[indent] — Мы опаздываем, - Фрэнк отмахнулся от им же самим выбранного на сегодня напарника фразой, которая сопровождала последнего всю его недолгую жизнь. Возмущенное материнское: «Мы опаздываем!», Блэк слышал в детстве всякий раз, когда Блэки многочисленным семейством отправлялись на очередное скучное торжество чистокровных. Выдергивающее из-за стола в Большом зале Хогвартса: «Мы опаздываем!», можно было словить от излишне торопливых друзей в школе, вечно просыпающих завтрак и спешащих на первую пару. И вот теперь - в стажерскую эру – безэмоциональное: «Мы опаздываем», раскрасило рождественское утро парня унылыми серыми красками. В ответ Бродяга лишь кивнул и двинулся вперед, не отыскав в себе сил на дальнейшие разглагольствования. Вчерашняя измотанность вернулась к гриффиндорцу внезапно, словно старая подруга в толпе, закрывшая знакомому глаза из-за спины с просьбой угадать «кто».

[indent] Лонгботтом был чересчур серьезен, будто бы не на патруль на праздничной ярмарке заступал, где, в принципе, вряд ли могло произойти что-то из ряда вон, а выполнял – по меньшей мере – секретную операцию по приказу самого Министра магии. Сириус не видел смысла в лишенных эмоций фразах наставника, воспринимая их серьезность не больше, чем угрозы от докси, при попытке вывести сих паразитов из дома по весне. А последствия жизнедеятельности докси хоть и были не шуточными, но не воспринимались магами всерьез: вредители могли облюбовать темные и теплые уголки любой квартиры, дачи или поместья, и каждую зиму – вне зависимости от обработки Доксицидом - возвращаться обратно, превращая жизнь в доме в сущий ад, наполненный шорохами, шепотом и тенями в темноте. А попытаешься избавиться – столкнешься с укусами и токсичным ядом. Тем не менее, мало кто из волшебников боялся вредителей. А Фрэнк, похоже, боялся выполняемой им работы, ну, или выговоров, что определенно расстраивало его стажера, до сего дня уверенного, что уж кто-кто, а его наставник, самый смелый человек в Британии.

[indent] Огибая Каркиттский рынок по правой стороне вслед за Фрэнком, Сириус глазел по сторонам, безмолвно дивясь тому насколько к Рождеству преобразилось все вокруг. Да и погода, к слову, была благоволящей: снег сыпал крупными хлопьями, исчезая, едва касаясь земли, дополняя праздничные гирлянды в виде еловых веток необходимым для зимнего торжества атрибутом, обычно украшающим Лондон уже после наступления Нового года. Зима в английской столице всегда была довольно мягкой, влажной порой, что заметно отличало дома лондонцев от европеских. Зачастую в жилищах британцев отсутствовало центральное отопление, зато имелись разномастные камины, используемые и магами, и маглами – в том числе – для обогрева помещений. Но в этом году все сложилось так, как надо, и даже магия была здесь не при чем.

[indent] Первая смена патрульных ожидала вторую неподалеку от паба «Прыгающий горшок», где Блэк бывал не более пары раз, и то, не по своей вине. Здесь подавали домашний алкоголь не самого лучшего качества, цены были дешевле, чем в «Дырявом котле» или «Белой виверне», но хозяин отличался навязчивостью, приставая с разговорами на жизненные темы, что не особенно Сириуса прельщало. Тем не менее, друзей парня общительность и любопытность кузнеца, владевшего «Прыгающим горшком», не особенно беспокоила. Собственно, они же сами и платили известной им информацией за кружку дешевого пива.

[indent] Не будь шатен предупрежден, что на ярмарке присутствуют патрульные из Министерства магии, и не являйся он одним из них – никогда бы не заметил представителей ДОМП в толпе. Аврорская форма позволяла носящим ее служителям закона слиться с окружением, а также качественно выполнять свою работу, не марая атмосферу праздника излишним официозом. Мужчины – высокий и коренастый, оба в черных мантиях - точь-в-точь таких, в какой был Фрэнк – казались Сириусу смутно знакомыми, по крайней мере, один из них. И это было странно, ведь гриффиндорец не мог похвастаться тем, что хоть мало-мальски познакомился с аврорским составом за четыре месяца своей стажировки. Остановившись слева от наставника, стажер протянул руку высокому мужчине, назвавшему его фамилию, а тот, ответив уверенным рукопожатием, слегка ухмыльнулся, переводя взгляд живых, светлых глаз на Лонгботтома. И едва он это сделал, Бродяга понял с кем имел честь по-свойски поздороваться, что не сделал ни Фрэнк, ни кто-либо еще.

[indent] — Старший аврор Лонгботтом, сэр, - в тот же момент наставник озвучил мысли Сириуса, заставив последнего слегка смутиться. Лонгботтом-младший вел себя чересчур сдержанно, учитывая родственника, стоявшего перед ним. Пытается выслужиться перед отцом? Или тут так принято? — Бэлтон, - вторая фамилия была Блэку совсем не знакома. Тем не менее, именно Бэлтон так же официально и строго, вероятно, по регламенту, отчитался старшему в смене Сириуса об обстановке. Нельзя сказать, что стажер прислушивался к отчету, пропуская мимо ушей сообщение о том, что все в порядке. Он так и думал. Парень был занят разглядыванием отца своего наставника, который не казался таким напряженным, какими были его сын и напарник. Даже передавая смену и раздавая поручения, Лонгботтом-старший не терял позитив, то и дело усмехаясь и пребывая, судя по всему, в отличном расположении духа, что нельзя было сказать об его отпрыске, с которым Блэку предстояло провести не один час.

[indent] Проводив спины старших товарищей Фрэнка совсем невеселым взглядом, Сириус вновь направился вслед за своим напарником, отставая от него на пол шага, не желая портить свой день еще больше. Так или иначе, а у Лонгботтома после передачи смены, похоже, появилось желание на «поболтать», присущее ему обычно. Блэк же не был настроен поддерживать перепады настроения наставника, поэтому ответил довольно односложно:

[indent] - Не имеет значения, - тон его голоса копировал тот, которым Фрэнк разговаривал со своим стажером с момента выхода из «Дырявого котла».

Жизнь любого человека строится таким образом, что все мы – невольные узники той эпохи, в которой рождены. И в войны, намеренно перетряхивающие мирный устой человеческого общества, дети вынуждены взрослеть быстрее – они этого не хотят, но так надо. Всему виной чувство постоянной опасности, засевшее в недрах груди, точно металлическая заноза. Будучи подростками, молодые волшебники защищены или холодными массивами школьных замков, или родительским крылом, но затем, шагнув вперед – за антиаппарационный барьер учебных заведений, из-за широкой отцовской спины, за пределы материнской заботы – они оказываются один на один с реальностью. И вот они уже взрослые, самостоятельные маги, несущие ответственностью не только за самих себя, но и за каждого, кто с ними рядом. И незнание правил тут не освобождает об ответственности. Однако, дракклов вопрос, который издревле беспокоит умы повзрослевших девчонок и мальчишек, в сумбуре магической войны приобретает иную формулировку и окрас. Из «кем я буду, когда вырасту?» - ни один провидец и даже сама Вселенная, кажется, не смогут выдать верный ответ, - он превращается в «я вырос, что делать дальше?»

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем ему быть, когда повзрослеет. И не потому, что родители с младенчества внедряли в его мозг мысли о жестком соблюдении традиций и родовых обязательствах – хотя, бесспорно, все это тоже сыграло свою роль, - но из собственного интереса, справедливости собственных мыслей, желания защитить беззащитных, и конечно же из-за историй, которыми делился с ним перед сном отец в редкие вечера, проводимые им дома.

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем будет, когда вырастит. И повзрослев, ни разу за все девять лет работы не пожалел о том выборе, который сделал. Конечно, годы службы в Аврорате не были простыми и начало их было не то, чтобы радужным. Сказочно-розовые очки, нацепленные шатеном на нос с раннего детства, слетели и раскололись на кучи осколков, засыпая собой асфальт под ногами. По шершавому асфальту и стенам рядом стоящих зданий в тот вечер обгоревшими пятнами были разбросаны «звезды» - это отпечатки огневых вспышек, выброшенные в воздух не ради красоты, но вопреки чьим-то жизням. На шершавом асфальте в тот вечер кое-где красовалась безликая кровь – крупицы запекшейся массы въелись в темную, мокрую серость камня, запорошенные пеплом обгоревшей одежды. На шершавом асфальте в тот вечер зеркалом растеклась лужа дождевой воды, и пустые глаза человека, ставшего отныне лишь оболочкой, чья щека прижималась к еще не остывшей земле, расфокусировано буравили собой пеструю роспись меняющихся в воде отражений. По шершавому асфальту в ту ночь, которая до сих пор возвращалась к Фрэнсису беспокойными снами, топталось с десяток пар энергичный ног, ликвидируя остаточные следы темной магии, насквозь пропитавшие собой это тихое место. И фрагменты «очков», упавших с носа юноши после пары оглушающих чар, таранивших собой не самый крепкий, но приемлемый «щит», уже давно превратились в стеклянную пыль, мешаясь с пеплом и кровью на холодном асфальте. Выжить – вот и все, что было действительно важным.

Быть может поэтому, спустя столько лет службы в департаменте охраны магического правопорядка и несколько десятков подобных сражений – столь же неизбежных в войне, как и человеческие жертвы, - чистокровный маг с такой легкостью произносил слово «смерть», ни на миг ни меняясь в интонации. Так обыденно, словно разговор шел о лакричных палочках или сливочном пиве. Перед его глазами в миг промчалась вся его короткая на тот момент жизнь и все, чего он тогда достиг и все, к чему с тех пор стремился, - обрело новый смысл. В детстве и юности Фрэнк считал, что знает, кто он есть и кем будет, достигнув границы взросления – так же считал и Сириус Блэк, мальчишка-стажёр, закончившись школу пару месяцев назад и сидящий теперь напротив, - но задачка эта куда сложнее, чем могла показаться сначала. И если аврора по его верной траектории направила отцовская рука, не позволяя отклоняться от курса, то теперь направляющим должен был стать сам Лонгботтом.

- Фрэнк, - автоматически поправил юного коллегу мужчина – тон голоса его даже не дрогнул, а по губам призраком скользнула снисходительная полуулыбка. Свое полное имя бывший гриффиндорец не то, чтобы не любил, но лаконичность короткой версии была ему приятна, как на слух, так и по произношению. Августу, конечно, такой расклад не сильно устраивал, так что в стенах материнского дома с некоторыми нюансами обращений Лонгботтом-младший уже давно свыкся, но на работе предпочитал очерчивать границы. – Вообще, в мои обязанности не входит отпугивание стажёров, особенно в условиях дефицита кадров, - понизив голос, отозвался шатен, слегка качнув головой и виновато поджимая губы. Он словно бы извинялся, но в светлых глазах его все еще читалась снисходительная улыбка, - но врать не буду: работа аврора травмоопасная. Людей убивают, и они умирают, это неизбежно. На каждого лучшего всегда может найтись кто-нибудь получше. Потому необходимо взвешивать все риски и не бросаться грудью на амбразуру. Цель аврора – жить и выручить из беды как можно больше людей, не способных оказать себе помощь самостоятельно. А какой толк от аврора, если он просто взял, - звонкий щелчок пальцев в тишине кафе одновременно с продолжением фразы, -   и умер, оставив несчастных без защиты? – волшебник видел, что ему удалось зацепить Блэка. Сириус задумался, начал задавать вопросы, которое его беспокоили – немного детские, слегка наивные, но правильные. Сомнений не было, вчерашний гриффиндорец в себе более чем уверен и этой уверенности хватило бы на десятерых таких же как он стажёров, с той лишь разницей, что они и в подметки мальчишке не годились. – Тебе повезло – я очень везучий парень, - принесли кофе и Фрэнк поспешил сделать живительный глоток, с удовольствием вдыхая в себя аромат божественного напитка. – И пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать как часто мне приходилось зализывать раны. Ведь никто не бессмертен, но обошлось. Однако ты верно подметил про «подготовку» — это очень важная штука, которой мы с тобой будем очень плотно заниматься, - последние три слова прозвучали чуть тверже, чем предыдущая часть монолога, - так было задумано. – И с точки зрения физической подготовки, и с точки зрения магической, и особенно с точки зрения теоретической, - Блэк, как думалось шатену, надеялся, что его обучение начнется с драк, соревнований, чар, вспышек фейерверков и прочего «веселья», которого в департаменте охраны магического правопорядка пруд пруди, лишь бы без дел не сидеть, не так ли? - но так уж вышло, что парень не в сказку попал, а в Штаб-квартиру Аврората.

Принесли десерты, тем не менее должного внимания к себе они не получили. Стоило Фрэнсису договорить, как изо рта Сириуса, точно из бутылки с ценнейшим эльфийским вином, вылетела волшебная пробка. И это было хорошо, даже очень – это была крохотная победа шатена на пути к успешному налаживанию контакта со стажёром. Юноша без стеснения высказался о своих достоинствах, смешивая их с сомнениями относительно недостатков, и дополнил это все уместными в данной ситуации вопросами.

- Самое важное, Сириус, что ты должен понять – ты пришел в Аврорат учиться, – это было существенно важно и на этом стоило сделать акцент. - И ты должен хотеть учиться, что не менее значимо. А чтобы хорошо учиться, нужно уметь принимать и понимать рутину, без которой в учебе не обойтись. Великими за два дня не становятся, - думают ты это знаешь, - навыки оттачиваются годами. – Лонгботтом взялся за вилку, отламывая от пирога небольшой кусочек, но подносить ко рту его не спешил, продолжая монолог. – Организация обучения в штаб-квартире Аврората построена не так, как в школе, поэтому и нагрузка будет совершенно другая. Ты молодец, что осознаешь свои сильные и слабые стороны, потому наша с тобой задача сделать так, чтобы слабое тоже стало сильным. Ведь, как я и сказал ранее, «идти в лоб» и кидаться «грудью на амбразуру» - плохой подход, имеющий нелицеприятные последствия в виде травм, несовместимых с жизнью. Подход, который мы с тобой – если ты будешь мне помогать – переработаем в лучшую сторону. Что думаешь? – осторожно положив в рот кусочек пирога, Фрэнк принялся тщательно и без спешки его пережевывать, ожидая ответа. А когда от вишневого пирога остались одни лишь крошки, посмотрел на наручные часы и добавил: - Скоро полдень, у нас много дел. И нам ещё сегодня надо успеть посмотреть, на что ты способен, - крохотные поощрения никогда не бывают лишними. - Готов?

[indent] — Ты просто шикарна!

[indent]  Щеки девушки вспыхнули от смущения, окрашиваясь в нежный румянец, который словно светился изнутри. Она и не сомневалась в своем таланте, но похвала, подобно свежему глотку воздуха в жаркий день, была очень приятной. Кассия осмотрела коридор на предмет непрошенных гостей, чтобы скрыть свою неловкость. Ее взгляд чуть прищурился, словно она старалась скрыть краснеющие щёки, и она осторожно оглянулась по сторонам: широкие тени, мертвая тишина и лишь редкий слабый свет ламп, который мягко рассеивался по стенам, создавая иллюзию уединения и спокойствия. Внутри она чувствовала прилив нервного возбуждения, но и желание удержать эту волну, чтобы не выдавать своих переживаний.

[indent]  — Никогда не видел, чтобы отработок удалось избежать так легко. Я все понять не мог в чем прикол быть старостой, а оно вот как!

[indent]  — Но не думай, что такое повторится, — сказала Моралес, когда они подходили к лестнице, ее голос был твердым, но с нотками мягкой заботы. — Сегодня я не могла позволить, чтобы ты подвергся наказанию: отчасти это моя вина, что ты оказался в коридоре в столь позднее время, — рейвенкловка не спешила принимать на себя всю ответственность, она прекрасно понимала, что Сириус действовал по собственной воле, и что не было никаких гарантий, что он сейчас бы мирно спал в своей постели, встретив ее в коридоре после ужина. - Я очень строгая староста, и слежу за тем, чтобы даже мои друзья следовали правилам. Поблажек от меня не жди, — тон девушки был серьезен, однако некоторые интонации подсказывали, что та шутит. Конечно же, она никогда не доложила бы на друзей преподавателям, не соверши те нарушения, которые подвергли бы кого-то опасности.

[indent]  Взбежав по винтовой лестнице вместе с гриффиндорцем, брюнетка всё ещё чувствовала эйфорию от недавнего удачного обмана Флитвика и от событий этого вечера. Ее сердце билось чуть быстрее, глаза искрились от возбуждения и легкого триумфа. В привычном жесте она потянулась к бронзовому молоточку в форме головы орла, ощущая холод металла под ладонью. Но вдруг её взгляд остановился на заинтересованном взгляде Блэка.

[indent]  Сириус внимательно следил за её движениями, в его глазах таилась неприкрытая искра любопытства. Она сразу поняла, что он знает о том, что их способы открытия двери гостиной факультета отличаются от стандартных. Внутренне она улыбнулась — сейчас он хотел попробовать, какого это, — получить шанс разгадать пароль своими силами. Волнение ощущалось в его позе, и будто бы напряженность в воздухе стала еще ощутимее.

[indent]  Вопрос всегда был разный — чаще на проверку логического мышления, но бывали и загадки на эрудицию. Иногда первокурсники долго стояли у двери, пока их не пропустит кто-нибудь из однокурсников и старшекурсников, но, становясь старше, они уже не могли позволить себе такой роскоши, и старались думать самостоятельно. Кассиопея не припоминала ситуаций, в которых ей бы пришлось дожидаться другого рейвенкловца, но она помнила, как утешала Али, что если с той это случится, ей не придется спать в коридоре.

[indent]  — Конечно, — улыбаясь, она опустила руку и указала ладонью на молоточек, а сама отошла на шаг назад, чтобы не мешать. Когда орел приоткрыл глаза, Кассия прочла удивление на лице однокурсника, словно он не ожидал, что привратник будет на него реагировать. Когда же тот озвучил загадку, Сириус, похоже, и вовсе растерялся, не зная ответ. Однако, ответ был не так уж и сложен, если вспомнить страницу из учебника по уходу за магическими существами.

[indent]  Но разум Кассии, который вот уже больше суток находился в раздрае и без здорового сна, почему-то подсказывал ей соловья, а вторая строчка уж тем более напоминала ей о банши.

[indent]  — Но это же не может быть банши, бессмыслица получается, — обращалась Моралес к бронзовому орлу. Впрочем тот не подтвердил и не опроверг ее догадки. Его дело — задать вопрос и пропустить студента с правильным ответом. В его функции не входило помогать студенту прийти к ответу, он должен был сделать это сам. — И соловей со смертью никак не связан... — задумчиво пробубнила она уже себе под нос.

[indent]  — А? — тут же погрузившись в раздумья, девушка совсем забыла о существовании друга. Тот предлагал ей переночевать в гостиной Гриффиндора, если она не знает ответа. Кассия подняла на него удивленный взгляд, а когда она осознала предложение, он нахмурился: — Не думаю, что это удачное предложение, Сириус, тем более в данный момент. Но спасибо за заботу, — она поспешила вставить последнюю фразу, чтобы отказ не показался грубым. Но на него были причины. Она опасалась того, с кем может столкнуться в гостиной, пока не готовая к этому.

[indent]  Перед взором Кассии предстали глаза Джеймса Поттера, те самые, что она так старательно пыталась забыть. Его глаза, которые были так близко, и эти его дурацкие очки. Она мысленно перенеслась в прошлое, примерно год назад или чуть больше. Они с Джеймсом стояли у портрета Полной дамы и озирались по сторонам, коридор был пуст. Тогда парень взял ее за руку, невольно заставляя отступить к стене и прижаться к ней спиной. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Кассия смотрела снизу вверх, чувствуя, как электризуется воздух между ними. Время вокруг будто замедлилось, а стуки сердца становились громче. Под действием какой-то неведомой силы притяжения, Кассия подалась вперед, навстречу гриффиндорцу, прикрывая глаза, и через мгновение он уже накрыл ее губы своими. Это был их первый поцелуй, это был их первый в жизни поцелуй. Он получился неумелым, но очень искренним, полным обещания, полным откровения. В этот момент им не нужны были слова, чтобы рассказать о чувствах, которые их переполняли.

[indent]  Но он получился недолгим. На плечо Джеймсу с глухим звуком удара приземлилась рука рука друга, и рука Поттера, сжимавшая руку девушки дрогнула, тот отстранился. И Кассия увидела Сириуса. Тот сначала пошутил о том, что Джеймс снова забыл пароль, а только потом увидел Кассию, изображая извиняющуюся гримасу и тактично отходя в сторону.

[indent]  Та Кассия, из воспоминания, смутившись, поспешила скрыться за поворотом, где, остановившись и вся краснея, проигрывала в памяти каждый момент поцелуя на своих губах. А во взгляде той Кассии, которой ещё предстояло дать ответ на загадку словно продублировался образ друга из воспоминания и того, что сейчас стоял перед ней, и, возможно, пытался  помочь ей подобраться к ответу, только она не услышала, погрузившись в воспоминания. Девушка заметила, что по ее щеке скатилась слеза, и поспешила ее смахнуть, мгновенно собираясь.

[indent]  — Так, мы имеем: терновник, дождь и смерть, — деловито произнесла она, подставляя согнутый указательный палец к губам и задумчиво морща лоб. В ее взгляде читалась глубокая сосредоточенность, а мягкое мерцание глаз отражало тонкую игру мыслей. Она остановилась на мгновение, словно вглядываясь в невидимый поток образов внутри своей памяти, и, переводя взгляд с Сириуса на дверь и в никуда, будто заглядывала в чертоги своего разума, ища там скрытый смысл или забытую тайну.

[indent]  — Прячется в терновнике... Поет... Точно птица, — продолжала она, чуть пригибая голову, будто прислушиваясь к невидимым звукам, к голосам из прошлого или подсказкам судьбы, передаваемым через ассоциации. Ее голос звучал тихо, напряженно, с оттенком уверенности и загадочности, а пальцы рассеянно касались поверхности магических символов, словно они могли помочь разгадать загадку.

[indent]  — Это Авгурей, — без тени сомнения, произносит девушка, обращаясь к молоточку на двери. Ее голос стал тверже, в нем слышалась приятная уверенность, словно она уже видит скрытый ключ, ожидающий быть найденным. Взгляд ее был наполнен спокойной решимостью, а дыхание ровным и душевным, как у стратегa перед решающим ходом.

[indent]  — Совершенно верно, юная леди, — отвечает тот, открывая дверь. Его голос прозвучал в ответ с легкой ноткой одобрения и уважения, — вы отлично справились.

[indent]  — А ты во мне сомневался, — с удовлетворенной улыбкой девушка посмотрела на Блэка и подошла ближе. — Еще раз спасибо. Спасибо за вечер, за то, что был рядом, и не оставил голодать, — она со всей искренностью и теплотой обняла юношу, обвив руками его шею и невольно заставляя наклониться чуть ниже. — Зови ещё на такие прогулки, было весело, — на ее губах была теплая улыбка, Кассия отстранилась и шагнула за порог. Застыв в дверях, она обернулась и произнесла на прощание: — Доброй ночи, Сириус. Я не могу  пригласить тебя к нам в гостиную, но надеюсь, что ты доберешься до своей постели без происшествий.

Слишком, слишком серьезная. Доркас как будто стремилась построить вокруг себя стены и сидеть в этом квадрате из кирпича. А вот Фабиан ненавидел такие вот метафорические стены. У него была душевная клаустрофобия или как там это называется? По-любому есть у этого какое-то заумное название, которое Пруэтт просто пока не знает (хотя, не шибко то он стремился узнать. Но, может быть, кто-нибудь когда-нибудь скажет. Надо у Гиде спросить). В общем, суть в том, что видя "стены", Фабиану нужно было их разбить. Руками, ногами, головой - какая разница? Главное пробить!

- Ммм, огневиски с пылью - мой любимый напиток! Добавляет нотку пикантности, так сказать, - довольно протянул он, чуть закатив глаза. Миледи решила пошутить! Это хороший знак! Шуточки значат, что стены не такие уж и крепкие. Как будто упал один кирпичик. И тут же на его место был положен другой, потому что от помощи Пруэтта Медоуз отказалась. Тот, впрочем, пожал плечами, не намереваясь настаивать и давить. Но вот легкой полуухмылки не сдержал, не удивившись, что в сумке оказалась куча книг. - Эх, знал бы, взял бы с собой вторую половину! А так у меня тут только мантия и шоколадная лягушка. Интересно, почему их не делают с орешками? Вот было б круто!

Вообще Фабиан не был ярым фанатом сладостей. Мог вот закинуться парочкой шоколадных лягушек, чтобы подзарядиться. К этим бобам всевкусовым вообще лишний раз не притрагивался - какой-то тупой риск, не приносящий слишком много радости, если вкус попался удачным. Он скорее мыслил как бизнесмен, какой бы успех имело разнообразие шоколадных лягушек! С орешками или, например, с рисовыми шариками!
Мысль эта заставила Фабиана даже замолчать. Но буквально на минутку, потому что как быстро загорелся, так же быстро и перегорел. Ну какой из него шоколадный мэн? Нет-нет-нет! Он главный по единорожкам, пусть и звучит это не сильно брутально.
Пруэтт следовал за Медоуз, постоянно бросая взгляды из стороны в сторону, периодически так же оглядываясь за спину. Пусть и казалось, что мужчина тот еще разгильдяй, а к заданиям он все-таки подходил очень ответственно. Тем временем у Доркас таки появился какой-никакой, а интерес к личным качествам волшебника, что тут же вызвало бурный смех.

- Ха-ха-ха! То есть, это...хм-хм-хм, - тут же "исправился" он, чувствуя себя словно школьник, шкодивший на уроках. Но его это совершенно не смущало, ведь в этом и была прелесть жизни - радоваться и смеяться в любом удобном случае. И говорить, естественно. - Дай-ка подумать. Да, думаю да. Ну, я не всегда говорю, иногда я пою. Спеть тебе? - и, дав пару секунд на раздумья, продолжил. - Я спою! В горах жил го-о-о-блин заводной, он бега-а-а-ал без трусов. Ой, нет. Это не та песня. Так, вот: эти глаза сияли! Словно бриллиа-а-а-анты! Я за них мильон галеонов готов был отд-а-а-а-ть.

Стоит отметить, что голов у Пруэтта был не так уж и плох. Сейчас он, само собой, пел довольно тихо, не то, что в душе у себя дома. Впрочем, внеплановый концерт пришлось завершить для более важного обсуждения. Что ж, нужно признать, Дамблдор был в чем-то прав. Во всяком случае в том, что в Доркас есть то, чего очень не достает Фабиану - внимания к деталям. В какой-то степени даже дотошности к деталям.

- А я знал Финча. Хороший был малый. С трубкой, правда, не расставался, - протянул Фаб, разглядывая дом, к которому они приближались. Да уж, мрачное местечко. Но опытный глаз Пруэтта видел, что когда-то это был очень хороший дом: толстые, кирпичные стены; плотные деревянные окна с широкой рамой, пускающие много дневного света и мало ветра; большая труба, значит, и камин в доме приличных размеров, способный распространить тепло по всему помещению. Жаль, когда такие хорошие здания...умирают. И атмосфера теперь здесь замогильная. Но Фабиан был уверен, что раньше здесь была красивая, пусть и не совсем ухоженная, лужайка, возможно, пара гномов керамических на крыльце. И уж точно не было такого холода.- А вот в доме этом не бывал. Что ж, Дамблдор сказал мне, что нужно будет забрать все возможные и невозможные артефакты, остаться незамеченными и доставить...Угадаешь куда? Ладно, не буду томить, временно в мой дом. И, если я правильно понял, часть из них я потом переправлю заграницу. Но если что, я этого не говорил.

Они проскользнули на территорию дома, собираясь с мыслями и силами. Фаб был храбрым, но не был идиотом, и экскурсии по заброшенным домам не входили в списки его хобби. Кто знает, что, а, точнее, кто, ждет их внутри. Ах, да, следовало как раз узнать, не ждет ли кто-то внутри. Доркас повернулась и посмотрела на Пруэтта, тот ободряюще ей улыбнулся. Ну, он надеялся, что выглядел ободряюще, а затем поднял волшебную палочку:
- Гоменум Ревелио.
Оба снова замерли, ожидая. Но ничего не произошло. Значит, в доме пусто. Ну, или же там есть кто-то, кто сделал мощную защиту на себя, и в таком случае этот человек ждет их.

- Я постараюсь, - серьезно ответил Пруэтт, обходя Медоуз и теперь уже он шел впереди. - Только, знаешь, Доркас, я по черным не ходок... Алохомора! - мужчина мгновенно направил палочку на главную входную дверь, она щелкнула, и он, толкнув ее, сделал шаг внутрь, оборчиваясь к девушке. - Все, теперь начинаю стараться без шуток.

Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с  укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.

Утро среды 15 мая 1957 года началось для меня, как обычно, рано. Проснувшись еще до того, как домовиха Эббл появилась в хозяйской спальне, а делала она это ровно в 5 утра, помогая мне с организацией быта и контролем времени, я довольно долго лежала, вглядываясь в темные очертания мебели вокруг, прислушиваясь к мерному дыханию супруга, вновь подмявшему меня под себя в ночи. Это была одна из его дурных привычек, к которой за почти 8 лет брака мне пришлось привыкнуть. Я до сих пор прекрасно помнила, как он сделал так впервые: тогда я боялась пошевелиться и не могла уснуть, каменным изваянием застыв в его объятиях. Сейчас мне было трудно уснуть без веса его тела на себе, биения громкого, как и сам Сайрус, сердца, а также его глубокого дыхания, действующего убаюкивающе подобно тихой мелодии из музыкальной шкатулки, оставшейся в моей спальне в отчем доме когда-то.

Я прекрасно знала, что мой муж не проснется, если я пошевелюсь, но каждый раз, как и в первый, я старалась дольше сохранить его покой. Почти каждое утро Сайрус уходил на службу. И если первое время, когда я переехала в поместье Лонгботтомов, я не находила себе места от беспокойства за него, сейчас я была в супруге уверена: он сильный и со всем справится, а моя забота – это дом и наш сын, которому сегодня, между прочим, исполнилось шесть лет. Дата рождения наследника рода Лонгботтом была для меня памятной и не зря: в этот день я стала матерью и закрепила свои права в новой для себя фамилии, подарив Сайрусу его продолжение. Я не опозорила мой прежний род и стала достойной представительницей нового. Моя мать мной бы гордилась, если бы была жива. Мы не были с ней особенно близки, но чем старше становился мой собственный ребенок, тем сильнее я ощущала ее отсутствие в своей жизни. Иногда мне не хватало ее совета, ведь она уже была на моем месте и многое могла бы подсказать.

Эббл служила мне с самого раннего детства, подчиняясь сперва моим родителям, а после достижения мной одиннадцати полных лет – мне лично. Домовиха была пунктуальна и строга. Пожалуй, это было единственное существо, которому я могла бы доверить даже свою жизнь. Я доверяла ей безусловно, в том числе и моего ребенка. Я знала, что она не подведет и была ей благодарна. Не все домовики были так хороши, как мой. Эббл появилась в спальне без громкого хлопка, которым обычно эльфы предупреждали о своем появлении. Она дотронулась до моей руки, убеждаясь, что я уже не сплю, и смотрела выжидающе, ожидая приказа.

- Наполни ванну, Эббл, и приготовь мою одежду, - тихо, почти беззвучно проговорила я, чувствуя, как Сайрус прижал меня к себе чуточку крепче. Домовиха исчезла так же, как и появилась – беззвучно, однако это не помешало Лонгботтому проснуться.

Обычно мне удавалось покинуть его объятия, не потревожив чужой сон, но сегодня, по всей видимости, у Сайруса на меня были иные планы. Об этом свидетельствовала сила, налившая мышцы его руки, а также смешок, раздавшийся из-за спины, после которого моей шеи коснулись мужские губы, а кожу оцарапала жесткая щетина. Он перевернул меня на спину, нависая сверху, и даже в темноте я видела каким желанием светятся его светлые глаза.

- Ты знаешь какой сегодня день, Ава? – Мягкий, глубокий баритон раздался над моим ухом, а сокращение собственного имени заставило кожу покрыться колючей дрожью. Сайрус позволял себе называть меня так только наедине, но у такого обращения была довольно долгая история. После нашей с супругом свадьбы в доме остался гостить его младший брат – Элджи, который всегда казался мне странным. Долгий вечер в гостиной тогда затянулся. Мужчины курили сигары и играли в волшебные шахматы, а также много шутили, в том числе и обо мне. Именно тогда Элджи пришла в голову гениальная идея: придумать сокращение моего имени, потому что Августа казалось ему слишком официальным обращением для семнадцатилетней меня. «Ава» оказалось лучшим, из предложенных вариантов. И с тех пор Сайрус частенько звал меня так, ровно до того момента, когда я не преподнесла ему Фрэнсиса, уложив крохотный сверток с нашим сыном в сильные мужские руки. С тех пор Ава упоминалась редко, но в такие моменты, как этот, он частенько прибегал к сокращению.

- Конечно, - отозвалась я, отворачивая голову и приподнимая ее вверх, позволяя мужчине все, что он захочет. Отдавать супружеский долг не входило в мои утренние планы, однако, если Сайрус того хотел – а он хотел – я никогда ему не отказывала. Не потому, что считала, что так и должно быть, а потому что в первый год жизни вместе он четко определил то, что я должна была лично ему в качестве супруги. Он предоставлял мне контроль над домом, счетами и им самим в полной мере, но в постели я должна была подчиняться: быть безотказной, слабой и ведомой. Привыкнуть к такому было сложно, но, если секс был залогом благополучия моего брака, я готова была платить такую цену. – Фрэнсису сегодня шесть.

- Именно, - Лонгботтом повернул мою голову, вынуждая смотреть на него, что обычно не требовалось, а после впился требовательным поцелуем в мои губы. – Как думаешь, он уже достаточно взрослый для младшего братишки?

- Ты хочешь второго ребенка? – Даже мысль о втором наследнике была для меня кошмаром. Вспоминая свою первую беременность и не проходящее вплоть до самих родов беспокойство, я с ужасом представляла себе перспективы повторения подобного опыта. Проклятие рода моего супруга не было шуткой: женщин в роду не наблюдалось и неспроста. Девочкам не суждено было родиться, а матери при такой беременности часто не выживали.

- Не просто хочу. Я его сделаю!

Сайрус брал меня грубо и быстро, без расшаркиваний и прелюдий, о которых кричали романы, повествующие о любви. Я такие уже давно не читала, считая их не достоверными и слишком наивными, но когда-то зачитывалась подобным чтивом взахлеб, разочаровавшись в интимной жизни впоследствии, ведь моя – описанному не соответствовала. Мой муж любил меня и мое тело, но никогда не был нежен и обходителен во всем, что касалось физической близости. Он, несомненно, нравился мне таким: властным, сильным и знающим, чего он хочет. Однако, порой, мне хотелось иного, более глубокого чувства, а не резких бесконтрольных фрикций и семени, излитого в мое лоно. Так или иначе, утро началось не по плану, а запланировано на сегодня было многое, потому, когда удовлетворенный Лонгботтом вновь уснул, уткнувшись в мое плечо, я аккуратно покинула его объятия, направившись приводить себя в порядок.

Моя утренняя рутина включала в себя ванну со смягчающими и ухаживающими за кожей зельями, добавленными в воду, укладку волос в высокую прическу, с которой мне помогала Эббл, а также подбор одежды для завтрака, которая подходила бы как для домашних дел, так и для встречи незваных гостей и прочих неожиданных визитов. Я была лицом этой семьи и должна была быть идеальна, насколько это было возможно. После завтрака следовало окончить уход за собой, нанести макияж, а после собрать мужа на работу (помочь ему одеться, проводить до камина, откуда можно было попасть в Атриум, проследить, чтобы он не забыл ни один из необходимых для работы артефактов), если тому следовало прибыть в Министерство к 9 утра, как, к примеру, сегодня. А уже после нужно было разбудить сына, вокруг которого строился весь мой мир. Фрэнсис был центральным звеном моей жизни. И сегодня этому звену исполнялось целых шесть лет.

Шестилетие было важным этапом взросления каждого волшебника, как я считала. Именно в этом возрасте зачастую проявляет себя магия. И именно после шести лет в семьях представителей магической аристократии, к одной из которых по праву рождения я принадлежала, следовало начинать обучение детей всему, что им необходимо узнать до школы. Своим первенцем я планировала заниматься сама, небезосновательно считая, что смогу справиться и с капризами Фрэнсиса, и с его развитием. И, все же, я чувствовала некоторый мандраж относительно слишком быстрого взросления моего мальчика. Я до сих пор помнила с каким трепетом впервые прижала его к своей груди. Он был совсем крошкой. А сейчас эта крошка выросла в шумного, бойкого мальчишку, которого порой с трудом удавалось держать в узде. Он становился слишком похожим на отца и сходство это, стоит признать, немного меня пугало.

После того как Сайрус собственнически прижал меня к себе, целуя перед уходом на работу, и исчез в зеленом пламени высокого камина в главной гостиной на первом этаже, мне пришлось тщательно поправлять многослойные юбки домашнего платья и вернуться к зеркалу в холле, успокаивая беспокойное сердце, бившееся в груди, взглядом в свои же голубые глаза в отражении. Ничто в моей внешности не выдавало ни бурного утра, ни случившегося только что казуса. Время близилось к 9 утра и Эббл, возникшая подле меня, поспешила поинтересоваться следует ли ей разбудить моего сына.

- Нет, Эббл. Я справлюсь, - ответила я, не глядя на нее. С учтивым поклоном домовиха растворилась в воздухе. Я прекрасно знала, чем она займется: подготовкой завтрака для моего первенца. По средам на завтрак мой ребенок получал порцию овсянки, украшенную орехами и фруктами, а также ложкой джема, но сегодня я распорядилась о подаче панкейков, которые обычно были по субботам и утро именно этого дня мой сын ждал как ни одно другое на неделе. Не заметить это было невозможно. Фрэнсис становился старше и начал отдавать предпочтение и в еде, и в досуге, даже в одежде. Он не был излишне капризен, но я как мать заметила эти перемены.

Поднявшись на второй этаж и пройдя по длинному коридору к спальне мальчика, я остановилась у двери, прислушиваясь к тому, что происходило внутри комнаты. Эббл частенько сообщала мне, что сын просыпается раньше 9 утра, советуясь со мной о том не следует ли поднимать его раньше. Возможно, так следовало поступить, но в таком случае мою утреннюю рутину пришлось бы смещать на еще более ранний час, а время, уделяемое мужу по утрам, сократить. Я не готова была жертвовать ни короткими часами сна, ни расположением Сайруса, потому 9 утра оставалось временем, когда моему сыну было позволено покинуть кровать.

Толкнув дверь и войдя в комнату, я действительно увидела, что Фрэнсис резко дернул на себя одеяло и замер, зажмурив глаза, притворяясь спящим. Я улыбнулась, присев на край его кровати, мягко проведя ладонью по его пухлой, детской щеке.

- Милый мой, пора вставать, - я приподняла одеяло и сложила его вдвое, после чего взяла руку сынишки в свои ладони, касаясь той губами, - солнце давно уже высоко и у нас с тобой сегодня много-много дел.

Мой мальчик распахнул большие – такие же как у меня – голубые глаза, а я улыбнулась шире, понимая, что он мое маленькое и одновременно такое большое счастье. При взгляде на Фрэнсиса меня всякий раз захлестывало чувство, которое сложно было назвать просто любовью. Это был трепет, смешанный с теплотой и светом, наполнявшими меня изнутри целиком и полностью. Я не могла представить себе ни одного дня без моего ребенка, не могла даже подумать, что было бы, если бы его вдруг не стало. Сайрус заявлял, что хочет второго наследника, а я не была уверена, что смогу полюбить второго сына так же сильно, как Фрэнсиса. Мой мальчик был для меня всем и в моем сердце, как бы прискорбно это не звучало, не было места для еще кого-то.

[indent] В гостиной Слизерина стоял ровный, уютный гул — такой бывает в помещениях, где люди достаточно долго живут бок о бок, чтобы перестать друг друга стесняться. В огромном камине трещал огонь, отбрасывая на темные стены пляшущие тени; шуршали страницы учебников, которые кто-то из младших лихорадочно перелистывал в попытке успеть доделать домашнее задание до отбоя; с дивана у окна доносился приглушенный смех — компания семикурсников травила байки о прошлогоднем матче, и по обрывкам фраз можно было понять, что речь шла о каком-то особо эффектном фиаско гриффиндорского загонщика. Амикус сидел в кресле у камина, развалившись в чуть ленивой позе, что была свойственна ему в минуты полного, ничем не омраченного довольства. Правая рука подростка покоилась на подлокотнике, а в пальцах левой крутилась волшебная палочка — грецкий орех, тринадцать дюймов, — описывая в воздухе медленные, гипнотические восьмерки. Напротив, на диване расположились Эйвери и Мальсибер: первый, по обыкновению, что-то втолковывал второму с жаром человека, абсолютно уверенного в собственной правоте, а второй лениво отмахивался и время от времени вставлял короткие, язвительные реплики, от которых Эйвери вспыхивал с каждой минутой все больше. Амикус слушал их вполуха - этого было достаточно, чтобы в нужный момент усмехнуться или выдать какую-нибудь колкость, дабы подбросить дров в вялотекущий костер дружеского спора, — но мысли его были заняты другим.

[indent] Алекто который вечер проводила в библиотеке. С чертовым Снейпом. Шел уже третий час к ряду, как она ушла. Мик не ревновал. Ревность, как понятие, была слишком простой, слишком плоской для того сложного, многомерного чувства, что парень испытывал, размышляя о том, сколько времени его сестра проводит с другими - чужими - людьми. Да и Снейп не походил на человека, способного вызвать интерес у такой девушки, как Алекто: тощий, бледный, с вечно сальными волосами и лицом, выражавшим все эмоции разом, то есть ровным счетом никаких. Но он крал ее время. Ее внимание. Ее присутствие. Все то, что по праву принадлежало Амикусу и было неотъемлемой его частью ровно с того самого дня, когда близнецы появились на свет с разницей в двенадцать минут. Пусть сам Амикус не особенно любил библиотеку — тишина этого места действовала ему на нервы, а запах старых книг вызывал ассоциации с кабинетом отца, — он предпочел бы, чтобы сестра была там не с Северусом, а с ним. Или, пусть с Северусом, но не так долго.

[indent] К тому же аконитовое зелье и его антидот — интересно, кому вообще пришло в голову тратить вечер среды на изучение противоядий? — казались Мику надуманным предлогом. У Алекто не было причин интересоваться ядами с таким заядлым упорством, и этот внезапный исследовательский бунт вызывал у ее брата смутное, неоформленное подозрение. Если спросить, Кэрроу не смог бы объяснить, что именно его беспокоит, но где-то под ребрами неустанно зудело чувство, редко его подводившее. Понимание, что что-то идет не так. Что сестра отдаляется — не физически, нет, физически они проводили вместе почти столько же времени, сколько и раньше, — а как-то иначе: мягче, незаметнее. Как будто между близнецами появилась невидимая мембрана, разделившая их пуще магии основателей и запертых дверей.

[indent] Каменный скрежет открывшегося прохода в гостиную выдернул парня из праздных размышлений. На пороге возник Снейп — один, без Алекто, — с кипой книг в одной руке и свитками в другой. Вид у однокурсника был самый что ни на есть обыденный: он пересек гостиную, привычно сутулясь, явно направляясь прямиком в спальню, не планируя задерживаться в общих слизеринских покоях. Амикус опустил ноги со столика на пол. Движение вышло плавным — никто из посторонних не заподозрил бы в нем ничего особенного, — но Эйвери, хорошо знавший Кэрроу, бросил на друга короткий взгляд и умолк. В гостиной повисла та особенная тишина, что всегда сопровождала Амикуса, когда его настроение совершало очередной кульбит.

[indent] — Эй, Снейп, — голос прозвучал негромко, дружелюбно, но Северус, успевший за пять лет совместной учебы выучить все оттенки интонаций Кэрроу-младшего, замер на месте. Медленно, точно змея, разбуженная неосторожным движением, он повернул голову и встретился взглядом с Амикусом. Последний смотрел на однокурсника в упор: без явной угрозы, но и без тени улыбки. — Где Лекто? Вы же должны были быть вместе.

[indent] — Уходя из библиотеки, Кэрроу планировала дописывать эссе, — больше Снейп ничего не сказал. Лишь кивнул — коротко, сухо, — и пошел дальше, растворившись в темноте коридора, как растворяется в сумерках тень, будто бы той и не существовало никогда.

[indent] Эссе. Амикус проводил Снейпа взглядом, позволив информации осесть в голове. Эссе им и правда задали: Алекто говорила о нем за завтраком, сетуя на Макгонагалл и тему, требующую особенно кропотливой работы с теоретической базой. Обычно сестра писала такие задания либо в библиотеке, либо в гостиной — там, где под рукой были нужные справочники, а за спиной — привычный, успокаивающий гул. Но Снейп вернулся один. Если бы сестра решила дописывать эссе сразу после библиотеки, она сидела бы сейчас в здесь, за своим любимым столом у дальней стены, и Амикус, обернувшись, увидел бы ее склоненную над пергаментом темную макушку. Но за столом никого не было. Лекто вообще не вернулась в гостиную, хотя обычно нигде не задерживалась.

[indent] Амикус сорвался с места раньше, чем успел принять осознанное решение. Кто-то окликнул его по имени — кажется, Мальсибер, — но он не ответил, вместо этого вылетев в коридор, где стылый воздух подземелья обжег лицо, отрезвляя и одновременно подстегивая идти быстрее. Ноги несли парня сами — вверх по винтовой лестнице, мимо вестибюля, в один из боковых проходов, где факелы горели тусклее из-за вечных сквозняков, - туда, где билось второе сердце, которое Кэрроу считал своим. Парню не нужно было знать, куда идти и где искать сестру в огромном, многоярусном лабиринте, что за пять лет так и не стал ему домом. Нутро пульсировало уверенностью: туда, в коридор. Он доверял этому чувству больше, чем рассудку, упрямо твердившему, что сестра, возможно, просто заболталась с кем-то.

[indent] Коридор вывел Кэрроу к круглой площадке — небольшому пересечению двух галерей, где стены расступились, предоставляя место нескольким пыльным гобеленам и высокому стрельчатому окну, за которым кружил редкий, февральский снег. Это была территория Рейвенкло: Амикус бывал здесь редко, но знал, что через этот перекресток головастики ходят от своей башни к Большому залу и обратно. Слизеринец уже хотел было развернуться, убежденный в том, что ошибся, как вдруг услышал знакомый смех. Ее смех. Открытый, звонкий, с какими-то новыми нотами, которых Амикус никогда раньше не слышал, резанувшими по нервам, как осколки стекла. Кэрроу замедлился, скрадывая звук собственных шагов, как делал когда-то в детстве, подкрадываясь к сестре в саду, чтобы выпрыгнуть из-за кустов и услышать притворно-испуганный визг. Только сейчас он не играл. Сейчас он вслушивался в чужой приватный разговор, искренне не понимая, что происходит и что за Ноа пытается помочь Кэрроу что-то донести.

[indent] А потом он увидел. И замер, не веря своим глазам. Это не могла быть Лекто. Неверие, вызывающее шок, разбилось о факты, с которыми сложно было спорить. Алекто стояла вполоборота к брату, прижимая к груди стопку библиотечных книг. Ее касалось нечто в рейвенкловской квиддичной форме, что, по всей видимости, и именовалось Ноа. Не просто касалось: собственнически оглаживало бедро сестры, а та, похоже, вовсе не была против. Более того, подалась вперед, привстав на цыпочки, и что-то зашептала на ухо этому болвану. Что именно — Амикус не слышал, впрочем, ему и не нужно было. Хватило выражения ее лица — расслабленного, счастливого, — чтобы внутри, под ребрами, разлилась чистейшей воды ярость, навещавшая парня в минуты, когда кто-то покушался на то, что могло принадлежать только ему.

[indent] В скрытности более не было смысла. Алекто, заметив брата первой, переменилась в лице мгновенно — улыбка сползла, уступив место ядреной смеси досады, тревоги и вины. Рейвенкловский болван, проследив за своей пассией, обернулся и в его взгляде мелькнуло узнавание. Он знал, кто перед ним. Знал, что Амикус Кэрроу — не просто слизеринец из уважаемой семьи, входящей в список священных двадцати восьми, а человек, которого редко рисковали проверять на прочность даже гриффиндорцы. Но Ноа не отступил, продолжая довольно скалиться. Такой поступок мог быть достойным уважения, если бы не был таким глупым.

[indent] Кэрроу подошел к ухажеру сестры вплотную — так, что между ними осталось не больше фута, — и, не глядя на Лекто, когда она шагнула к нему, одним привычным жестом отодвинул ее в сторону. Не грубо — он никогда не был с близняшкой груб, — но так, чтобы она поняла: этот разговор ее не касается и лезть не нужно. Она что-то сказала — кажется, его имя, — но он не ответил. Все его внимание было сосредоточено на парне в синей с серебром форме, что имел наглость смотреть на него, не тушуясь.

[indent] - Эй, полегче, - выдал ценный экземпляр чужой факультетской сборной, напрасно переживая за Алекто.

[indent] — Ты же у нас вроде умный, — произнес Амикус с обманчиво добродушной интонацией. — Судя по форме, так точно. Не думаешь, что сейчас самое время унести ноги?

[indent] Ноа — это имя отпечаталось на подкорке, — не двинулся с места. Выражение его лица, раскрасневшегося после тренировки и флирта, медленно менялось, сбрасывая расслабленность, как змея сбрасывает старую кожу. Он перевел взгляд с Алекто на Амикуса и обратно, по всей видимости, что-то просчитывая. Так на памяти Мика смотрели люди, привыкшие оценивать риски и принимать решения за долю секунды: на поле, в воздухе, когда бладжер летит в голову, а уворачиваться поздно. Но здесь не было поля. И бладжеров не было. Был только Амикус, его сестра и тишина, в которой отчетливо прозвучало следующее:

[indent] — А то что?

[indent] Вопрос повис в воздухе всего на долю секунды, которая потребовалась Амикусу, чтобы замахнуться. Боковым зрением он заметил, как Алекто дернулась вперед: слишком медленно, она никогда не успевала его остановить. С ее губ что-то сорвалось: то ли его имя, то ли «не надо», но было уже поздно. Кулак Амикуса врезался в переносицу рейвенкловца с той точностью и скоростью, которые не могла обеспечить магия. Раздался громкий отчетливый хруст — так ломается лед под ногами, так трескается перетянутая тетива, — и Ноа, не удержавшись на месте, отлетел назад, врезавшись спиной в каменную стену. Кровь брызнула на его форменную мантию, на пол, и в тусклом свете факелов казалась почти черной. Где-то на границе слышимости кто-то ахнул и под ноги рассыпались драгоценные экземпляры из библиотеки, за которые мадам Пинс могла бы убить, но Амикус не обратил на это внимания.

[indent] Он не дал противнику и секунды. Шагнул вперед без тени сомнений и, прежде чем Ноа успел отлепиться от стены или поднять руки для защиты, врезал тому кулаком в живот. Удар вышел тяжелым, под дых, туда, где диафрагма тут же сжалась в спазме, а легкие следом отказались принимать очередной вдох. Ноа сложился пополам, захрипел, хватая ртом воздух, а Амикус схватил его за волосы — жест выверенный, унизительный, — приложив лицом о собственное колено. Что-то приятно хрустнуло снова. Ноа рухнул на бок на каменные плиты, закрывая голову предплечьями.

[indent] — Я же предлагал тебе уйти по-хорошему, — спокойно произнес Амикус, стоя над парнем. Носком ботинка он перевернул рейвенкловца на спину — толкнул не сильно, просто чтобы видеть того получше, — и слегка склонил голову к плечу, разглядывая результат своей работы с тем выражением, с каким смотрел на разбитую чашку или сломанную игрушку. С досадой, не более того. Ноа кашлял кровью и пытался подняться, опираясь на локоть, а в его глазах — теперь уже заплывающих, но все еще ясных — не было ни мольбы, ни страха. Только злость и упрямство человека, который не привык проигрывать, но проиграл.

[indent] Амикус присел на корточки, заставив рейвенкловца отшатнуться, и добавил тихо, едва ли не интимно, как будто делился секретом, не предназначенным для посторонних ушей:

[indent] — Еще раз ты тронешь мою сестру — и больше нечем будет держаться за метлу. Поверь мне, я об этом позабочусь.

[indent] В коридоре воцарилась тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная запахом крови и зимнего ветра, гуляющего средь голых каменных стен. Где-то за спиной тяжело и часто дышала Алекто. Убедившись, что Ноа спорить не собирается, Мик вытер костяшки пальцев о полу чужой яркой мантии, и только после этого поднялся. Повернувшись к сестре, он смерил ту долгим взглядом, прежде чем осмотрелся вокруг. Книги разлетелись повсюду, далеко ускользнув по каменной глади, и Амикусу пришлось потратить около минуты, чтобы собрать их в стопку, возвращать которую сестре он не собирался. Этого времени хватило, чтобы рейвенкловец успел подняться и скрыться с глаз долой.

[indent] - Вперед, - закончив с книгами, Кэрроу сказал Алекто всего одно слово, махнув головой в сторону коридора, ведущего в вестибюль, искренне надеясь, что у сестры хватит благоразумия его не злить.