Маркус чуть изогнул бровь наблюдая за представлением, что устроила новенькая.
- А что, пойдет вместо Паскаля вышибалой, - голосок Эмми рассмешил, он тихо рассмеялся, наблюдая за тем, как эта разъяренная коротышка метала гром, молнии и подпитых мужиков. Теперь они были еще и подбитыми. Генриетта была полна сюрпризов, уже дважды за день она смогла его удивить - справилась с нагрузкой, смогла за себя постоять, и в отличие от других не заискивала и не льстила перед ним. Это было интересно.
- Паскаль, заплати ей, - лениво бросает он, отворачиваясь к барной стойке и собирая в папку документы. Звон монет, тишина, Дора уже хотела открыть рот, чтобы заступиться, но предусмотрительно промолчала, зная как Скаррс не любит, когда с ним спорят.
- Ты принята. Завтра в два часа дня должна быть здесь, - не поворачивая головы обронил мужчина, поднимаясь со стула и скрываясь в лабиринтах Бальдра. Возможно, он тем самым поставил своеобразную точку в знакомстве с новенькой, но что-то подсказывало, что это первая из миллиона запятых.

- А что, это у нас новенькая? - Ольга обворожительно улыбнулась, стягивая с худых пальцев перчатки из черной замши. - Здравствуй дорогая, надеюсь, здесь тебе понравится, и тебя никто не обидит, - женщина кокетливо подмигнула, снимая с плеч кашемировое пальто цвета кофе с молоком. На ее ушах поблескивали аккуратные серьги с жемчугом, а волосы были высоко подобраны обнажая тонкую шею. Ольга всегда была красивой женщиной, а с возрастом стала как то самое вино - элегантнее, плавнее, грациозней. Каждое ее движение было наполнено достоинством аристократки, несмотря на то, где она родилась и что ей пришлось пережить.
На слова Ольги Скаррс Фаа улыбнулся во все свои белоснежные тридцать два, и громко хохотнул, - ее?! Обидеть?! Генри у нас отлично справится с должностью вышибалы. Коротышка, а дерется как настоящий боец. Да, крошка? - цыган весело подмигнул - он наконец-то вернул свое привычное расположение духа, вчера вечером надоевшая русалка отправилась к своему новому владельцу, и он смог наконец-то изгнать запах рыбы из подвалов Бальдра.
- Неужели? Мисс, да вы полны сюрпризов, - улыбнулась женщина, - Паскаль, милый, а где мой младший сын? Он обещал забежать утром, и так и не появился.
- В кабинете, вместе с Реймондом и Патриком. Вас проводить?
- Нет-нет, не отвлекайтесь, я знаю это место как собственный дом, а тебе нужно подготовить бар к вечеру покера. Мы сегодня ждем много важных гостей, все должно быть идеально, - миссис Скаррс подхватив в руки кожаный ридикюль бодро стуча каблучками налакированных полусапожек уверенно направилась в кабинет к сыновьям, где к текущему моменту разгорелись горячие споры.

- Вы ебанулись, согласившись притащить сюда дракона? - Маркус сидел в кресле, переводя полный возмущения взгляд с одного брата на другого. - Где, мне его спрятать? Еще и не просто дракона, а хвосторогу?! Реймонд, уверен, это была твоя ебанутая идея!
- Там не совсем дракон, - развел руками брат, сохраняя невозмутимый вид, - там чуть подращённый детеныш, только недавно летать научился.
- Он сожжет здесь все к дракклу, а сегодня вечер покера. Ты хочешь чтобы Бальдр сгорел вместе со всеми гостями?
- Маркус, не сгорит. Мы все продумали. Тем более за этого дракона платят столько, что хватит на еще один бар...
- Вся честная компания в сборе, - паузу в их споре поставила вошедшая Ольга, она строго посмотрела на своих сыновей, - я слышала, вы хотите привезти сюда дракона?

Когда вся четверка вышла в большой зал, бар уже постепенно наполнялся людьми. В субботу Бальдр открывался раньше положенного, впуская в свои стены уставших от работы торговцев, клерков и министерских сотрудников.
- Паскаль, через час нужна будет твоя помощь, - Маркус, остановился у барной стойки, вид у него был совершенно неважный - темные круги под глазами, отросшая щетина и бледность кожи выдавали бессонную ночь проведенную за работой. Он, кажется, и не ложился вовсе. - Генри, сделай, пожалуйста, кофе. Крепкий. И принеси в кабинет, - коротко попросил Скаррс, провожая взглядом братьев и мать. Первые отправились встречать поставку с драконом, а миссис Скаррс решила "не принимать участие в этой дурости. Если сгорите - больше домой не приходите". Ну что же, справедливо.
Вернувшись обратно к себе, мужчина, спрятав ладони в карманах брюк, остановился у окна. Ему нравилось наблюдать за снующими по улице людьми, в вечернем сумраке, когда еще не зажглись фонари, каждая фигура была нечеткой и размытой, словно призраки кружились вокруг, унося с собой свои секреты. Заморосил дождь, мелкая сыпь с неба оставляли миллиарды поблескивающих крупинок - на стекле, на брусчастке, подоконнике. Скаррс не был особо сентиментальным, чутким или способным испытывать какое-то умиление подобным моментам, но сейчас наблюдал, превратившись в каменное, застывшее изваяние.

Запах кофе почувствовался прежде, чем Генри поставила чашку на стол. Желудок сдавило, в напоминание о том, что можно и поесть хоть что-то кроме литров кофе, виски и сигарет. - Присядь, - его тихий голос нарушил тишину, а сам хозяин кабинета повернулся к вошедшей официантке, что сейчас с интересом осматривала его кабинет. Темно зеленые матовые стены, стойкий запах табака и мужского парфюма сейчас разбавлялся ароматом свежесваренного кофе. На полу - темно бордовый ковер, приглушающий стук обуви. Диван, пара кресел, картины на стенах и окно, увитое прошлогодним плющом с внешней стороны. - Расскажи о себе, - мужчина наконец-то поворачивается, встречаясь с взглядом синих глаз, в которых обязательно кто-то тонул без возможности выбраться, да в таких глазах и нельзя не утонуть. Сделав пару шагов, он опустился в кресло, придвигая к себе чашку с кофе, с наслаждением втягивая носом кофейный аромат. Любопытство персоной Генриетты было вызвано лишь тем, что девушка волей случая точно станет посвященной в какие-то события и дела семьи Скаррс, а значит... он должен найти повод ей начать доверять. Хотя бы самую малость, но доверять.

**** и небольшой фрагмент уже из другого поста для понимания взаимодействия с братьями.

Маркус никогда раньше не видел драконов, зрелище ужасающее и прекрасное одновременно, у него в принципе был странный вкус на животных — кто в здравом уме заведет английского бульдога, это вечно сопящее, хрюкающее, пукающее и пускающее слюни существо? Правильно, Маркус Скаррс.
— Куда его? — Паскаль, с уже окровавленным плечом, натягивает побелевшими от прикладываемой силы руками металлические цепи, тем самым прижимая дракона к полу.
— Давайте туда, где русалка была? — Патрик палочкой расширяет коридор, позволяя большой клетке протиснуться еще на пару сантиметров. — Генри, открой дверь, — попросил он, и когда девушка распахнула дубовую дверь, клетка затрещала, не выдерживая нагрузки. Сначала отлетел один прут, — ебаный насрал, — выругался Паскаль, — Годбрик заверил что это гоблинский металл!
— Хуеблинский! — выругался Реймонд, уворачиваясь от второго прута, летящего прямиком в голову. Маркус же дернул Генри в сторону, спасая от пущенной драконом струи пламени. Росчерк волшебной палочки, короткое усыпляющее заклинание, и кроме запаха гари и мирного сопения дракона в коридоре ничего не напоминало о случившемся. — А сразу так сделать нельзя было? — проворчал Паскаль. Пока Патрик расширял дверной проем и комнату, Реймонд с Маркусом заталкивали клетку в комнату.
— Когда придет покупатель?
— Фаулз-то? Обещал сегодня в полночь забрать его. До полуночи дотерпит под усыпляющими чарами? — Маркус на это только пожал плечами, бросая быстрый взгляд на Генри, что стала невольной свидетельницей случившегося. Что ж, возможно это и к лучшему, пусть в голове у девочки сложится полноценная картина — что такое Бальдр, и кто такие Скаррсы.

Свет ночника отбрасывал мягкие тени на стену, рисуя причудливые узоры. Мейси заснула почти мгновенно, ее дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Я не спешила уходить, сидя на краю кровати и наблюдая, как ее грудная клетка плавно поднимается и опускается. На ее лице застыло выражение абсолютного покоя — губы чуть приоткрыты, ресницы трепетали в такт снам. Я провела рукой по ее рыжим волосам, таким же, как у меня, но более мягким, детским. Они пахли шампунем с запахом клубники и тем особенным ароматом, что бывает только у спящих детей — теплым, молочным.

Она так беззащитна, — пронеслось у меня в голове. Этот комок беспокойства и нежности, что всегда сжимал мне грудь, когда я смотрела на нее, теперь разливался теплом по всему телу. Вся эта война, вся эта боль и неразбериха — все это было где-то там, за стенами нашего дома. А здесь, в этой комнате, под моей защитой, спала моя сестра. И я поклялась себе, что сделаю все, чтобы этот покой никто и никогда не нарушил.

Мое внимание привлекло крошечное золотое мерцание на ее прикроватном столике. Среди разбросанных цветных карандашей и куклы-феи лежала моя заколка-зажим в виде крыла феникса. Та самая, которую я подарила ей на прошлое Рождество, сказав, что она будет охранять ее сны. Увидев ее здесь, я почувствовала, как в горле снова встает ком. Не от грусти, а от чего-то большего — от чувства ответственности, от этой бесконечной, пронзительной любви.

Я осторожно взяла заколку. Металл был прохладным на ощупь. Медленно, почти ритуально, я собрала свои длинные рыжие волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев. Каждое движение было осознанным, будто я не просто собирала волосы в высокий пучок, а облачалась в доспехи. Вот так, — подумала я, закрепляя зажим. Теперь я готова. Этот маленький золотой феникс был не просто украшением. Это был символ. Напоминание о том, ради чего я сражаюсь. Ради кого я должна быть сильной.

Я наклонилась и поцеловала Мейси в лоб, чуть дольше, чем обычно.
— Спи, букашка, — прошептала я. — Я всегда рядом.

Пальцы сами потянулись к волшебной палочке на комоде. Легкое движение — и свет ночника погас, окутав комнату в уютную, безопасную темноту. Я еще секунду постояла в дверях, вслушиваясь в ее ровное дыхание, а затем тихо закрыла дверь.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как пучок на голове оттягивает кожу, заставляя держать осанку. Из гостиной доносились смех и музыка — Кассиопея играла на рояле, а Доркас создала в воздухе кружащийся снег. Но теперь этот шум не раздражал меня. Теперь он был фоном, звуком жизни, которую я поклялась защищать. Я не просто шла вниз, к гостям. Я возвращалась на свой пост. С высоко поднятой головой и золотым фениксом в волосах — знаком моей клятвы.

***

Я еще стояла на последней ступеньке лестницы, до сих пор ощущая на губах призрачное прикосновение к волосам Мейси, когда ко мне подошла мама. Ее лицо было озарено той особой улыбкой, которая появлялась только в Рождество — теплой, чуть уставшей и безмерно счастливой.

— Марли, родная, — она мягко коснулась моего плеча, отвлекая от мыслей. — Будь добра, принеси еще один свитер из гардеробной. Для Фрэнка. Не могу же я позволить ему просидеть весь вечер в этой мрачной мантии, правда?

Я понимающе кивнула и уже хотела было развернуться, как мой взгляд упал на Сириуса. Он сидел, развалившись на стуле рядом с Джеймсом, и... на нем был надет один из наших ужасных красных свитеров. Тот самый, с вышитой метлой, которая при малейшем движении словно бы взмывала вверх. Сириус Блэк, завзятый бунтарь и икона стиля, облаченный в пушистый, немного колющийся домашний ужас ручной работы. Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх, и на мгновение я забыла о своей собственной грусти. Эта картина была настолько нелепой и в то же время трогательной, что внутри что-то дрогнуло.

Я быстро поднялась наверх, в гардеробную, где на полке аккуратными стопками лежали запасные свитера — все те же огненно-красные, все с теми же дурацкими метлами. Взяв один, я прижала его к лицу. Пахло овечьей шерстью, корицей и домом. Таким знакомым, таким прочным, таким нерушимым, несмотря ни на что.

Спускаясь обратно, я поймала себя на том, что все еще улыбаюсь этой маленькой, известной только мне шутке. Я подошла к Фрэнку, который о чем-то тихо беседовал с моим отцом.

— Держи, капитан, — протянула я ему свитер. — Мамина воля — закон, особенно в Рождество. — Мой голос прозвучал легче, чем я ожидала. Я кивнула в сторону Сириуса, который как раз заливисто смеялся над шуткой Джеймса, его свитер беззастенчиво «полосатился» в свете гирлянд. — Кажется, вы с Сириусом теперь в одном клубе. Как вам не удалось этому противостоять? Взрослые мужчины, авроры... а не смогли отказать одной настойчивой женщине в ее странной рождественской прихоти. Ох, этому в аврорате не обучают, да?

Я сказала это с легкой, почти проказливой улыбкой, впервые за этот вечер чувствуя не тягостную обязанность, а причастность к чему-то большему — к этой странной, теплой, безумной семье, которая по воле моей матери разрослась далеко за пределы кровных уз. И в этом не было ничего плохого. Наоборот. Голос Кассиопеи плыл над гостиной, завораживающий и глубокий, а волшебные снежинки Доркас продолжали свой тихий танец. Одна из них опустилась мне на ресницы, заставив моргнуть. Я беззаботно тряхнула головой, сбрасывая с рыжих чуть выбившихся из пучка прядей крошечные кристаллики, и в этот момент увидела Лили.

Она стояла у камина, наблюдая за тем, как Джеймс что-то оживленно объясняет Сириусу, и улыбалась их возне той спокойной, теплой улыбкой, которая появлялась у нее все чаще после рождения Гарри. В ее рыжих волосах, не таких же, как у меня и Мейси, а более насыщенных и ярких, тоже сверкали снежинки, словно диадема.

Я подкралась к ней сзади на цыпочках и крепко обняла за плечи, прижавшись щекой к ее родной и теплой спине.
— С Рождеством, Лил, — прошептала я, чувствуя, как она вздрагивает от неожиданности, а затем расслабляется в моих объятиях.

Она повернула голову, и её изумрудные глаза встретились с моими карими, оттенка молочного шоколада.

— И тебя тоже, Марли, — она улыбнулась, положив свою руку на мою. — Я так рада, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — я отпустила ее, чтобы встать рядом, и понизила голос, делая вид, что сообщаю государственную тайну. — И, кстати, приготовила кое-что. Для тебя и для одного маленького монстра, который, надеюсь, уже спит и не строит козни домовым.

Лили рассмеялась, и ее смех прозвучал как самый радостный колокольчик в этой рождественской симфонии.

— Он спит, на удивление. Съел полпорции сладкого картофельного пюре и тут же отключился. А что за подарки? — она притворно-строго сузила глаза. — Ты же обещала не ничего экстравагантного.

— Это не экстравагантно! Честно! Никаких кожаных брюк с цепями тебе и мелкому! — возмутилась я, хотя мы обе знали, что это почти неправда. Я действительно сначала раздобыла именно это. — Просто... кое-что тёплое и уютное. И кое-что, что будет греметь и светиться для Гарри. Ничего особенного. И, кстати, я успела забрать зеркала. Нужно передать тебе одно сегодня, мне тебя очень не хватает.

Я посмотрела на нее, на сияющее лицо, и на мгновение моя собственная грусть отступила далеко на задворки разума, уступив место теплому, безоговорочному чувству к моей лучшей подруге. В ее присутствии мир снова обретал краски, а дурацкий красный свитер переставал казаться таким уж уродливым. И таким нелепым на Сириусе. В конце концов, эта традиция была частью этого дома, этого вечера, этой странной и прекрасной семьи, которую мы все собрали здесь, под одной крышей.

— Сириус, вы с Джеймсом и так видитесь регулярно, неужели даже в праздник будете обсуждать рабочие вопросы? Лучше пригласи на танец Доркас, пока Касси так красиво поет. К тому же, этот свитер нужно показать ВСЕМ гостям. — Я тихо, но довольно злорадно захихикала, не удержавшись от шутки над другом.

Его слова повисли в воздухе — тяжелые, честные, лишенные всякой надежды, кроме одной: возможности продолжать дышать. И я поверила ему. Безоговорочно. Потому что ложь сейчас была бы хуже любого приговора, а он подарил мне не утешение, но правду. И в этой правде была странная, исковерканная надежда. Если он смог — значит, и я смогу. Если он, с его раной, которая, как я теперь понимала, никогда не затягивалась, все еще стоял на ногах, дышал, жил — значит, это возможно. Не «прожить», не «справиться», а просто... жить. С этим.

Я кивнула, коротко, почти не замечая движения собственной головы. Да. Я верила. Потому что должна была поверить. Потому что альтернативой было позволить этой боли разорвать меня на куски, оставив Мейси совсем одной.

— Она так кричала... — прошептала я, и мои пальцы инстинктивно сжались в его руке, будто ища спасения от этого воспоминания. — Я не знала, что дети могут так кричать. Казалось, ее крик разорвет мне барабанные перепонки. А я... я просто не могла пошевелиться. Спасибо, что ты не отпускал ее.

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: маленькое, бьющееся в истерике тело, искаженное болью личико, полное непонимания и ужаса. И мое собственное оцепенение, парализовавшее волю.

— Как я ей все объясню? — голос сорвался, выдавив эти слова с огромным трудом. — Она ждет, что они вернутся. Она спрашивает про маму... каждый час... — Глоток воздуха обжег горло. — Что я ей скажу, Сириус? Как найти слова, чтобы не сломать ее окончательно? Быть честной до конца или не рушить и без того пошатнувшийся мир.

Это был риторический вопрос. Это был крик о помощи. Не ему брать на себя ответственность за это сложное решение. Я, аврор, привыкшая к опасности и крови, была абсолютно беспомощна перед лицом столь деликатной задачи. Как рассказать пятилетнему ребенку о необратимости смерти? Как заменить ему весь мир? Я с болью смотрела в его светлые глаза, не ища ответ — его и не было, — а хотя бы направление. Опора. Единственное, за что я могла сейчас ухватиться.

Потом мой взгляд упал на его руку. И я вспомнила, когда меня в последний раз так держали, стараясь поддержать — дым маггловского паба, вкус сигарет и временное, обманчивое ощущение покоя, которое они дарили.

— Сигареты, — выдохнула я, и это слово прозвучало как пароль, как ключ к кратковременному побегу. — У меня должны быть... где-то...

Я медленно, будто сквозь сопротивление невидимой среды, высвободила свою руку из его и, опираясь на холодную стену, поднялась на ноги. Ноги дрожали, но держали. Я двинулась к комоду у стены, тому самому, куда я совала всякий магловский хлам, не особо задумываясь. Кожаная куртка висела на спинке стула. Я запустила руку в карман и нащупала знакомую прямоугольную пачку и легкую пластмассовую зажигалку. Казалось, это было в другой жизни.

Я вернулась к Сириусу, прихватив что-то подходящее под описание «пепельницы», опустилась на пол рядом с ним, уже не так беспомощно, а с каким-то новым, хрупким намерением. Вершить магию, казалось, совсем неуместно. Действия отвлекали. Я встряхнула пачку, достала одну тонкую белую сигарету и зажала ее между пальцев. Движения были механическими, заученными. Щелчок зажигалки. Пламя дрогнуло в моей нестабильной руке, но я поднесла его к кончику, сделав короткую, глубокую затяжку.

Дым, горький и едкий, заполнил легкие, и на секунду перебил запах смерти и цветов. Это не было решением. Это не было исцелением. Это был просто акт. Просто что-то, что я могла контролировать. Маленький, ядовитый ритуал выживания.

Я выдохнула облако дыма в полумрак комнаты и протянула пачку и зажигалку ему. Молча. Это был не вопрос и не предложение. Это было... разделение. Бремя. Приглашение в это временное, дымовое убежище от реальности, где можно было просто сидеть, курить и не думать о завтрашнем дне. Если честно, ни разу не видела, чтобы он курил. Но так было нужно, в таком состоянии можно было просто быть. Двумя выжившими в тишине, где единственным звуком был тихий шелест тления бумаги и табака.

Снова затянулась, глубже, позволив дыму обжечь гортань, выжечь изнутри тот комок отчаяния, что сидел во мне с самого утра. Он не помогал, нет. Но он был хоть чем-то, что я могла делать, пока мир рушился. Пока я не находила в себе сил подняться и сделать следующий шаг. Пока не находила слов для Мейси.

— Она спрашивает про них, — сказала я вдруг, голос все еще хриплый, но уже не такой сломленный. Говорить о Мейси было больно, но молчать — невыносимо. — Говорит, папа обещал, что в этом году йетти на крыше заколдует вместе с ней.

Горло снова сжалось, но на этот раз я не позволила слезам подступить. Дым словно выжег и их. «Как я ей скажу, что елки в особняке уже не будет? Что йетти… сгорел вместе с домом? Так же, как и они.»

Я смотрела на тлеющий кончик сигареты, понимая весь ужасающий абсурд ситуации — обсуждать прошлые планы, когда те, с кем ты их строил, лежат в сырой земле.

— Я и не знаю, что делать с ее рисунками, — продолжала я, слова лились сами, вырываясь наружу, как гной из вскрытой раны. Я даже не думала в тот момент, насколько хотел бы Сириус слушать об этом. Может, я просто выговорюсь? А потом извинюсь. — Она рисует их. Все время. Маму, папу, себя… меня. И подписывает каракулями: «Наша семья». Я не могу на них смотреть. Не могу выбросить. Они повсюду.

Я затянулась, пытаясь заглушить дрожь в руке.

— Она приносит мне их и ждет, что я повешу на холодильник. Как мама…

Голос снова предательски дрогнул. Я опустила голову, уставившись на тлеющий кончик сигареты.

— Но есть проблема. Я не могу быть для нее мамой, Сириус. Я даже для себя не могу. Я сестра, совершенно не пример для нее. И я не хочу становиться другим человеком.

Это была самая страшная правда, которую я могла признать. Страх, который глодал меня изнутри с той самой секунды, как Молли увела ее. Я была не опорой. Я была такой же разбитой, такой же потерянной. Просто старше.

Дым висел в воздухе тяжелым одеялом, смешиваясь с запахом пепла и горящих в камине поленьев. Каждый вдох был напоминанием — о жизни, о боли, о временном ядовитом успокоении.

— Не хочу, чтобы она забыла их, — прошептала я, ловя себя на этой мысли. — Но не хочу, чтобы она помнила… это. Не мое лицо сегодня.

Жестом обозначила все вокруг — похороны, горе, опустошение. Я снова поднесла сигарету к губам, но рука дрогнула, и пепел упал на колени. Я не стала его стряхивать. Пусть лежит. Как знак. Как еще одно пятно на моей испачканной горем жизни.

— Как ты… — я запнулась, подбирая слова. — Как ты вообще встаешь по утрам? После… всего?

Вопрос был не о нем. Он был обо мне. О том, как я завтра поднимусь с этой холодного пола. Как сделаю первый шаг. Как посмотрю в зеркало на незнакомку с черными волосами и найду в себе силы улыбнуться Мейси.

Сигарета догорала, обжигая пальцы. Я не чувствовала боли, затушила ее о каменный пол, оставив еще один черный след. Символичный. Ритуальный. Актом маленького разрушения в мире, который уже был разрушен.

Я снова посмотрела на Сириуса. На его профиль, освещенный мерцающим светом из гостиной. Он был здесь. Он не ушел. Он не давал пустых обещаний. Он просто был. И в этом была какая-то дикая, исковерканная надежда. Если он мог — своим молчаливым, упрямым присутствием — то, возможно, и я когда-нибудь научусь просто быть. Не героем. Не заменой родителям. А просто… Марлин. Сломанной, но живой. Опустошенной, но дышащей.

И пока мы сидели в наполненной дымом гостиной, пока его плечо было твердой точкой опоры в нескольких сантиметрах от моего, я позволяла себе верить его словам. Не в то, что боль уйдет. А в то, что однажды дышать станет легче. Что я научусь жить с этим шрамом на душе. Что я найду слова для Мейси. И, возможно, однажды я снова посмотрю на ее рисунки и не почувствую, как что-то разрывается у меня внутри. А пока… пока было достаточно просто сидеть. И курить. И знать, что я не одна.

Я потянулась за второй сигаретой. Ритуал продолжался. Побег длился. И в этом не было ничего постыдного. Это была просто передышка. Краткий, отравленный перерыв в реальности, прежде чем снова ей противостоять. Завтра. Завтра я буду сильнее. А сегодня… сегодня я просто выживала.

Мир сжимается до трех гниюще-живых ран, пульсирующих язв, проросших сквозь плоть.
Первая — глухое, разрывающее давление внизу живота, где что-то массивное и мокрое вколачивает его в липкий, пропитанный чужими жизнями винил. Каждый толчок — хлюпающий удар, отзывающийся эхом в пустоте под ребрами.
Вторая — ослепительная, визжащая полоса пламени на левом плече, будто кто-то проводит по нему паяльной лампой, медленно, наслаждаясь шипением обугливаемой кожи.
Третья — высокочастотный вой в черепной коробке, где огневиски и первобытное отвращение сплавились в один непрерывный звон лопнувшей струны в опустевшем зале.

Он тонет в субстанции теплее крови и гуще гноя. В собственном разложении, принявшем форму клуба. Тяжелое, хриплое дыхание за его спиной обжигает шею паром. Пар пахнет гнилыми миндалинами, перегаром и затхлой водой из цветочной вазы, где неделю назад умерли розы. Каждый выдох оседает на коже кисловатой, липкой росой. Его голова вдавлена во что-то шершавое и влажное — в обивку, источающую запах старой спермы и пота, или, возможно, в жирную спину предыдущего посетителя. Он смотрит в потолок, в черную, пульсирующую мембрану, усыпанную желтыми пятнами плесени и жирными отпечатками тел, что сейчас отскакивают в такт глухому, аритмичному биту, под который удобно хоронить надежды. Отвратительно.

Не боль, а таинство осквернения. Литургия, где он играет роли и жертвенного агнца, и алтаря, и священника, мажущего себя нечистотами. Каждое движение — не просто проникновение. Это медленное, методичное разделение существа на две половины. Той, что еще помнит чистый запах зимнего воздуха в Хогвартсе и мелодии Боуи из дешевого радио, и той, что уже стало частью этой вонючей, стонущей массы.

Кажется, он слышит скрип собственных тазовых костей или ржавых петель в заброшенной часовне. Его руки раскинуты в немом кризисе, ладони прилипли к холодной, липкой, как засахарившаяся рана, поверхности. Пальцы судорожно впиваются в швы, пытаясь найти опору в этом кишечнике мироздания, чтобы не вывернуло наизнанку.

Посреди ада — жужжание. Пронзительное, металлическое. Оно ввинчивается в висок, сверлит череп, находит отклик в самой кости. А на плече, поверх старого шрама-исповеди, теперь расцветает новый, паразитирующий ритуал. Не жжение, а препарирование. Кто-то работает с его плотью инструментом, который не входит, а отдирает. С каждым вибрирующим прикосновением он чувствует, как отделяется тончайшая плёнка живого, ее поднимают, и под ней обнажается сырое, розовое, трепещущее мясо, никогда не видевшее света. И в эту открытую, стерильную ужасом рану, вбивают что-то чужеродное. Будто не краску, а прах. Мелко перемолотый прах чего-то когда-то святого, смешанный с ржавчиной и цинком отчаяния. Процесс монотонный, гипнотический, почти медитативный в своем насилии.

Его здесь не должно быть. Не зря же так долго отказывался.

Он хочет закричать, но вместо этого находит горлышко бутылки. Огневиски. Не зря притащили с собой. Оно, однако, не горит, а размягчает изнутри. Как кислота размягчает хрящ. Все границы расползаются. Боль от жужжащего инструмента сливается с дискомфортом от ритмичных толчков, потому что долбаеб с тату-машинкой не догадался взять блядский стул и теперь пытается умоститься на том же диване. И все это замешивается на воспоминании о том, как несколько часов назад на него вывалили все грехи и вскрыли нарывы. Швы от этой внутренней операции рвутся здесь, под натиском чужих бедер и вибрацией, идущей откуда-то сверху.

Рядом, в сантиметре от бока, извивается другая форма жизни. Две тени, сросшиеся в один потный, чавкающий симбиоз. Девушка. Ее лицо искажено гримасой, которая должна изображать экстаз, но выглядит как предсмертный спазм выброшенной на берег медузы. Ее ноги, в рваных колготках со стрелками, судорожно сжимаются на пояснице мужчины. Блузка порвана на груди, и через дыру виден дешевый кружевной бюстгальтер, покрытый катышками. Купи себе, блять, новый и не позорься. И ее профиль, выхваченный вспышкой умирающего стробоскопа, врезается в мозг Барти, как заноза под ноготь.

Рори ушел с такой же. Лицо было знакомым. Она не смотрела в глаза Барти дольше секунды и пыталась прикрыться волосами.

Лифт Министерства. Запах старой бумаги, воска для паркета и вечного, приглушённого страха. Она жмётся в угол, держа папку, как щит. Ее взгляд — быстрый, расчетливый, насекомоподобный — скользит по нему, по его отцу. В нем нет уважения. Есть оценка полезности, потенциальной угрозы или выгоды. Еще один Крауч. Можно использовать, игнорировать или, в крайнем случае, устранить. Она — шестеренка. Самая маленькая, самая ничтожная, но без которой бюрократическая машина скрипит. И эта шестеренка сейчас, наверное, получает свое нехитрое, животное удовольствие за закрытой дверью. Cazzo, как же противно.

Алкоголь, боль, физиологическое отвращение — все испаряется, оставляя после себя только стерильную пустоту, готовую всосать и ассимилировать источник раздражения. У Рори есть ебучая метка. Любой в министерстве в курсе, что это значит.

Жужжание прекращается. Тяжелая, волосатая рука, от которой пахнет машинным маслом, потом и чем-то сладковато-гнилостным, шлепает его по месту, где теперь пылает новая. «Готово, красавчик. Шедевр». Голос похож на звук переворачиваемого гравия. На плече теперь вместо шрама

Движения сбоку тоже затихают, сменяясь тяжлым, сопящим дыханием и резким звуком застегивающейся ширинки. Барти сидит неподвижно. По его спине, смешиваясь с потом и какой-то чужой влагой, стекает что-то теплое и густое. Не кровь. Слизь. Та самая, что выделяет тело в состоянии крайнего, запредельного стресса, когда оно уже не понимает, что с ним делают. Или, может, ему кажется. Он же просто драматизирует, в конце концов. Его плечо теперь отдельная планета. Горящая, пульсирующая, с только что нанесённой на неё картой нового, безумного неба. Печать. Клеймо. Его личный герб на пергаменте из собственной плоти.е

Он отрывается от поверхности с глухим, отлипающим звуком, будто с него снимают пластырь, приклеенный на гнойную, незаживающую рану. Находит свою водолазку, частично погруженную в темную лужу. Мокрая ткань прилипает к месту пыток на плече с такой силой, что у него темнеет в глазах и на миг перехватывает дыхание. Это уже не одежда, а блядский саван, пропитанный соками этого места. И он только что сам, добровольно, в него завернулся.

Рори, конечно, уже свалил. Утащил свою добычу в самую глубь этого лабиринта, к его слепым кишкам и паразитам. Барти знает куда. Туда, где стены плачут черным конденсатом, а на полу лежат матрасы, впитавшие в себя историю всех мелких смертей, что здесь происходили.

Он вываливается из ниши в коридор, и пространство немедленно поглощает его. Это даже не проход, а пищеварительный тракт клуба. Стены — влажные, упругие, покрытые бархатистым черным грибком, светящимся тусклым, больным зеленоватым светом, как гниющее мясо светлячка. Воздух — густой, вязкий, как кисель из разложившихся амбиций. Им нельзя дышать. Им можно только давиться, и каждый глоток приносит в легкие взвесь талька, прогорклых духов, спермы, рвоты и той неуловимой субстанции общественной безнадеги, что въедается в нити нервных.

Его немедленно поглощает поток тел. «Скучно одному, красивый?» — сипит голос из темноты, и в нем слышится не соблазн, а скука палача, выполняющего рутинную работу по утилизации. Чья-то чужая рука уже тянется вниз, к его ширинке, движением привычным, механическим, лишённым даже намека на желание. Он не отталкивает ее. Он просто замирает, превращаясь в статую, в которую продолжают втирать грязь всех собравшихся. Это, в своем роде, искусство. Квинтэссенция безразличия вселенной, принявшего форму человеческих конечностей и липких ладоней.

Как жаль, что Барти ненавидит искусство.

Кто-то толкает его грудью в спину, прижимая к стене, которая отдает сыростью и холодом. Он чувствует на своей шее прикосновение чьих-то губ — холодных, влажных, абсолютно безразличных. Они не целуют, просто протирают кожу, как салфеткой, оставляя мокрый след. Рука, унизанная дешевыми перстнями без толики смысла, впивается ему в бок, оставляя синяк даже через ткань.

Как хорошо, что свои украшения он к чертям снял.

Его лицо на миг погружается в спутанные волосы, от которых пахнет плесенью, дешевой краской и глубоким, экзистенциальным тлением. Он чувствует под тонким слоем плоти каждый позвонок незнакомки, к которой его прижали — хрупкий, птичий скелет. Отвратительно. Гадко и грязно. В идеальном мире такие места горят адским пламенем.

И сквозь этот гул, сквозь рев собственной крови в ушах, он вычленяет это. Ее смех. Тот самый. Визитная карточка мелкой чиновничьей крысы, добившейся в жизни ровно ничего. Высокий, пронзительный, искусственный, как звонок будильника в понедельник утром. И тут же захлебывающийся в своей тупости Рори, полный тупого, животного восторга.

У какого-то идиота в коридоре из заднего кармана торчит перочинный ножик. Кто-то, видимо, считает это сексуальным. Барти не замечает, в какой момент эта пародия на оружие оказывается в него в руках. Видимо, клептомания все же заразна.

Щель под дверью. Черная, тонкая, как лезвие бритвы, проведенной по запястью. Из нее сочится  жар разлагающейся органики, тепло гниения и запах дешевых духов с удушающим альдегидным букетом, смешанный с телесностью, потом и чем-то металлическим. Кровь пахнет не так. Ею будет смердеть здесь чуть позже.

Барти замирает. Внутри него рушится последняя бутафорская стена. Весь шум, вся боль и отвращение проваливаются в образовавшуюся бездну, и оставив место для вакуума, в котором парит единственная мысль, отточенная и острая, как хирургический скальпель, уже намыленный для разреза. Тупая шлюха видела метку.

Он смотрит на щель. Видит мелькание смутных теней, сливающихся и разделяющихся. Видит на полу, в полосе красноватого света, клочок ткани. Ткань мышиного, унылого, служебного цвета. Она тут. Прямо здесь, за этой деревяной преградой. Рори такой тупой, что хочется выколоть ему нахуй глаз.

Мысль не требует обдумывания. Она вспыхивает в выжженном мозгу, как последняя вспышка умирающей звезды, и оставляет после себя только вымороженную, безжизненную равнину, на которой высечено одно слово, одно приказание: ликвидировать. Лучше запачкаться, чем сосаться с дементором.

Его рука, холодная и совершенно сухая, вопреки окружающей духоте, уже лежит на ручке. Металл влажный, липкий от бесчисленных прикосновений, отпечатки пальцев наслаиваются друг на друга, как геологические пласты. Он не мстит ей. Он выполняет санитарную норму. Уничтожает биологическую угрозу. Стирает кляксу. Отпечатки стереть можно потом, пусть скажут спасибо за клининг.

Он медленно, с почти хирургической точностью, поворачивает ручку. Скрип — громкий, рвущийся, как предсмертный хрип в тишине морга. Дверь отходит на сантиметр. Из щели вырывается концентрированный, густой поток всех запахов и звуков этого маленького ада: хлюпающие, мокрые звуки, сиплое, прерывистое дыхание, ее притворные, заученные стоны и тот самый, проклятый, министерский, крысиный смешок.

Его пальцы сжимают ручку так, что кости выступают под кожей, белые и безжизненные, как у давно умершего.

Он открывает дверь.

Хоть бы у Рори были с собой сигареты.

Альфард уже привык, что, возвращаясь из очередного путешествия — уставший, грязный и совершенно недовольный, — его встречали только верный домовик и кот, которого он спас, когда тот тонул в болоте недалеко от дома. Тишина родных стен даже бодрила. Одиночество стало привычным для него. Где-то за стенами его уединённого коттеджа была его большая семья, но он не видел их уже слишком давно, чтобы думать о том, что они хоть немного по нему соскучились. Да и он особо старался им не докучать. У всех давно сложились семьи и подросли дети, которые приносили своим родителям немало проблем. Альфард пытался не докучать им своими визитами и не мешать, не влезая в их семейные дела. Всё же родителям виднее, как воспитывать своих отпрысков. Он просто полностью погрузился в свои исследования, да и бизнес требовал немало сил и времени. Так что он полностью упустил, что же происходит в семье его старшей сестры.И вот, приняв ванну и медленно поедая свой ужин, он читал газеты, где главной новостью был скандал в благороднейшем семействе Блэков. Сириус, непокорный мальчишка, всё-таки сбежал из дома от наставлений своей матери. Альфард знал племянника и свою сестру, чтобы питать хоть какие-то иллюзии на тему того, что они скоро помирятся. Слишком сильно эти двое были похожи. Он задумчиво посмотрел в окно и перевёл взгляд на скучающую сову. «Что ж, видимо, пришло время вмешаться мне, потому что мальчишка один в этом мире. И как бы он ни хотел показать, что уже взрослый и самостоятельный, он всё равно оставался ребёнком», — подумал Альфард. Через полчаса его верная сова унесла письмо для Сириуса, но ответа не последовало ни через день, ни через два, ни даже через неделю. Парень явно не собирался ему отвечать, но Альфард не привык сдаваться и так просто уступать. За первым письмом последовало второе, за ним — третье и четвёртое, но малец тоже не сдавался.  Сложность была ещё и в том, что он был для племянника тоже Блэком, а сейчас в голове подростка это было равно врагу. Вот только он был нетипичным представителем своей семьи, и ему нужно было доказать это Сириусу. Так он и посылал письмо за письмом. Он рассуждал о многом, рассказывал забавные истории, которые с ним случались в поездках, говорил о школе и всячески пытался привлечь племянника к переписке.  Вот только все его усилия были тщетны — парень ни в какую не хотел идти на контакт и отвечать. Последнее письмо, что он отправил, было достаточно коротким: он просто вызывал племянника на встречу и прикладывал координаты места, где будет ждать Сириуса для разговора. Он надеялся, что у парня хватит благоразумия прийти и просто выслушать, что ему может предложить дядя.  Он специально выбрал достаточно уединённое кафе, где можно было спокойно поговорить без свидетелей. Звать его к себе было рано — парень сначала должен был начать ему доверять, а уже потом можно было и пригласить его к себе. Перед встречей он действительно нервничал и думал, как лучше начать разговор, чтобы парень сразу не послал его. Он специально выбрал простую одежду, оставив официальные костюмы и мантии для более подходящего случая. Альфард хотел быть чуть ближе к племяннику, показать, что они не настолько разные, что в семье есть человек, который сможет его понять и просто расслабить враждебно настроенного подростка. Прибыл он на место гораздо раньше назначенного времени, чтобы дать самому себе время подготовиться и собраться с мыслями. В ожидании он успел пройтись по магазинам и купить подарок для мальчишки. В кафе он пришёл за полчаса до назначенного времени, занял столик в тени, чтобы нормально поговорить, и достал книгу, погружаясь в чтение. Он даже не сразу обратил внимание на официанта, но когда оторвался от текста, очаровательно улыбнулся девушке:
— Будьте добры, кофе по-турецки и сливочное пиво.
Послав ещё одну обезоруживающую улыбку девушке, он снова вернулся к чтению, иногда поглядывая на часы в ожидании того, рискнёт ли его племянник прийти или снова его проигнорирует. Хотя его племянник — гриффиндорец — и вряд ли струсит, но, возможно, решит, что никуда не пойдёт, потому что раньше дядя не проявлял такого рвения общаться с ними.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

[indent] Ну, пиздец.

[indent] Амикус стоял посреди лавки старого пердуна Глемпи и чувствовал себя мухой, которую только что заботливо накрыли стеклянной банкой и выставили на июльское солнце — дышать нечем, выхода нет, и единственное, что остается, это бессмысленно жужжать и биться о стенки, пока не сдохнешь от собственного бессилия. Снаружи, за мутными стеклами витрин, сыпал этот долбаный мокрый снег — липкий, гадкий, промозглый, какой в Лондоне бывает только в самые поганые дни, когда природа словно издевается над человечеством, напоминая, что ты всего лишь маленький говнюк в огромном равнодушном мире. Внутри пахло старой бумагой, пылью, которая копилась здесь, кажется, еще со времен Мерлина, и, магия ему в задницу, разочарованием — последнее, судя по всему, источал сам интерьер, пропитавшийся им за долгие годы существования этой богадельни. А первые два запаха, по всей видимости, источал старик, за которым ассистентка должна была ходить с веником и совочком, потому что он сам рассыпался быстрее, чем труха от его драгоценных книг.

[indent] Отец, сука, сделал это снова.
[indent] Вчера вечером Никлаус позвал сына в кабинет — тот самый, где Кэрроу-старший принимал важные решения, ругал домовиков и иногда, по пьяни, пытался учить Амикуса жизни. «Амикус, — обратился он тоном, каким обычно сообщают, что семейный гоблин наложил на себя руки и теперь три поколения Кэрроу будут расплачиваться с Гринготтсом до второго пришествия, — я нашел тебе работу. Настоящую. У мистера Глемпи, моего старого знакомого. Он великий артефактолог. Будешь учиться ремеслу.» Амикус тогда сидел в кресле, развалившись так, будто специально пытался занять больше места, чем ему полагалось, и чуть не поперхнулся чаем, который лениво потягивал, слушая отцовскую нотацию. Великий артефактолог? Этот высохший хрен, которого, если поставить рядом с метлой, ни за что не отличишь, - великий? Да он, блядь, на великого только тем и тянет, что в гроб давно просится — руки сложил, глазки прикрыл, и прощай, Финиус, мы тебя не забудем, хотя, скорее всего, забудем уже через полчаса. Отец был непреклонен. Пришлось идти. В который уже раз за последние два года.

[indent] Старик — тощий, сморщенный, с бегающими глазками и таким видом, будто его только что вытащили из склепа и забыли положить обратно — представил его какой-то Шарлотте. «Это Шарлотта, мой старший ассистент, — прошамкал Глемпи, даже не потрудившись запомнить, что ассистент у него всего один, потому что нормальные люди здесь не задерживаются дольше недели. — Введет вас в курс дела, обучит всему, покажет, как у нас устроено.» Амикус вяло кивнул на короткое «Привет», которое девушка бросила в его сторону, даже не потрудившись изобразить подобие улыбки, и отметил про себя: рыжая, мелкая, и глаза у нее такие... серьезные. Смотрит так, будто он уже насрал ей в тапки и вдобавок поджег любимую книжку, хотя даже руки не успел толком размять, не то, что до тапок добраться. Оценивающе смотрит, будто бы сверху вниз, хотя сама едва достает ему до подбородка.
[indent] Забавно.
[indent] Старик что-то там еще прожужжал — про сквозные зеркала, про какой-то заказ к пяти вечера, и сделал ноги. Буквально испарился, даже не попрощавшись нормально. Амикус даже зауважал его на долю секунды: умеет человек делать эффектный выход, точнее вход... Или уход? Короче, свалил красиво, оставив их вдвоем в этой пыльной богадельне. Оставил его, Амикуса Кэрроу, человека, который за последние два года умудрился схлопотать увольнения с десятков мест, причем с, как минимум, пяти — еще до обеда в первый же день, на попечение какой-то рыжей ведьмы, которая явно не горела желанием с ним нянчиться.

[indent] И теперь эта «Шарлиии» стояла перед ним, зарывая пальцы в свои кудри — нервничает, что ли? Или привлекает внимание? — и явно пыталась придумать, как бы побыстрее от него избавиться, или хотя бы минимизировать ущерб, который он неизбежно нанесет ее унылому существованию. Амикус такие взгляды чуял за версту, у него нюх на них был обострен, как у пса на мясо. Еще бы, уже множество начальников смотрело на него именно так — со смесью обреченности, легкого отвращения и тихой надежды на то, что он сам сдохнет где-нибудь в углу, притворится ветошью и не придется парня увольнять, разговаривать с Кэрроу-старшим, объяснять, почему очередной отпрыск древнего рода не справился с обязанностями, которые и обязанностями-то назвать было сложно.

[indent] — Так, давай тогда все покажу для начала, — сказала она, и голос у нее оказался низковатый, с хрипотцой, которая резанула по его внутренностям как-то совсем неожиданно. Приятный, блядь, голос. Не визгливый, как у тех дурех, что бегали за ним в Хогвартсе и после с надеждой пристроиться к чистокровному мальчику из хорошей семьи, втереться в доверие, а там, глядишь, и под венец. Эта не побежит. Эта уже смотрит как на обузу, как на дерьмо дракона, которое кто-то оставил у порога двери. Амикус такие вещи уважал. Честность — она в глазах видна, даже если в них читается «Какого хера ты сюда приперся, придурок?»

[indent] Она повела его по залу, показывая стеллажи, разложенные товары, и говорила — говорила таким тоном, будто сама плевалась от того, чем занималась. Амикус проследил за ее рукой, скользнул взглядом по полкам. Какие-то громовещатели, рассчитанные на то, чтобы орать громче, чем твоя жена, когда ты забыл про годовщину свадьбы. Херовины для напоминаний, которые, судя по внешнему виду, сдохнут быстрее, чем напомнят. Дешевые побрякушки для не слишком обеспеченных магов, которые приходят в Косой переулок поглазеть, почесать кошелек и уйти с чувством выполненного долга и пустым карманом. Он зевнул. Честно, от души, даже не прикрывая рта — растянул челюсть так, что та хрустнула, и шумно выдохнул. Ну а что? Скука смертная, мать ее. Она говорит, он стоит, кивает для приличия, но в голове у него совершенно другие картинки, яркие, сочные, гораздо интереснее этой пыльной реальности. Например, как было бы забавно переставить все эти полки местами, пока старик не видит, перемешать стеллажи так, чтобы завтра утром Глемпи охренел, схватился за сердце и, может быть, даже сдох от разрыва — чисто от неожиданности, когда вместо громовещателей увидит на первом стеллаже какую-нибудь дрянь поопаснее. Или наложить простенькое заклинание на эти зеркала, чтобы они вместо лиц показывали задницы — клиентские, разумеется, потому что свою задницу Кэрроу предпочитал не афишировать. Вот это был бы перфоманс! Клиенты заходят, смотрятся в зеркало, а там — сюрприз. Восторг, слезы, вызов авроров — все, как он любит.

[indent] Он перевел взгляд на Шарлотту. Она тем временем остановилась рядом, подняла на него глаза — видимо, проверяла, слушает ли он. Конечно, не слушаю, детка. Но глазки у тебя красивые. Амикус отметил это как факт, без лишних сантиментов. Наверное, книжки умные читаешь, и сидишь тут, пылишься, мечтаешь о великих открытиях. А вместо этого разбираешь коробки с дребеденью и слушаешь старого пердуна, который давно забыл, зачем вообще связался со столь сложным разделом магии. Амикус таких девах, как Шарлотта, навидался — они только поначалу кажутся недоступными, колючими, как ежи, а потом, если дают себе волю — вообще огонь, полыхают так, что пепла не остается. Или не дают. С этой, судя по взгляду, которым она его одарила, надо долго воевать, осаду держать, подкопы рыть, чтобы она хоть улыбнулась, не то, что расслабилась. А Амикус воевать любил. Особенно когда трофей того стоил, а эта рыжая, при всей ее нарочитой серьезности, стоила — он уже это понял, за менее чем полчаса в ее компании.

[indent] Кэрроу окинул девчонку взглядом — быстро, но цепко, как опытный игрок оценивает карты перед тем, как сделать ставку. Фигура хороша, хоть и замотана в строгую скучную мантию, под которой угадываются линии, заслуживающие гораздо более интересного обрамления. Рыжие волосы — непослушные, вьются, выбиваются из тщательно продуманной прически, будто специально дразнят. Он такие любил — когда целуешься, их можно наматывать на кулак, чувствуя, как они скользят между пальцев. Пальцы, к слову, у нее тонкие, но видно, что работать ими умеет — не из тех беспомощных аристократок, которые без эльфа сумку поднять не могут, не то что артефакт создать.
[indent] Забавно.
[indent] Чем дольше он на нее смотрел, чем больше впитывал детали — как хмурит брови, как поджимает губы, как поправляет выбившуюся прядь, — тем больше ему хотелось узнать, что будет, если эту идеальную картинку немножко... смазать. В хорошем смысле, конечно. Встряхнуть. Выбить из колеи. Чтобы она перестала смотреть на него как на пустое место, как на очередную головную боль, которую надо перетерпеть, и начала видеть в нем… его. Живого, наглого, опасного, который может либо все здесь разнести к чертям собачьим, либо, если повезет, сделать ее существование чуточку интереснее.

[indent] — Слушай, — Кэрроу перебил ее на полуслове, потому что, если бы она продолжала бубнить про эти гребаные стеллажи, про сектора и уровни, он бы точно уснул. Прямо так. Стоя. — А здесь всегда так... весело? — Он обвел рукой магазин, кривя губы в насмешливой ухмылке. — Или это у вас сезонное обострение тоски? Типа осенняя депрессия, только в начале года, чтобы сразу задать планку?

[indent] Голос у него был низкий, чуть ленивый, с той особенной интонацией человека, которому на все насрать с высокой колокольни, но который при этом находит ситуацию охренительно забавной и не собирается этого скрывать. Он прислонился плечом к боковой стенке очередного стеллажа, засунув большие пальцы в передние карманы брюк — поза, которая говорила: «Я здесь временно, я здесь случайно, и, если ты думаешь, что я буду напрягаться, ты глубоко ошибаешься, детка». И с любопытством уставился на нее — как кот смотрит на мышку, которая еще не поняла, что игра началась, что ее уже выбрали, оценили и приготовили к партии, правил которой не знает никто.

[indent] — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, слегка склонив голову набок, изучая ее реакцию. — Просто если тут всегда так, я, наверное, повешусь на одной из этих звезд уже к обеду. Или, может быть, закопаюсь в коробки с этой вашей дребеденью и буду молить о скорой смерти, как те монахи в средневековье, которые хотели поскорее попасть в рай, потому что земная жизнь — сплошное мучение. Но перед этим, — он сделал паузу, давая ей возможность вставить слово, может быть, даже возразить или обидеться, но сразу продолжил, не дожидаясь, потому что ждать он не любил и не умел, — обязательно что-нибудь подожгу. Чисто чтобы разбавить атмосферу. Ну, знаешь, добавить красок. Чтобы не так тоскливо было доживать свой век в этом склепе.

[indent] Он улыбнулся — широко, нахально, с полным осознанием того, что сейчас она либо закатит глаза с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь на свете, либо попытается его прибить чем-нибудь тяжелым с ближайшего стеллажа. И то, и другое его бы устроило. Потому что любая реакция — это уже интересно. Любая эмоция, любой всплеск — это жизнь, это игра, это не серая тоска, от которой у него самого внутри все скручивалось в тугой узел. А отсутствие реакции — это как раз то, от чего он всегда сбегал. С самого детства, с тех пор как понял: если на тебя не орут, с твоих шуток не смеются, или, на худой конец, не пытаются убить — значит, тебя не замечают. А быть незаметным для Амикуса Кэрроу было хуже смерти, хуже любого проклятия, хуже отцовского разочарования, которое он чувствовал кожей каждый раз, когда переступал порог родного дома.

[indent] — Ладно, не ссы, — добавил он примирительно, хотя в его тоне не было ни капли раскаяния. — Я буду паинькой. Обещаю. Ну, может, не сегодня. Может, даже не завтра. Но когда-нибудь обязательно. Давай, рассказывай дальше про свои полочки, про эти, как их, сектора. Я весь во внимании!

[indent] Он даже выпрямился для убедительности, изображая примерного ученика, который только что получил от родителей наставление хорошо себя вести и теперь старается изо всех сил. На лице застыло выражение предельной искренности и кротости, которое у любого, кто знал Амикуса больше пяти минут, вызвало бы желание немедленно проверить карманы, кошельки и не пропало ли чего ценного. Но Шарлотта же его не знала. Пока. И в этом «пока» крылась вся соль, весь кайф, и та причина, по которой он вообще согласился сюда притащиться. Новое лицо, новая игра, новая возможность доказать самому себе, что он еще жив, что он еще может вывести кого-то из себя, зацепить, заставить реагировать.

Школьные годы близнецов неплохо закалили Никлауса, проедая в психике кровоточащую дыру безысходности, которую любопытные детские пальцы то и дело поковыривали. Лишь благодаря невероятной удаче эти пальцы закончили Хогвартс вместе с Амикусом, имеющим все правила, а заодно и шансы утратить не только конечности, но и голову. Донести до этой кудрявой башки хоть что-то, возможным не представлялось, сын будто терял слух в такие моменты, и любые попытки вразумить встречали глухую стену, исписанную непотребствами.

Преграду мальчик строил охотно, собирая убежище по кирпичикам, на каждом из которых красивым незримым почерком вырисовывалось нечто непременно рифмующееся с хуем: приличия-хуеличия, школа-хуела, будущее-хуюдущее, отец… Впрочем, открыто хамить пиздюк позволял себе лишь в крайних случаях, огребая как в последний раз.

Временами Нику казалось, что если он запретит сыну учиться, тот из вредности сделает блестящую карьеру ученого. Справедливости ради, действовать от противного маг не пробовал никогда, возможно, зря.

Ни отбитая задница, ни разговоры, призванные наставить на тот единственный путь, который выбрал для парня отец, не помогали, а угрозы и вовсе воспринимались как вызов, срывая стоп-кран.

Размышляя о том, чего маленькое чудовище хочет добиться на само деле, он невольно задерживал взгляд на сыне, и это казалось взглядом в зеркало, заставляя вздрогнуть. Кэрроу видел в нем свои реакции, такие же наглые глаза, острый язык, который прятался за еле заметной улыбкой, обещающей, что квази пиздец еще впереди. Сказать, что это бесило – не сказать ничего. В попытках стряхнуть тягучий морок, мужчина предпочитал ретироваться в сторону иллюзий о том, что он таким не был, и пореже смотреть на ребенка.

Ник по неясным для себя причинам был уверен, что после Хогвартса всё обязательно изменится в лучшую сторону. Очень довольный собой, он организовал сыну стажировку в Министерстве, открывающую такие перспективы, которым позавидовал бы любой. Почти. Именно это почти, которое мужчина не учел из-за накатившей эйфории, и оказалось фатальным.

***

Кэрроу стоял посреди огромного кабинета, обставленного антикварной мебелью, которая по возрасту могла бы дать фору всем присутствующим, даже если они сложат воедино свои года. Всё в помещении кричало о том, что это очень серьезная организация, в которой очень серьезные люди принимают очень серьезные решения.

Портреты смотрели со стен сурово, немного надменно, даже шторы на окнах, больше походившие на театральный занавес, намекали на то, что они вообще-то приличные шторы, отделяющие мир обычных магов от мира избранных. Массивный стол, венчающий композицию, дополнял интерьер своей монументальностью, эксклюзивно поблескивая столешницей. В любой другой ситуации добротный дубовый сруб притянул бы к себе основные взгляды, но в данный момент оказался лишь вторым в списке.

Единственным, что смотрелось чужеродно в этом заповеднике нетронутого пафоса, была вишенка на торте в виде жопы наследника рода Кэрроу, который решил разбавить первый рабочий день интересными конкурсами с охуительными призами, понимая фразу "вхождение в должность" в лучших традициях себя. 

Блядский сын с легкостью маргинального стрекозла за каких-то пол дня сумел заруинить то, что готовилось месяц, побив тем самым свой собственный рекорд.

Вишня в коньяке нервно курила в стороне по сравнению с обсосанными губами полуголого иждивенца, решившего отблагодарить отца за любезно предоставленный социальный лифт поездкой на нем на дно. Хоть бы кабинет другой выбрал… Градус пиздюка настолько не вписывался в данное учреждение, угрожая спалить все к книзловым хуям, что буквально лишил девственности вековые устои.

Громче пропитанного древней магией интерьера о серьезности происходящего кричал только владелец кабинета, по совместительству являющийся еще и владельцем той шлюховидной красавицы, которую Амикус разложил на столе в весьма недвусмысленной позе, не оставляя шансов ни на оправдания, ни на сожаления.

- Никлаус, это.., - пожилой подслеповатый маг прищурился, рассматривая пацана, который даже штаны застегнуть не удосужился, - не ваш сын? – дед оказался единственным, кто откровенно наслаждался происходящим, пожирая сальным взглядом пышногрудую ведьму с пониженной социальной ответственностью и ни в чем себе не отказывая.

- Нет, впервые его вижу, - жаль, что ответить это он мог лишь мысленно, - надо будет спросить с него за шоу, - бизнесменом Кэрроу оставался в любой ситуации.

Томность атмосферы сильно портил совершенно негостеприимный хозяин помещения, изъясняясь преимущественно на коровьем.

- Экспеллиармус, - выбить палочку из трясущихся рук утратившего разум компаньона получилось на чистых рефлексах, когда Ник осознал, что через секунду полетят как минимум яйцережущие, как максимум непростительные.

Было ясно как белый день, что разговор, который должен был подвести сделку месяца к логическому завершению, не состоится. Да и судьба самой сделки летела в пропасть, споткнувшись о развеселый рабочий досуг видимо обретшего бессмертие Амикуса.

И без того дебильная ситуация выходила из-под контроля, усугубляясь увесистым животным, действующим на чистых инстинктах, а к тому, что его ребенка, пусть и охуевшего, разорвут на много маленьких опездолов на его же глазах, Ник готов не был.

Он посмотрел на зарвавшегося пиздюка взглядом «я тебя выебу», медленно выдохнул и максимально спокойный тоном обратился к туше возмездия.

- Рабиндранат, - палочка, которая ткнулась в горло чуть глубже, чем требуется, должна была добавить веса его аргументам, - нам всем надо успокоиться, - Кэрроу искренне надеялся на то, что его сыну хватит мозгов не заржать, потому что, да, это был тот самый придурок-Рабиндранат, о котором он ему рассказывал, и шансов на простое совпадение имен в данном случае не было.