В ожидании он успел пройтись по магазинам и купить подарок для мальчишки. В кафе он пришёл за полчаса до назначенного времени, занял столик в тени, чтобы нормально поговорить, и достал книгу, погружаясь в чтение. Он даже не сразу обратил внимание на официанта, но когда оторвался от текста, очаровательно улыбнулся девушке:
— Будьте добры, кофе по-турецки и сливочное пиво.
Послав ещё одну обезоруживающую улыбку девушке, он снова вернулся к чтению, иногда поглядывая на часы в ожидании того, рискнёт ли его племянник прийти или снова его проигнорирует. Хотя его племянник — гриффиндорец — и вряд ли струсит, но, возможно, решит, что никуда не пойдёт, потому что раньше дядя не проявлял такого рвения общаться с ними.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

[indent] Ну, пиздец.

[indent] Амикус стоял посреди лавки старого пердуна Глемпи и чувствовал себя мухой, которую только что заботливо накрыли стеклянной банкой и выставили на июльское солнце — дышать нечем, выхода нет, и единственное, что остается, это бессмысленно жужжать и биться о стенки, пока не сдохнешь от собственного бессилия. Снаружи, за мутными стеклами витрин, сыпал этот долбаный мокрый снег — липкий, гадкий, промозглый, какой в Лондоне бывает только в самые поганые дни, когда природа словно издевается над человечеством, напоминая, что ты всего лишь маленький говнюк в огромном равнодушном мире. Внутри пахло старой бумагой, пылью, которая копилась здесь, кажется, еще со времен Мерлина, и, магия ему в задницу, разочарованием — последнее, судя по всему, источал сам интерьер, пропитавшийся им за долгие годы существования этой богадельни. А первые два запаха, по всей видимости, источал старик, за которым ассистентка должна была ходить с веником и совочком, потому что он сам рассыпался быстрее, чем труха от его драгоценных книг.

[indent] Отец, сука, сделал это снова.
[indent] Вчера вечером Никлаус позвал сына в кабинет — тот самый, где Кэрроу-старший принимал важные решения, ругал домовиков и иногда, по пьяни, пытался учить Амикуса жизни. «Амикус, — обратился он тоном, каким обычно сообщают, что семейный гоблин наложил на себя руки и теперь три поколения Кэрроу будут расплачиваться с Гринготтсом до второго пришествия, — я нашел тебе работу. Настоящую. У мистера Глемпи, моего старого знакомого. Он великий артефактолог. Будешь учиться ремеслу.» Амикус тогда сидел в кресле, развалившись так, будто специально пытался занять больше места, чем ему полагалось, и чуть не поперхнулся чаем, который лениво потягивал, слушая отцовскую нотацию. Великий артефактолог? Этот высохший хрен, которого, если поставить рядом с метлой, ни за что не отличишь, - великий? Да он, блядь, на великого только тем и тянет, что в гроб давно просится — руки сложил, глазки прикрыл, и прощай, Финиус, мы тебя не забудем, хотя, скорее всего, забудем уже через полчаса. Отец был непреклонен. Пришлось идти. В который уже раз за последние два года.

[indent] Старик — тощий, сморщенный, с бегающими глазками и таким видом, будто его только что вытащили из склепа и забыли положить обратно — представил его какой-то Шарлотте. «Это Шарлотта, мой старший ассистент, — прошамкал Глемпи, даже не потрудившись запомнить, что ассистент у него всего один, потому что нормальные люди здесь не задерживаются дольше недели. — Введет вас в курс дела, обучит всему, покажет, как у нас устроено.» Амикус вяло кивнул на короткое «Привет», которое девушка бросила в его сторону, даже не потрудившись изобразить подобие улыбки, и отметил про себя: рыжая, мелкая, и глаза у нее такие... серьезные. Смотрит так, будто он уже насрал ей в тапки и вдобавок поджег любимую книжку, хотя даже руки не успел толком размять, не то, что до тапок добраться. Оценивающе смотрит, будто бы сверху вниз, хотя сама едва достает ему до подбородка.
[indent] Забавно.
[indent] Старик что-то там еще прожужжал — про сквозные зеркала, про какой-то заказ к пяти вечера, и сделал ноги. Буквально испарился, даже не попрощавшись нормально. Амикус даже зауважал его на долю секунды: умеет человек делать эффектный выход, точнее вход... Или уход? Короче, свалил красиво, оставив их вдвоем в этой пыльной богадельне. Оставил его, Амикуса Кэрроу, человека, который за последние два года умудрился схлопотать увольнения с десятков мест, причем с, как минимум, пяти — еще до обеда в первый же день, на попечение какой-то рыжей ведьмы, которая явно не горела желанием с ним нянчиться.

[indent] И теперь эта «Шарлиии» стояла перед ним, зарывая пальцы в свои кудри — нервничает, что ли? Или привлекает внимание? — и явно пыталась придумать, как бы побыстрее от него избавиться, или хотя бы минимизировать ущерб, который он неизбежно нанесет ее унылому существованию. Амикус такие взгляды чуял за версту, у него нюх на них был обострен, как у пса на мясо. Еще бы, уже множество начальников смотрело на него именно так — со смесью обреченности, легкого отвращения и тихой надежды на то, что он сам сдохнет где-нибудь в углу, притворится ветошью и не придется парня увольнять, разговаривать с Кэрроу-старшим, объяснять, почему очередной отпрыск древнего рода не справился с обязанностями, которые и обязанностями-то назвать было сложно.

[indent] — Так, давай тогда все покажу для начала, — сказала она, и голос у нее оказался низковатый, с хрипотцой, которая резанула по его внутренностям как-то совсем неожиданно. Приятный, блядь, голос. Не визгливый, как у тех дурех, что бегали за ним в Хогвартсе и после с надеждой пристроиться к чистокровному мальчику из хорошей семьи, втереться в доверие, а там, глядишь, и под венец. Эта не побежит. Эта уже смотрит как на обузу, как на дерьмо дракона, которое кто-то оставил у порога двери. Амикус такие вещи уважал. Честность — она в глазах видна, даже если в них читается «Какого хера ты сюда приперся, придурок?»

[indent] Она повела его по залу, показывая стеллажи, разложенные товары, и говорила — говорила таким тоном, будто сама плевалась от того, чем занималась. Амикус проследил за ее рукой, скользнул взглядом по полкам. Какие-то громовещатели, рассчитанные на то, чтобы орать громче, чем твоя жена, когда ты забыл про годовщину свадьбы. Херовины для напоминаний, которые, судя по внешнему виду, сдохнут быстрее, чем напомнят. Дешевые побрякушки для не слишком обеспеченных магов, которые приходят в Косой переулок поглазеть, почесать кошелек и уйти с чувством выполненного долга и пустым карманом. Он зевнул. Честно, от души, даже не прикрывая рта — растянул челюсть так, что та хрустнула, и шумно выдохнул. Ну а что? Скука смертная, мать ее. Она говорит, он стоит, кивает для приличия, но в голове у него совершенно другие картинки, яркие, сочные, гораздо интереснее этой пыльной реальности. Например, как было бы забавно переставить все эти полки местами, пока старик не видит, перемешать стеллажи так, чтобы завтра утром Глемпи охренел, схватился за сердце и, может быть, даже сдох от разрыва — чисто от неожиданности, когда вместо громовещателей увидит на первом стеллаже какую-нибудь дрянь поопаснее. Или наложить простенькое заклинание на эти зеркала, чтобы они вместо лиц показывали задницы — клиентские, разумеется, потому что свою задницу Кэрроу предпочитал не афишировать. Вот это был бы перфоманс! Клиенты заходят, смотрятся в зеркало, а там — сюрприз. Восторг, слезы, вызов авроров — все, как он любит.

[indent] Он перевел взгляд на Шарлотту. Она тем временем остановилась рядом, подняла на него глаза — видимо, проверяла, слушает ли он. Конечно, не слушаю, детка. Но глазки у тебя красивые. Амикус отметил это как факт, без лишних сантиментов. Наверное, книжки умные читаешь, и сидишь тут, пылишься, мечтаешь о великих открытиях. А вместо этого разбираешь коробки с дребеденью и слушаешь старого пердуна, который давно забыл, зачем вообще связался со столь сложным разделом магии. Амикус таких девах, как Шарлотта, навидался — они только поначалу кажутся недоступными, колючими, как ежи, а потом, если дают себе волю — вообще огонь, полыхают так, что пепла не остается. Или не дают. С этой, судя по взгляду, которым она его одарила, надо долго воевать, осаду держать, подкопы рыть, чтобы она хоть улыбнулась, не то, что расслабилась. А Амикус воевать любил. Особенно когда трофей того стоил, а эта рыжая, при всей ее нарочитой серьезности, стоила — он уже это понял, за менее чем полчаса в ее компании.

[indent] Кэрроу окинул девчонку взглядом — быстро, но цепко, как опытный игрок оценивает карты перед тем, как сделать ставку. Фигура хороша, хоть и замотана в строгую скучную мантию, под которой угадываются линии, заслуживающие гораздо более интересного обрамления. Рыжие волосы — непослушные, вьются, выбиваются из тщательно продуманной прически, будто специально дразнят. Он такие любил — когда целуешься, их можно наматывать на кулак, чувствуя, как они скользят между пальцев. Пальцы, к слову, у нее тонкие, но видно, что работать ими умеет — не из тех беспомощных аристократок, которые без эльфа сумку поднять не могут, не то что артефакт создать.
[indent] Забавно.
[indent] Чем дольше он на нее смотрел, чем больше впитывал детали — как хмурит брови, как поджимает губы, как поправляет выбившуюся прядь, — тем больше ему хотелось узнать, что будет, если эту идеальную картинку немножко... смазать. В хорошем смысле, конечно. Встряхнуть. Выбить из колеи. Чтобы она перестала смотреть на него как на пустое место, как на очередную головную боль, которую надо перетерпеть, и начала видеть в нем… его. Живого, наглого, опасного, который может либо все здесь разнести к чертям собачьим, либо, если повезет, сделать ее существование чуточку интереснее.

[indent] — Слушай, — Кэрроу перебил ее на полуслове, потому что, если бы она продолжала бубнить про эти гребаные стеллажи, про сектора и уровни, он бы точно уснул. Прямо так. Стоя. — А здесь всегда так... весело? — Он обвел рукой магазин, кривя губы в насмешливой ухмылке. — Или это у вас сезонное обострение тоски? Типа осенняя депрессия, только в начале года, чтобы сразу задать планку?

[indent] Голос у него был низкий, чуть ленивый, с той особенной интонацией человека, которому на все насрать с высокой колокольни, но который при этом находит ситуацию охренительно забавной и не собирается этого скрывать. Он прислонился плечом к боковой стенке очередного стеллажа, засунув большие пальцы в передние карманы брюк — поза, которая говорила: «Я здесь временно, я здесь случайно, и, если ты думаешь, что я буду напрягаться, ты глубоко ошибаешься, детка». И с любопытством уставился на нее — как кот смотрит на мышку, которая еще не поняла, что игра началась, что ее уже выбрали, оценили и приготовили к партии, правил которой не знает никто.

[indent] — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, слегка склонив голову набок, изучая ее реакцию. — Просто если тут всегда так, я, наверное, повешусь на одной из этих звезд уже к обеду. Или, может быть, закопаюсь в коробки с этой вашей дребеденью и буду молить о скорой смерти, как те монахи в средневековье, которые хотели поскорее попасть в рай, потому что земная жизнь — сплошное мучение. Но перед этим, — он сделал паузу, давая ей возможность вставить слово, может быть, даже возразить или обидеться, но сразу продолжил, не дожидаясь, потому что ждать он не любил и не умел, — обязательно что-нибудь подожгу. Чисто чтобы разбавить атмосферу. Ну, знаешь, добавить красок. Чтобы не так тоскливо было доживать свой век в этом склепе.

[indent] Он улыбнулся — широко, нахально, с полным осознанием того, что сейчас она либо закатит глаза с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь на свете, либо попытается его прибить чем-нибудь тяжелым с ближайшего стеллажа. И то, и другое его бы устроило. Потому что любая реакция — это уже интересно. Любая эмоция, любой всплеск — это жизнь, это игра, это не серая тоска, от которой у него самого внутри все скручивалось в тугой узел. А отсутствие реакции — это как раз то, от чего он всегда сбегал. С самого детства, с тех пор как понял: если на тебя не орут, с твоих шуток не смеются, или, на худой конец, не пытаются убить — значит, тебя не замечают. А быть незаметным для Амикуса Кэрроу было хуже смерти, хуже любого проклятия, хуже отцовского разочарования, которое он чувствовал кожей каждый раз, когда переступал порог родного дома.

[indent] — Ладно, не ссы, — добавил он примирительно, хотя в его тоне не было ни капли раскаяния. — Я буду паинькой. Обещаю. Ну, может, не сегодня. Может, даже не завтра. Но когда-нибудь обязательно. Давай, рассказывай дальше про свои полочки, про эти, как их, сектора. Я весь во внимании!

[indent] Он даже выпрямился для убедительности, изображая примерного ученика, который только что получил от родителей наставление хорошо себя вести и теперь старается изо всех сил. На лице застыло выражение предельной искренности и кротости, которое у любого, кто знал Амикуса больше пяти минут, вызвало бы желание немедленно проверить карманы, кошельки и не пропало ли чего ценного. Но Шарлотта же его не знала. Пока. И в этом «пока» крылась вся соль, весь кайф, и та причина, по которой он вообще согласился сюда притащиться. Новое лицо, новая игра, новая возможность доказать самому себе, что он еще жив, что он еще может вывести кого-то из себя, зацепить, заставить реагировать.

Школьные годы близнецов неплохо закалили Никлауса, проедая в психике кровоточащую дыру безысходности, которую любопытные детские пальцы то и дело поковыривали. Лишь благодаря невероятной удаче эти пальцы закончили Хогвартс вместе с Амикусом, имеющим все правила, а заодно и шансы утратить не только конечности, но и голову. Донести до этой кудрявой башки хоть что-то, возможным не представлялось, сын будто терял слух в такие моменты, и любые попытки вразумить встречали глухую стену, исписанную непотребствами.

Преграду мальчик строил охотно, собирая убежище по кирпичикам, на каждом из которых красивым незримым почерком вырисовывалось нечто непременно рифмующееся с хуем: приличия-хуеличия, школа-хуела, будущее-хуюдущее, отец… Впрочем, открыто хамить пиздюк позволял себе лишь в крайних случаях, огребая как в последний раз.

Временами Нику казалось, что если он запретит сыну учиться, тот из вредности сделает блестящую карьеру ученого. Справедливости ради, действовать от противного маг не пробовал никогда, возможно, зря.

Ни отбитая задница, ни разговоры, призванные наставить на тот единственный путь, который выбрал для парня отец, не помогали, а угрозы и вовсе воспринимались как вызов, срывая стоп-кран.

Размышляя о том, чего маленькое чудовище хочет добиться на само деле, он невольно задерживал взгляд на сыне, и это казалось взглядом в зеркало, заставляя вздрогнуть. Кэрроу видел в нем свои реакции, такие же наглые глаза, острый язык, который прятался за еле заметной улыбкой, обещающей, что квази пиздец еще впереди. Сказать, что это бесило – не сказать ничего. В попытках стряхнуть тягучий морок, мужчина предпочитал ретироваться в сторону иллюзий о том, что он таким не был, и пореже смотреть на ребенка.

Ник по неясным для себя причинам был уверен, что после Хогвартса всё обязательно изменится в лучшую сторону. Очень довольный собой, он организовал сыну стажировку в Министерстве, открывающую такие перспективы, которым позавидовал бы любой. Почти. Именно это почти, которое мужчина не учел из-за накатившей эйфории, и оказалось фатальным.

***

Кэрроу стоял посреди огромного кабинета, обставленного антикварной мебелью, которая по возрасту могла бы дать фору всем присутствующим, даже если они сложат воедино свои года. Всё в помещении кричало о том, что это очень серьезная организация, в которой очень серьезные люди принимают очень серьезные решения.

Портреты смотрели со стен сурово, немного надменно, даже шторы на окнах, больше походившие на театральный занавес, намекали на то, что они вообще-то приличные шторы, отделяющие мир обычных магов от мира избранных. Массивный стол, венчающий композицию, дополнял интерьер своей монументальностью, эксклюзивно поблескивая столешницей. В любой другой ситуации добротный дубовый сруб притянул бы к себе основные взгляды, но в данный момент оказался лишь вторым в списке.

Единственным, что смотрелось чужеродно в этом заповеднике нетронутого пафоса, была вишенка на торте в виде жопы наследника рода Кэрроу, который решил разбавить первый рабочий день интересными конкурсами с охуительными призами, понимая фразу "вхождение в должность" в лучших традициях себя. 

Блядский сын с легкостью маргинального стрекозла за каких-то пол дня сумел заруинить то, что готовилось месяц, побив тем самым свой собственный рекорд.

Вишня в коньяке нервно курила в стороне по сравнению с обсосанными губами полуголого иждивенца, решившего отблагодарить отца за любезно предоставленный социальный лифт поездкой на нем на дно. Хоть бы кабинет другой выбрал… Градус пиздюка настолько не вписывался в данное учреждение, угрожая спалить все к книзловым хуям, что буквально лишил девственности вековые устои.

Громче пропитанного древней магией интерьера о серьезности происходящего кричал только владелец кабинета, по совместительству являющийся еще и владельцем той шлюховидной красавицы, которую Амикус разложил на столе в весьма недвусмысленной позе, не оставляя шансов ни на оправдания, ни на сожаления.

- Никлаус, это.., - пожилой подслеповатый маг прищурился, рассматривая пацана, который даже штаны застегнуть не удосужился, - не ваш сын? – дед оказался единственным, кто откровенно наслаждался происходящим, пожирая сальным взглядом пышногрудую ведьму с пониженной социальной ответственностью и ни в чем себе не отказывая.

- Нет, впервые его вижу, - жаль, что ответить это он мог лишь мысленно, - надо будет спросить с него за шоу, - бизнесменом Кэрроу оставался в любой ситуации.

Томность атмосферы сильно портил совершенно негостеприимный хозяин помещения, изъясняясь преимущественно на коровьем.

- Экспеллиармус, - выбить палочку из трясущихся рук утратившего разум компаньона получилось на чистых рефлексах, когда Ник осознал, что через секунду полетят как минимум яйцережущие, как максимум непростительные.

Было ясно как белый день, что разговор, который должен был подвести сделку месяца к логическому завершению, не состоится. Да и судьба самой сделки летела в пропасть, споткнувшись о развеселый рабочий досуг видимо обретшего бессмертие Амикуса.

И без того дебильная ситуация выходила из-под контроля, усугубляясь увесистым животным, действующим на чистых инстинктах, а к тому, что его ребенка, пусть и охуевшего, разорвут на много маленьких опездолов на его же глазах, Ник готов не был.

Он посмотрел на зарвавшегося пиздюка взглядом «я тебя выебу», медленно выдохнул и максимально спокойный тоном обратился к туше возмездия.

- Рабиндранат, - палочка, которая ткнулась в горло чуть глубже, чем требуется, должна была добавить веса его аргументам, - нам всем надо успокоиться, - Кэрроу искренне надеялся на то, что его сыну хватит мозгов не заржать, потому что, да, это был тот самый придурок-Рабиндранат, о котором он ему рассказывал, и шансов на простое совпадение имен в данном случае не было.

[indent] Лонгботтом согласился с предложением своего стажера слишком легко. Сириус даже заподозрил подвох. И тот в самом деле был: архивирование документов вовсе не было работой, на которую хотелось потратить два лишних часа своей жизни. Тем не менее, просить иное занятие или отказываться от собственной инициативы Блэк не стал, прекрасно понимая (благо, наставник во время экскурсии успел просветить), что пройдет еще немало времени, когда ему доверят какую-либо более-менее сложную, «настоящую» работу.

[indent] - Что ж, - парень пожал плечами, проходя вслед за Фрэнсисом из лифтов по коридору к аврорату, - хорошо.

[indent] Работа с бумагами представлялась Сириусу чем-то монотонным и спокойным, поэтому он не сильно расстроился, соглашаясь с предложением наставника. Спокойствия гриффиндорцу сегодня сильно не хватало, как и задания, с которым он без сомнений справился бы на все 100%. Блэк ни разу не занимался документами для архива, не знал какое их количество и как дотошно архивариус проверяет все, что сдают ему на поруки. Также Бродяга понятия не имел насколько сильно затекает спина от монотонной работы и как сложно не запутаться в папках, которые вроде уже укомплектованы, но ты запамятовал их подписать или хотя бы пометить, после чего приходится начинать все сначала. Работа с документами представлялась вчерашнему школьнику простой, не имеющей подводных камней и нюансов. А те без сомнений были, просто, он о них еще не знал.

[indent] И, похоже, узнать эти нюансы сегодня Блэку было не суждено: планы Лонгботтома и его стажера разрушила министерская записка, сложенная в форму самолетика и врезавшаяся точно в затылок аврора. Сириус видел множество таких сегодня и ни одну ему не удалось поймать, хотя он пытался. Зачарованная бумага всякий раз с ловкостью снитча (а, может, и ловчее) уворачивалась от пальцев анимага, будучи предназначенной совсем не ему и всем видом это демонстрирующая. К концу экскурсии по Министерству парень прекратил не увенчавшиеся успехом попытки ухватить записки за хвост, но то и дело вскидывал голову, когда одна или сразу несколько таких проносились мимо.

[indent] - Что-то случилось? – Спросил шатен, заметив, что Фрэнк нахмурился. Увидеть, что было в сообщении, Сириус не успел: Лонгботтом сложил записку и спрятал ее в карман брюк, после чего обернулся, объявляя своему стажеру о предстоящем допросе, на котором ему – кровь из носа – нужно присутствовать.

[indent] Сириус старался держать лицо, мол, плевое дело, но со стороны сложно было не заметить, насколько живым интересом у него загорелись глаза. Судя по всему, не осталось это секретом и для наставника, поспешившего обрадовать Блэка возможностью побыть наблюдателем, но в то же время кинув парню иной вариант времяпрепровождения, будто тот мог быть нужен. «Ага, держи карман шире, Фрэнсис», - подумал Бродяга, криво ухмыляясь и пожимая спешившему уйти наставнику руку.

[indent] - Конечно, сэр, - он кивнул для убедительности своих слов, соглашаясь с планами Лонгботтома на завтра, - я буду ждать вас у зала без десяти восемь, не опаздывайте, - с ухмылкой съязвив и закончив тем самым диалог, Сириус ненадолго застыл у стены розыска, с которой и началось его непосредственное знакомство с авроратом, отставая от своего куратора и пытаясь переварить все только что произошедшее.

[indent] Допрос настоящего преступника – дело, наблюдать которое, позовут даже не каждого аврора, а тут стажеру первого дня выпала такая возможность, не оценить которую было бы кощунством. Потому Сириус, не желая опаздывать на интересующее его действо, помчался к тренировочному полигону, в раздевалке которого оставил свои вещи. Он так спешил, что даже ни разу не запутался в коридорах учебного центра, будто бы бродил по ним уже не раз. На обратном пути, у дверей, ведущих в штаб-квартиру, едва не сшиб своего лучшего друга, прощающегося со своим наставником.

[indent] - Пошли со мной, покажу кое-что, - ухватив Поттера за локоть, Сириус поспешил по указателю к допросным комнатам. А когда оказался в коридоре, принадлежащем тем, понял, что номер помещения проходящего разбирательства он не знает. Все двери оказались на поверку закрытыми, что невероятно разочаровало шатена.

[indent] - Что происходит? – Джеймс развел руками, недоуменно наблюдая за другом.

[indent] - Сейчас, - до Блэка не сразу дошло, что наблюдение за допросом происходит не в самой допросной комнате, а где-то за ней, видимо, далее по коридору, - идем!

[indent] Комнаты для наблюдений оказались в следующем коридорном ответвлении и, к счастью, не были закрыты. В одной из них было несколько человек, а за полутемным стеклом располагалась сама допросная комната, в которой Сириус увидел своего наставника.

[indent] - Вы кто и что тут делаете? – Женщина в деловом костюме строгим тоном обратилась к запыхавшимся парням.

[indent] - Я… Мы стажеры мистера Лонгботтома, - запнувшись ответил Блэк, быстро углубляясь в комнату, поближе к зачарованному стеклу, не позволяя волшебнице вставить больше ни слова.

[indent] - У младшего Лонгботтома что, уже есть стажеры? -  Услышал он тихий шепот со стороны, но сделал вид, что ничего не заметил. И сказал бы, что шалость удалась, но лишь толкнул притихшего, но довольного друга локтем, переглядываясь с ним. Им точно будет что обсудить этим вечером за кружкой пива в «Дырявом котле».

За всю свою жизнь Энид серьезно наказывала своего сына всего пару раз. Один из таких случился, когда ее прекрасный сын Питер вернулся из школы в порванной рубашке, весь зареванный и побитый. Разумеется, она поинтересовалась что случилось.
"А ничего не случилось!" — ответил раздраженно Питер. Слезы лились, сопли пузырились, пока маленький Петтигрю пересказывал как его, всего такого непутевого, все в школе ненавидят. Мало того, что у него стремные штопанные шмотки, так еще и мать шалава. Ни разу замужем, а в подоле уродца принесла! А ведь говорила же, что папа — лётчик! Лётчик-налётчик... И как несчастному Питеру возвращаться обратно? Как все это терпеть? И зачем, когда у него совсем нет друзей? Почему жизнь такая сложная? И вообще — зачем мама его вообще родила? Лучше б и не рождался никогда. Лучше б и вовсе умер. Всем бы было только лучше.
"Ты хотя бы представляешь, насколько мне больно это слышать?" — спросила его мать. И тут же показала.
Энид отходила его так, что на спине, жопе и задней поверхности ляжек Питера не осталось живого места. Был весь красный и горел, как рак в кипятке. Капельки ее слез приятно холодили кожу, когда она размахивала ремнем. Испугавшись, что она может остаться совсем одна, Энид вдалбливала: "Мы выживем" Мы всех их переживем!". Завязывая любовь, страх, боль и заботу в тугой ворот, как на рождественском свитере "лучшего в мире мальчика".

Римус так тянул с открытием подарка, что Питер успел сто тысяч раз пожелать о своем решении сделать для него исключение. Дурак! И о чем он только думал? Всегда. Просто каждый сраный раз надо внимательно слушать внутреннюю чуйку. Которая говорила: Петя, послушай меня, это херовая идея, малыш. Но что-то его дернуло прислушаться к другому внутреннему голосу, убеждавшему, что мамми-хэнд-мэйд шарфик в цветах Гриффиндора для мальчика, сожравшего собственную матушку без соли — лучшее средство от несварения.

И вот, Питер стоит, подарок лежит, Римус сидит, тупит.
— Открой! — словесно подталкивает его Петтигрю, несмело улыбаясь.
А трепетное сердечко бьется: одна ошибка и ты ошибся, сейчас он нас уничтожит!
К счастью, с воспитанием у Римуса был полный порядок. И даже если он и обнаружил косяк, пока водил пальцами по собственному и вроде бы без ошибок связанному имени, то не подал виду.

И пока Люпин молчал, тревожный Пит, заполняя пробелы, фантазировал. Ему не понравилось. Ему точно не понравилось.
— Прости, что он такой, — почесал в затылке Петтигрю, извиняясь за подарок, сделанный своими, а в данном случае, его матушки, руками. Что в восприятии мира Питера говорило о крайнем нищебродстве семейства, которые вяжут шарфы самостоятельно лишь из-за невозможности сходить в магазин и купить готовый.

В попытке перевести резко стрелки, Питер выкатил вперед тему, незаметную, как слон в посудной лавке. Да, говорить о смерти нелегко. Неприятно, странно. Да и что говорить? Сочувствовать? А при подозрении, что пострадавший он же нападавший? Непросто. Но игнорировать состояние Римуса было примерно так же. Только с оттенком спаленного лицемерства. Ведь он знает, что знают они. И все молчат. Что лучше: слона не замечать или, заглянув в его водянистые глаза, сказать: "я тебя вижу и слышу, как ты здесь совсем один оказался?".

Неизвестно, что Питер ожидал. У него было немного времени, чтобы подумать. Но точно не "не знаю" от человека, привычно "I'm just sad", а нынче еще и "sad is what I am" в адрес готового усердно слушать.
— Ну конечно, — горько усмехнулся Питер. И подумал: а Джеймсу с Сириусом поди все рассказал. Словно слепая жадная девочка, Питеру всегда казалось, что его обделяют. Дружат где-то за его спиной, прекрасно проводят время. И ведь ничего не скажешь, не попишешь. Не секрет, что друзья ему нужнее, чем он своим друзьям. Которых Питер любил и ненавидел. В соотношении примерно пятьдесят на пятьдесят, а порой и в одно и то же время.

А потом он снова замолчал. Просто стоял как истукан с лицом, лишенным налета интеллекта. Его губы надулись и вытянулись, как будто стремясь прикорнуть на вороте рубашки. Немигающий взгляд тупо уставился в одну точку. Как баран на новые ворота. Только на лицо Римуса, заявлявшего, что лучше бы умер он. Это было так бессмысленно. Но пробирало, как волчья пасть, до самых костей.

— Ты хотя бы представляешь, насколько больно это может быть слышать? — снизив голос до границы с шепотом, на одной, лишенной нервов тональности, тихо спросил Питер. За его спиной по-домашнему трещали поленья когда-то величественного дуба. И где он теперь? Там же где и Хоуп, не оправдавшая своих надежд. Там же, где будут и все. Джеймс, Сириус, Римус, Пит. Однажды, но точно не сейчас.

Как неповоротливое дерево, энт, кукла, стремящаяся стать мальчиком, Питер показал насколько больно может быть подобное просто слышать. И вдарил Римуса по лицу. Ладонью, но вложившись от плеча. А потом попытался сделать это еще раз. И еще. Снова и опять. С совершенно беспристрастным лицом и застекленевшим мертвым взглядом. Просто передавая свою эстафету дальше.

Давайте оговоримся сразу. Эмили рвала задницу на экзаменах, умещала как-то квиддич в расписание уроков и подготовку к экзаменам, потом тряслась, ожидая сову с решением от Министерства Магии вовсе не для того, чтобы сейчас напиться до потери человеческого облика. Эмили так-то не напивается. У нее ответственная работа, на работе нужно выглядеть презентабельно, а опухшее лицо, мятая одежда и общее состояние нестояния не добавят ей очков в глазах коллег. И слушать ее не будут такую, это уж точно. как-будто трезвую сильно слушают... Ну вообще-то слушают! Да, Эмили ещё молода, ей недостает опыта, где-то знаний, а где-то характера, но с рабочими обязанностями она справляется и справляется неплохо. Ей это интересно, ей хочется развиваться, а в голове столько мыслей, которые оформить бы в качестве служебной записки и представить начальству, а потом использовать эти идеи действительно на благо общества... Но пока уж точно на благо всего магического общества будет, хорошо, давайте не уничтожение, это радикально, да и профессионал мадам Шафик, надо признать, первоклассный. Но давайте скажем так. Временная нейтрализация мадам Агнис Шафик могла бы сильно упростить работу пары отделов Департамента международного магического сотрудничества, а ещё жизнь одной конкретной Эмили Хантер!
Эмили прекрасно понимает, что не в школе уже! Да, встречаются на работе не самые приятные личности, но на то она и взрослый человек, чтобы не лезть на рожон и не затевать ссору на пустом месте. Так она и не затевает, понимает, когда рот открывать можно, а когда лучше помолчать. Но не Эмили же виновата, что Агнис Шафик умеет испортить настроение одной своей улыбкой. "Неплохо, Эмили, очень неплохо, но вот здесь переделайте, пожалуйста. Мне кажется, вы не до конца понимаете суть ситуации!" Причина очередного общения — докладная записка по несоответствиям в международном законодательстве и тем перечнем артефактов и ингредиентов, которыми легально торгуют магические общества. Отделы департамента работали вместе! И вот как так у мадам Шафик получается опустить, даже похвалив вроде бы и указав на вполне объективные, надо признать, минусы записки. Нет, понятно, чего так. Очень уж у мадам Шафик характер нехорошо!
— Так ладно, — Эмили накидывает пальто, забирает портфель и решает закончить этот аттракцион "пожалей себя сильнее". Если разбираться, ничего страшного не случилось, рабочие моменты вполне регулируются, но вот Эмили абсолютно точно устала, и ей необходимо не просто отдохнуть. Развеяться. Завтра выходной. Дома никаких неотложных дел. Хорошо бы, конечно, переодеться, но рубашка с кофтой неплохо смотрятся что в Министерстве, что в "Дырявом котле"
Да, нужно просто прийти в себя. Выпить пару коктейлей, закусить, разгрузить голову, да и в магловском мире сегодня праздник. Как бы то ни было, а с международным женским днём, пусть у волшебников и не празднуется!
— Добрый вечер! — до бара Эмили добирается трансгрессией. Левитирует мантию на вешалку, портфель держит при себе и радостно машет Питеру Петтигрю. Не то чтобы друзья, знакомые скорее, учились на одном факультете, а с его друзьями, Блэком и Поттером, Эмили играла в квиддич за сборную Гриффиндора! Почти встреча выпускников, даром, что Эмили старше на два года. — Мистер Петтигрю, организуйте даме выпить пожалуйста. Для начала что-нибудь легкое, полагаюсь на ваш вкус.