Для нашей семьи Рождество всегда было не просто датой в календаре. Оно начиналось не с подарков и не с елки, а с запаха. Запаха корицы и мандаринов, который мама будто высекала из воздуха одним взмахом палочки еще за неделю до праздника. Он витал повсюду, пропитывая старые каменные стены, словно заклинание непреходящего уюта.
Я помню, как в детстве мы с отцом совершали главный ритуал – поход в нашу любимую рождественскую рощу за елкой. Мы не рубили ее как маглы, нет. Отец, дотронувшись палочкой до ствола самой пушистой и величественной ели, тихо говорил заклинание, и дерево, выкопанное заботливой магией, послушно парило в воздухе рядом с нами всю дорогу домой. Сюда простецам был закрыт доступ, начинающийся из нашего поместья. Дерево было нашим первым гостем, а не трофеем. Мы украшали его всей семьей: мама зажигала на ветвях теплые, живые огоньки – не такие, как холодное электрическое сияние магловских подсветок, а настоящее, трепещущее пламя, безопасное и одушевленное. Отец отвечал за гирлянды из вечнозеленого падуба и омелы, которые, если приглядеться, медленно переливались и шевелились. А мне доверяли коробку со старинными игрушками, я так сильно боялась их разбить, что каждый раз осколками колола детские пальцы, правда, став немного старше, смогла уже без происшествий вносить свою лепту в Рождественское чудо. Стеклянные фигурки магических существ, которые тихо пели, если до них дотронуться; Снегири из настоящих перьев, перепархивающие с ветки на ветку; и звезда на верхушке, которая не просто сияла, а проецировала на потолок гостиной карту звездного неба - стали моими любимыми.
Готовка была священнодействием. Мама пекла имбирное печенье в виде золотых снитчей, которое взлетало с противня и выстраивалось в идеальный ряд на блюде. Пудинг, в который каждый из нас, загадав желание, помешивал ложкой по часовой стрелке. А потом, в Сочельник, мы всей семьей готовили глинтвейн по старинному семейному рецепту. Отец подливал в медный таз эльфийского вина, мама добавляла специи – палочки корицы, которые закручивались в спирали сами собой, и звездочки аниса, мерцавшие мягким светом. А я бросала в кипящую жидкость засахаренные апельсиновые дольки. Напиток получался волшебным: он менял цвет от бордового к золотому в зависимости от настроения того, кто его пил.
Самым важным моментом был ужин. Мы надевали наши ужасные, нелепые, самые лучшие на свете семейные свитера – мама вязала их сама, и каждый год на них появлялась новая вышивка: летающие мётлы, золотые снитчи, совы, несущие в лапках письма. Мы садились за огромный дубовый стол, и отец поднимал тост за семью.
Подарки мы находили не только под елкой. Они могли материализоваться в кармане халата, вспыхнуть в воздухе над кроватью или тихо приземлиться на подоконник в виде сверкающего шара. Но главным подарком было ощущение. Ощущение абсолютной, нерушимой безопасности. В эти дни наш дом, окруженный магическими барьерами и вековыми камнями, становился не просто крепостью. Он становился колыбелью, где не было места страху, где даже самые мрачные предзнаменования отступали перед запахом корицы и смехом, звонким, как рождественский колокольчик. Теперь я понимаю, что все эти ритуалы, вся эта магия были не просто развлечением. Это был наш щит. Заклинание, которое мои родители сотворили из любви и традиций, чтобы оградить нас, детей, от суровости внешнего мира. И этот щит, это тепло, я теперь, как могу, стараюсь сохранить для Мейси, моей малышки, которой всего-то пять лет от роду. Чтобы и ее детство, даже в самые темные времена, было озарено этим светом.
***
Я зажгла последнюю свечу на венке из можжевельника и отошла на шаг, чтобы полюбоваться. Гостиная была готова. Пахло хвоей, имбирным печеньем и воском. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая снег в сиреневый цвет, а в камине уже весело потрескивали поленья. Я потянулась, чувствуя приятную усталость. Орден должен был прибыть с минуты на минуту.
И тут я услышала топот маленьких ног по каменным плитам холла.
— Марли! Ты дома! — раздался ликующий, но до чудного заспанный крик.
Прежде чем я успела обернуться, кто-то с силой обнял меня за ноги. Я посмотрела вниз и встретилась взглядом с парой сияющих светло-карих глаз, выглядывающих из-под пышной рыжей челки. Моя сестренка, Мейси.
— Привет, букашка, — я присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и мягко обняла ее. Она впилась в меня с такой силой, будто не видела целый год, а не всего пару недель. — Ты помогала маме украшать?
— Да! — она кивнула так энергично, что волосы разлетелись. — Я вешала серебряные звездочки на лестницу. А папа показывал, как они сами зажигаются, если подуть. Хочешь, покажу?
— Обязательно, — я пообещала, поправляя бант на ее бархатном платьице. Выбор наряда меня, признаться, порадовал в сугубо эгоистичных целях. Ведь если ее не стали переодевать, то и я смогу остаться в своей клетчатой юбке и черной водолазке, — самое то для самобичевания в праздничный вечер по-Марлински. — Но чуть позже. Сначала надо встретить гостей. Давай мы поправим твою прическу?
Мейси тут же просунула свою маленькую ручку в мою, не дав и опомниться. Раньше я была такой же: не ждала разрешения, а брала штурмом любую «крепость», но после нескольких лет службы в Аврорате, мой пыл самую малость поубавился. Спешка может стать в любой момент фатальной ошибкой, при чем не только для меня самой, но и для любого, кто стоит рядом или прячется позади. Передовые же — те и вовсе постоянно в зоне риска.
Мы вышли в холл. Я внимательно огляделась, проверяя, все ли готово к приходу гостей и машинально поправила магическим жестом гирлянду над камином, и та вспыхнула чуть ярче. Мейси, не выпуская моей руки, внимательно следила за каждым движением, затаив дыхание. В ней магия еще не проснулась, полагаю, наблюдая за мной она воображала, как станет взрослой и сама будет вот так же творить чудеса.
— Ты сейчас заклинание сказала? — спросила она шепотом, словно пыталась выведать некий секрет.
— Нет, букашка, — я улыбнулась. — Просто помахала палочкой. Иногда этого достаточно.
Из гостиной, откуда мы только что вышли, донеслись звуки музыки. Папа, как всегда, включил магловского певца, Фрэнка Синатру. Его голос, бархатный и уверенный, наполнял дом теплом и уютом, которые были куда сильнее любого заклинания. Я вспомнила, как сама вернулась сегодня домой всего несколько часов назад. Заснеженные холмы, знакомый поворот дороги, и вот он — наш дом, грубый гранитный исполин, ставший таким родным и безопасным. Мама встретила меня на пороге, пахнувшая мукой и корицей, с такими же лучиками вокруг глаз, как у Мейси.
«Добро пожаловать домой, родная», — сказала она, обнимая меня так крепко, что на секунду мне показалось, будто я снова маленькая.
— Марли, — дернула меня за руку Мейси. — А Доркас приедет? А Касси? А мистер Люпин?
— Надеюсь, что да, — ответила я, глядя на массивные дубовые двери. — Все, кто сможет. Но почему ты Римуса называешь мистером Люпином? Он ведь мой ровесник, как и Касси, и Доркас, и Сириус! Хэй, надеюсь, ты ничего не задумала? Он слишком взрослый для тебя.
На самом деле я шутила, но заметив румянец на пухлых щеках, слегка удивилась: видимо, серьезные парни, как Римус, в ее детском вкусе. Ребенок, что с нее взять? Внезапно в камине с мягким всплеском вспыхнуло изумрудное пламя. Я инстинктивно отодвинула Мейси за спину, но через секунду из огня вышла никто иная как Минерва Макгонагалл, отряхивая плащ от приставшей магической пыли и поправляя чудесную остроконечную шляпу.
— Профессор! Как же я вас рада видеть, куда больше, чем в мои школьные годы! — Женщина сдержанно улыбнулась, а я искренне рассмеялась, даже заботы прошлых дней отошли на задний план. Мейси так же нагло, как и старшая (пример для подражания) улыбалась волшебнице, но я ее немного одернула — ладно я, а ей еще учиться в Хогвартсе! — Проходите в гостиную. И, прошу, не оценивайте хотя бы сегодня длину моей юбки... Она максимально приличная.
— Доркас! — внезапно взвизгнула Мейси и, вырвав свою руку из моей, бросилась к гостье, едва не сбив ту с ног. Я поспешила на помощь Медоуз, принимая у девушки заснеженный чуть влажный плащ.
— Добро пожаловать домой, Доркас. — Не закатывай глаза! Марлин, не нужно, праздник же. - Мейси, не тащи ее так, испортишь наряд! Ох, Касси, и ты добралась. Там сильно холодно? Я по камину добиралась, не было возможности выйти пока.
Мейси снова ухватилась за руку Доркас, но на этот раз не забыла и про свою любимицу — Кассиопею. Ну да, сестра — это дело наживное, сегодня есть, завтра хоть пусть и не будет, зато девочек она запросто предпочла моему обществу. Какая я жалкая, тьфу ты!
— Пойдем, я покажу вам елку! Она огромная! И там есть шарик, который поет! — Я смотрела, как она тащит за собой подруг в гостиную, и почувствовала, как по щеке скатывается глупая слеза. Смахнула ее. Нужно было держаться. Вскоре прибыли и другие. Вереница гостей, которых я одаривала чуть вымученной улыбкой. Каждого встречала я, каждый получал свою порцию восторга от Мейси.
В гостиной стало шумно. Папа разливал глинтвейн, который менял цвет. Мама расставляла на столе закуски с помощью чар левитации, и тарелки с печеньем сами уплывали в руки гостям.
Я стояла у камина, стараясь не смотреть на веселую суету. На смех, на то, как Мейси пыталась научить Римуса танцевать. Это был островок мира. В руке сжимала бокал с глинтвейном, но не пила. В горле стоял ком. Все эти смехи и радостные возгласы казались мне такими оглушительными. Всего три дня прошло, как мне сообщили, что в отношениях нужно «взять паузу». Перед самым Рождеством. Как будто праздник можно ставить на паузу, как магнитофонную запись. Вдруг я почувствовала, как кто-то трогает меня за руку. Это была мама.
— Все в порядке, дорогая? — спросила она тихо. Я кивнула. В ее руках были два сложенных вязаных свитера. Толстых, уродливых и до боли знакомых. Оба были ярко-красными с вышитыми летающими мётлами и золотыми снитчами — один маленький, для Мейси, а второй, очевидно, был уже близок к своей жертве. — Милая, сегодня — только праздник. Обещай мне.
— Нет, мама, — я покачала головой, отводя взгляд и позорно отступая, силясь не податься в бегство. — Только не это. Я не… я не могу.
Ее взгляд был мягким, но непреклонным. Она протянула мне свитер.
— Надень, дочка. Хотя бы на сегодня. Ради Мейси, сейчас не время для грусти. Наша семья собралась вместе, и мы должны быть сильными друг для друга. Чтобы защитить то, что по-настоящему дорого, — тихо добавила она, кивая в сторону сестры, которая уже с восторгом показывала Доркас и Кассиопее поющую новогоднюю шар-пищалку.
Я сжала пальцы. Глинтвейн чуть не расплескался.
— Он должен был быть здесь. Мы договорились… смеяться над этими дурацкими свитерами. Ну как мне одной теперь выносить весь этот ужас твоего рукоделия? — Я жалобно поджала губы, но мой «щенячий» взгляд работал всегда только с папой. — Ладно.
Она смотрела на меня, и в ее шоколадных, как у меня, глазах я увидела не только материнскую боль, но и стальную решимость. Ту самую, что заставляла ее и отца годами укрывать в этом доме тех, кого преследовали Пожиратели. Я глубоко вздохнула, смахнула предательскую слезу с ресниц и взяла свитер. Он был мягким и теплым, пахнущим домом. Тем самым, который мы все пытались защитить.
Оставив позади шумную вечеринку, я поднялась наверх в мою детскую спальню. Здесь все хранило теплые воспоминания, в отличие от ужасно неуютного дома в Лондоне. Через несколько минут я спустилась обратно. Мои длинные рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь свободно спадали на плечи, смягчая острые черты лица. Уродливый красный свитер со сничами сидел на мне мешковато, но он был… уютным.
В это время папа сменил пластинку. Зазвучала «Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!» — быстрая, ритмичная. И ко мне сразу же подбежала Мейси в своем новом наряде. Ее рыжие волнистые волосы растрепались, а на маленьком красном свитере уже красовалось пятно от шоколада.
— Марли! Танцуй со мной! — она схватила меня за руки и начала тянуть в центр комнаты.
Я хотела отказаться. Сказать, что устала. Что не в настроении. Но увидела ее сияющие глаза.
— Ладно уж, букашка, — я сдалась и позволила ей втянуть себя в водоворот. Я не танцевала. Просто кружилась с ней, поднимала, а она визжала от восторга, обнимая меня за шею. Ее смех был заразительным. И я почувствовала, как по моим губам поползла улыбка. Сначала неуверенная, а потом — все шире. Я кружила свою сестренку, а она смеялась, и на мгновение я забыла о разбитом сердце.
Вдруг я заметила движение у входа. В дверях гостиной стояли Питер Петтигрю и Аластор Муди в своей обычной одежде, вот это неожиданность! Своего наставника я привыкла видеть совершенно иным... И во что одета я сейчас, Мерлин? От позора этого не отмыться вовек. Они смотрели на нас с Мейси, и на их усталых лицах тоже появились улыбки. Я помахала им рукой, а в глубине души мечтала провалиться сквозь землю. На щеках, вероятно, проступил румянец.
Я прижала Мейси к себе, все еще улыбаясь ей, и почувствовала, как тяжесть в груди понемногу отступает. Да, бросили, и что? Прямо сейчас, в этот миг, я была просто старшей сестрой, танцующей с младшей на Рождество. В нашем дурацком семейном свитере. И этого было достаточно для нее, а значит и для меня тоже.
***
Ужин был волшебным. Буквально. Жареная индейка сама собой нарезалась на блюде, подливка переливалась всеми цветами радуги, а брюссельская капуста, которую Мейси ненавидела, забавно подпрыгивала на ее тарелке, пытаясь спрятаться за картофельным пюре. Мы смеялись, рассказывали старые истории, избегая любых тем, связанных с войной.
Мейси, сидевшая рядом со мной, к этому моменту начала заметно клевать носом. Она съела три порции шоколадного пудинга и теперь с трудом держала глаза открытыми.
— Пора, букашка, — прошептала я ей на ухо.
— Нет, — она покачала головой, пытаясь выглядеть бодрой. — Я хочу дождаться подарков.
Но ее веки уже смыкались. Я аккуратно подняла ее на руки. Она обвила мою шею руками и тут же уткнулась носом мне в плечо.
— Я уношу ее наверх, — сообщила я всем шепотом.
Под одобрительные улыбки гостей я вышла из гостиной и понесла сестру по лестнице, украшенной теми самыми звездами, которые она вешала. В ее комнате пахло детством и мыльным порошком. Я уложила в кровать ребенка и накрыла одеялом.
— Марли? — сонно проговорила она.
— Я здесь, букашка.
— Ты останешься дома? Ненадолго хотя бы?
Я села на край кровати и взяла ее ручку в свою.
— Конечно. До самого утра.
Она улыбнулась, ее глаза уже закрылись. Я сидела и смотрела, как она засыпает, слушая ее ровное дыхание и доносящийся снизу смех. За окном падал снег. В доме пахло Рождеством. Война была где-то там, далеко. А здесь, прямо сейчас, царил мир. Хрупкий, как елочная игрушка, и бесконечно ценный.
Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.
— Спокойной ночи, букашка. С Рождеством.
И в этот момент, под тихий голос Фрэнка Синатры, доносящийся снизу, я почувствовала, что, возможно, мы сможем сохранить это чудо. Хотя бы для нее. Хотя бы на одну ночь.
. Кстати, я не знаю о твоей болезни, может, однажды мы о ней поговорим.
