[indent] Не верно.

[indent] Сириус понял это еще до того, как его наставник отложил вилку в сторону и отправил вниз по пищеводу кусок еды, который жевал, чтобы без помех подытожить все, что успел выдать стажер. Казалось, по лицу Лонгботтома пробежала легкая тень, а черты стали жестче, тем самым подписывая знаниям Блэка не требующий оглашения приговор, считывающийся так же легко, как передовица «Ежедневного пророка».

[indent] Преподаватели у стажеров первого года обучения за 4 месяца, конечно, успели озвучить каждый из множества регламентов Министерства и, в частности, Департамента охраны магического правопорядка, но должный для запоминания упор на этом не делали, учитывая продолжительность обучения стажеров и необходимость подобных знаний на начальных порах. Так или иначе, Сириус не ожидал, что его провал расстроит Фрэнка настолько сильно, что тот попросту изменится в лице. Учитывая обстановку и обстоятельства, реакция наставника казалась чрезмерной. По крайней мере, на первый взгляд.

[indent] Блэк озвучил то, что сумел вспомнить, и то, что казалось важным, когда он задумывался о работе в условиях чрезвычайной ситуации на массовом мероприятии. В голову не приходило что-либо еще, так как до сегодняшнего дня с настоящим аврором он себя не ассоциировал, оттого запомнить строгий регламент, бывавший у Сириуса на слуху дай Мерлин пару раз, но который, наверняка, отскакивал от зубов у всех младших работников аврората, представлялось занятием из разряда невозможных.

[indent] Тем не менее, когда аврор заговорил, тон его речи не выражал особого разочарования несмотря на подтвержденную неполноту озвученного регламента. Сириус как никогда был рад поступившему вопросу, здорово отвлекающему парня от внутреннего анализа и оценки ситуации, а также выражения лица собеседника, в данный момент пришедшего в относительную, стабильную норму. Показалось, что ли?

[indent] - Потому что против толпы никто не выстоит, как бы хорош ни был, - Блэк задумчиво отвел взгляд в сторону, сосредоточившись на причудливой шляпе одного из гостей «Дырявого котла», сидевшего за столиком в углу паба. Размышляя вслух над ответом на поставленный наставником вопрос, парень не был уверен, что регламент ДОМП содержал хоть слово о толпе. Зато Бродяга точно помнил, что мать наставляла его подобным образом в детстве, когда он то и дело сбегал гулять в магловский или магический Лондон. Женщина, хоть и была представителем чистокровной магической аристократии, хоть и жила в доме, который в середине 40-х годов ее муж снабдил всеми возможными средствами защиты, а все же пережила, как и все лондонцы ее возраста, магловскую мировую войну, названную второй, видела и слышала ужасы бомбежек, и попросту не могла не быть осторожна. Осторожность эту Вальбурга старалась – как могла - привить сыновьям. Сириус далеко не всегда (почти никогда не) следовал наставлениям матери, однако конкретно эти предупреждения об опасности почему-то запомнились лучше других. Он с легкостью мог визуализировать картину из детства, где мать опускалась в кресло и подзывала его к себе, беря в холодные ладони его руку, и заботливо, но твердо напоминала о мерах предосторожности, отпуская первенца в одиночку прогуляться, к примеру, по Косому переулку. «Если что-то случится, возникнет давка или попадешь в большое скопление людей, не пытайся пробиться сквозь толпу и не стой на месте, а двигайся с людьми, по возможности, пытаясь оказаться с краю столпотворения и выбраться из него», - было одним из многих наставлений матери, которые Блэк вынужден был помнить по сей день. – Все просто: если будете следовать в обратном направлении, то вас могут толкнуть или вы упадете, а подняться не сможете, потому что толпа не стоит на месте. Высок риск оказаться задавленным, вот и все, - он слегка пожал плечами, вновь посмотрев Фрэнку в глаза. Лонгботтом продолжал жевать, а по его лицу на сей раз невозможно было определить хоть какое-либо мнение.

[indent] Сириус сделал вывод, что наставник, вероятно, не услышал его ответ, так как никаких комментариев не последовало. Винить Фрэнка было не в чем: люди галдели громче стада гиппогрифов и, казалось, чем ближе стрелка часов была к 11 часам дня, тем громче жужжала толпа вокруг. Лонгботтом как ни в чем не бывало продолжил комментировать ответ по регламенту своего стажера, последний же всячески старался услышать абсолютно все, но как бы ни пытался, а часть фраз точно потерялась в гуле окружения. Блэк мог бы попросить наставника повторить все, что тот сказал, но времени на это, по всей видимости не было, так как бармен Том поставил на стойку два пакета с заказанными ранее сэндвичами, а Лонгботтом, расплатившись, направился к выходу из паба. Ухватив бумажные пакеты, Бродяга поспешил за Фрэнком, недоумевая о каких блинчиках вообще идет речь и не придавая разговору особого значения.

[indent] Задний дворик «Дырявого котла» был одним из непримечательных, но самых волшебных мест Лондона. Сириус всегда – с самого раннего осознанного детства - любил открывать проход, скрытый в кажущейся совершенно обычной кирпичной кладке, однако сегодня делать это он не спешил, стараясь не торопить события, что оказалось правильным решением, ведь его наставник решил, во-первых, открыть стену сам, а, во-вторых, провести инструктаж. И сделал последнее столь официально, что согревающие чары, накинутые аврором на себя и своего ученика, не спасли последнего от пробежавшего напряжения холодом по позвоночнику. Жесткий тон, чересчур уверенный взгляд, выверенная стойка – делали Фрэнсиса Лонгботтома совсем не похожим на самого же себя в офисной обстановке. Мужчина словно по щелчку пальцев растерял и шутливость, и общительность, и легкость, которые были ему очень свойственны. «Если это рождественское чудо, то я пас», - Блэк криво усмехнулся, следуя за мужчиной под арочный свод и оказываясь в Косом переулке: ярком, нарядном и снежном в преддверии зимнего торжества.

[indent] Хозяева лавок поправляли свои витрины, наводя финальные штрихи и лоск перед официальным открытием магических улиц для посещения. Рождественская ярмарка обещала быть грандиозной – листовки не врали - и Сириус был рад принять в организации мероприятия подобного масштаба непосредственное участие. Он будто бы заглянул наизнанку всех подобных торжеств, на которых ему лично доводилось присутствовать, и чувство это было сродни настоящему волшебству, каким его описывают в сказках или пишут на произведениях художественного искусства.

[indent] - Никогда не видел Косой таким безлюдным, - с восторгом поделился впечатлениями парень, на что получил очередное безэмоциональное указание:

[indent] – Иди за мной.

[indent] - День обещает быть долгим, - тихо пробормотал себе под нос Блэк, чуть слышно озвучивая собственные мысли, но, тем не менее, выполняя указ наставника, широким шагом направившегося в сторону прохода к Каркиттскому рынку.

[indent] Лонгботтом и его стажер не успели оказаться на главной площади, когда, казалось из ниоткуда, заиграла нежная праздничная мелодия, одинаково громко звучащая даже в самых дальних углах торгового квартала. Сириус едва не врезался во внезапно остановившегося Фрэнка, озираясь по сторонам, когда отовсюду – из прохода от «Дырявого котла» и из заведений, подключенных к Сети летучего пороха – хлынул поток волшебников и волшебниц – от мала до велика – все как один в отличном расположении духа. Улицы заполнились гамом и смехом, дети уже успели утащить родителей к самым ярким витринам, а протолкнуться куда-либо стало делом весьма затруднительным.

[indent] Потеснившись ближе к стене вслед за аврором, Бродяга высоко поднял палочку над головой, повторяя за своим наставником и двинулся следом, мечтая о том, чтобы столь напряженно начавшийся патруль окончился как можно быстрее. Парень прекрасно осознавал, что работа аврора – серьезное занятие, но портить настроение в команде, как это беспричинно делал Фрэнк, считал нецелесообразным.

[indent] - Сэр, можно вопрос? Я что-то сделал не так? – Он мягко остановил Фрэнсиса, дотронувшись до локтя мужчины, задав вопрос, который казался уместным.

[indent] Сказать, что Сириус устал – значит, ничего не сказать. Его легкие жаром разрывал вдыхаемый воздух, а по лбу текла уже не первая капля пота, теряясь под подбородком, когда его мучения, казалось, закончились, но как бы ни так. Наставник развернулся и махнул рукой немногочисленным зевакам, собравшимся вокруг, видимо, отдавая какой-то приказ. Блэк этого не услышал из-за гулкого стука собственного сердца, шумной пульсацией, словно набатом, стучащего по барабанным перепонкам.

[indent] Пальцы парня сжимали теплое древко собственной палочки, наперевес с которой он чувствовал себя сейчас до неприличия глупо. Бродяга никогда не думал, что может быть настолько слабым и уязвимым, каким был на протяжении десятка последних минут. Ни наследников чистокровных родов, ни учеников самой известной школы чародейства и волшебства не готовили к тому, что однажды они останутся без своей – такой на первый взгляд полезной – палочки, на которую все маги готовы чуть ли не молиться, не выпуская ее из пальцев. А палочка в чужих руках, потерять которую не так уж и сложно, не стоит, как оказалось, и грамма дерьма пикси, если дело касается самозащиты.

[indent] Сириус был зол и расстроен. Разочарован собой. Он был уверен, что сможет показать себя с наилучшей стороны, что уж кто-кто, а он-то ко всему готов. О чем с уверенностью и заявлял с утра, позволив себе проспать вступительную лекцию, которую стоило бы, наверное, как минимум, послушать. Разочарование в мальчишеской груди с каждым прерывистым вдохом росло и ширилось, грозя перерасти в детскую обиду, когда осталось бы только плюнуть на все, топнуть ногой и вовсе отказаться делать что-либо. Детская реакция, часто наблюдаемая Сириусом в детстве у своего младшего брата, но такая неприменимая Бродягой к самому себе, что вызывала в нем некий внутренний спор – диссонанс.

[indent] - Так точно, сэр, мистер Лонгботтом! – Громкие голоса старших товарищей по несчастью, разнесшиеся по полигону, немного отрезвляли, заставляя Блэка собраться и обратить внимание на тех, кто смотрел на него так, как когда-то давно мать – с жалостью. Жалеть себя гриффиндорец, как и любой подросток, прекрасно умел и порой поддавался подобным порывам где-то наедине с самим собой, но вот позволять это делать другим, более того, совершенно незнакомым людям, шатен был не способен и становиться способным не собирался.

[indent] Злиться не на себя, а на этих «олухов» оказалось для Сириуса неожиданно приятно. Злость вытеснила и разочарование, и обиду, и любые другие порывы, которые можно было бы отнести к недостойным проявлениям детскости. Палочка в руках Блэка заискрилась сама по себе, будто подстегивая своего владельца показать этим идиотам на деле все, что он думает об их жалости. Искры шатен не заметил, зато его оппоненты напряглись, по всей видимости, не особенно понимая, что следует от новичка ожидать.

[indent] Злость, помимо всего прочего, будто бы заставила время на полигоне и пульс одного новоиспеченного стажера замедлиться. Он вовсе не успокоился, нет, но смог сосредоточиться на задании, которое прозвучало громко и четко, несмотря на все такое же тяжелое дыхание, норовящее разорвать легкие и убежать далеко-далеко, и стук мощного сердца, разгоняющего щедро сдобренную адреналином чистую кровь по венам. Судя по тому, что говорил Лонгботтом, сейчас Сириус должен был оказаться, так сказать, в своей тарелке и на своей территории. Он должен был атаковать, но не без разбора, хотя хотелось сделать все наоборот, а его оппоненты должны были практиковать защиту.

[indent] — Начинает Блэк, — Фрэнк коротко кивнул, обращаясь к подопечному, при этом уже тише добавив, — по готовности.

[indent] «По готовности» прозвучало как-то снисходительно, как-то раздражающе мерзко, причем настолько, что выполнять приказ и показывать «олухам» их место резко расхотелось. Сириус не страдал параноидальными мыслями, однако, по всей видимости, он нескоро забудет о том, каким разочарованием был для своего наставника в первый день обучения. Ну, или каким разочарованием он был для себя любимого – такого уверенного в себе поначалу.

[indent] Тренировка защиты у стажеров аврората второго курса в итоге прошла успешно, но для атакующего первогодки – выматывающе и скучно. Последнему пришлось наступить себе на горло, задавив гордыню и злость, и выполнить приказ Фрэнка, внимательно наблюдающего за каждым его движением. Последовательно атакуя то одного противника, то другого, задействуя в тренировке большое количество заклинаний из арсенала хоть и способного, но школьника, парень постепенно становился все более подвижным, используя все больше пространства для уворотов от своих же собственных чар. Он показывал мобильность и достойное умение пользоваться палочкой, но внутренне все больше становился собой недоволен. А после окончания «экзекуции» на полигоне и вовсе стал совсем тихим.

[indent] Старший аврор отпустил ребят с защиты отдыхать, а Сириус вернулся к своему наставнику, чувствуя, что и сам не отказался бы отдохнуть или принять душ. Возвращать одежде прежний вид он не стал, так как в брюках такому разгоряченному телу было бы слишком некомфортно, а рубашка и вовсе прилипла бы к спине.

[indent] - Будут еще указания, сэр?

Bellatrix (nee Black) Lestrange
29-30 ^y.o. • Чистокровна • ПС • Род деятельности - на выбор

Katie McGrath

Обо всем понемногу

С самого детства она была не просто кузиной. Она была эталоном, к которому меня принуждали равняться. И одновременно — самым ярким доказательством того, что я всегда буду не таким, как нужно. Она была пламенем — языком адского огня, пожирающим все на своем пути. Я же был лишь тихим, ровным горением свечи в фамильной гостиной. Ее одержимость Темным Лордом была не службой, а фанатичным поклонением, сродни религии. Я видел это в ее глазах каждый раз, когда произносилось Его имя — безумие, замешанное на обожании. Для меня же это был долг. Холодный, тяжелый и неизбежный, как моя фамилия.

Она никогда не упускала случая указать на мою неполноценность. Ее похвала всегда звучала как укор. «Регулус такой старательный» — это означало «медлительный». «Регулус так чтит традиции» — это означало «боится выйти за их пределы». Она презирала Сириуса за его бунт, но в ее презрении сквозило какое-то извращенное уважение к силе его воли. Ко мне же она относилась как к удобной, предсказуемой вещи. Послушной пешке на великой шахматной доске Лорда.

Когда я получил Темную Метку, она улыбнулась мне той же улыбкой, что и на моем десятилетии, когда я наконец-то смог продержаться достойно на приеме без помощи отца. «Наконец-то ты стал мужчиной, кузен». Но в ее глазах не было гордости. Было лишь удовлетворение садовника, посадившего очередной сорняк в нужном месте.

И именно ее слепая вера помогла мне прозреть. Я видел, с каким сладострастием она говорила об истреблении, о пытках, о чистоте крови. И в один ужасный момент я понял: это не сила. Это болезнь. Ее фанатизм был тем самым зеркалом, в котором я увидел свое будущее — или свое полное отсутствие в нем. Будущее, в котором не будет места ни для сомнений, ни для мыслей о звездах, которые мне когда-то показывала одна девушка.

Ее преданность стала для меня самым убедительным доказательством того, что дело, которому я служил, было безумным и порочным. Она, мой живой эталон, оказалась монстром. И если стремиться быть похожим на нее — значит быть монстром, то я выбирал быть человеком. Даже если цена этому — смерть. Так что, в конечном счете, именно Беллатрикс, сама того не ведая, подтолкнула меня к предательству. Своим огнем она осветила пропасть, в которую мы все падали. И я решил упасть в нее по-своему.

Интерлюдия

Сюжеты, сопли и кровь — в комплекте.

   Пост

Он вручил мне координаты. Свой адрес. Ключ от этого временного убежища. Этот простой, почти бытовой жест значил больше, чем все его слова о готовности помочь. Это был акт безоговорочного доверия, который обжег меня сильнее, чем любое заклинание. Доверие, которого я был недостоин, проливаясь на мои опаленные ладони ядовитым нектаром, сладким и горьким одновременно. И того доверия, которого он, по его же словам, не мог дать никому — ни друзьям, ни возлюбленным, ни этому миру, что всегда пытался разломать его на части. Он вручил его мне — тому, кто предал все, к чему прикасался.

И он назвал меня ребенком.

Это слово, такое простое, такое снисходительное, должно было успокоить, снять вину, обернуться бальзамом на старые шрамы. Но оно упало на сознание, как камень в болото, поднимая со дна тени, которые я годами пытался утопить в ледяной воде самообмана. Потому что ребенок не знает того, что знаю я — вкуса собственного страха, смешанного с медью крови на губах, когда ты стискиваешь зубы, чтобы не закричать. Ребенок не чувствует того, что навсегда впиталось в мою плоть — жгучую пульсацию темной метки, что живет под кожей, как чужеродное существо, напоминая о каждом неправильном шаге. Ребенок не носит на руке клеймо, которое является не просто символом, а живым, дышащим свидетельством самого темного момента его жизни — момента, когда твою преданность разорвали на части и собрали заново, вложив в руки лезвие для будущих убийств.

Он просит меня не винить родителей. Говорит, что они «позволили сделать выбор». Его ладонь на моем плече тяжела и тепла, но под ней холодок проходит по коже, заставляя меня содрогнуться. Он не понимает. Не может понять. Потому что его выбор был громким, яростным, с хлопком двери, разнесшим вдребезги хрустальную тишину нашего дома. Мой выбор... мой выбор был тихим, постепенным, покатым склоном, на который я ступил, даже не осознавая, что обратного пути нет. И они не просто «позволили». Они направляли. Одобряли. Восхищались. Их гордые взгляды, их одобрительные кивки были тем топливом, что сжигало мои сомнения, превращая их в пепел, уносимый ветром ложных убеждений.

И чтобы он понял, почему я не могу просто «не винить», почему эта метка — не просто несмываемые чернила, я должен заглянуть в ту бездну снова. Должен рассказать. Но как подобрать слова, чтобы описать невыразимое? Как описать не просто ритуал, а метаморфозу души, когда из тебя вырывают все былое человеческое и наполняют холодной, безжизненной тьмой? Как передать словами тот момент, когда твое собственное «я» растворяется в боли, а на его месте возникает нечто чужое, готовое подчиняться, готовое уничтожать?

— Ребенок... — повторяю я тихо, и слово это звучит горько и странно на моих губах, будто я впервые пробую на вкус незнакомый плод, прекрасный снаружи и ядовитый внутри. Я медленно поднимаю взгляд от пергамента к его лицу, и в моих глазах он должен увидеть не обиду, а бездонную усталость. — Ребенок не проходил того, через что прошел я, чтобы получить это.

Я не смотрю на свое предплечье. Мне не нужно. Я чувствую его. Всегда. Тусклую, постоянную пульсацию, как второе, более медленное и зловещее сердцебиение, напоминающее, что часть меня больше мне не принадлежит.

— Ты говоришь о выборе, Сириус. Но ты не спрашиваешь, в чем именно заключался мой «выбор». Ты думаешь, это было просто решение принести клятву? Надеть мантию? Последовать за тем, во что верил я и наши родители?

Я делаю паузу, собираясь с мыслями, с мужеством, чтобы вытащить это наружу, как занозу, впившуюся глубоко в самое сердце.

— Темная Метка... это не татуировка. Ее не наносят иглой и чернилами. Ее... выжигают. Но не огнем, а магией.

Воздух в кухне становится гуще, тяжелее, словно насыщаясь свинцовой пылью воспоминаний. Я вижу, как его взгляд становится более сосредоточенным, предчувствуя, что сейчас прозвучит нечто ужасное, нечто, что навсегда изменит его представление о том, через что мне пришлось пройти.

— Это не просто клеймо верности. Это... портал с координатами. Канал. Присяга, высеченная не на пергаменте, а на самой душе на магическом уровне. Чтобы получить ее, нужно не просто произнести слова. Нужно... открыться. Позволить ему... или его доверенным лицам... заглянуть в самую глубину. Увидеть все, что ты пытаешься скрыть. Все твои страхи, все слабости, все потаенные мысли. И только тогда... когда ты полностью обнажен и беззащитен... они накладывают печать. Это почти со всеми одинаков - добровольное раскрытие, как в моем случае, либо безмолвное проникновение, как у многих.

Я закрываю глаза на мгновение, и меня накрывает волна воспоминаний, такая яркая и болезненная, что у меня перехватывает дыхание. Холодная каменная комната, где воздух был спертым и пах страхом и потом. Полумрак, едва разгоняемый тусклым светом факелов. Фигуры в масках и капюшонах, стоящие кругом безмолвным, осуждающим хором. И тот, кто действовал от Его имени... с палочкой наготове, чей взгляд, казалось, пронзал меня насквозь, видя все те трещины, что я так тщательно скрывал. Но от этого и нельзя скрываться, это не имеет никакого смысла.

— Мое испытание... — голос срывается, и я с силой сглатываю, пытаясь протолкнуть слова сквозь внезапно сжавшееся горло. — Оно было связано с Легилименцией. Не просто поверхностный осмотр. Глубокое, мучительное вторжение. Они искали сомнения. Искали слабость. Искали хоть крупицу того, что они называют «нечистой кровью» или «моральным разложением». Они копались в моих воспоминаниях, как в помойке, выискивая что-то, что можно было бы использовать против меня. Я не знал ранее более неприятного чувства, словно остаться без одежды на публике. И тем более, перед глазами тех, кому я бы не стал доверять вообще ничего. Это было двойное испытание - смогу ли впустить их, смогу ли не таить, смогу ли скрыться от других. И в то же время, они жаждали хоть чего-то, хотя бы немного родовых тайн. Я мое сознание пытались проникнуть одновременно несколько человек. Я держался долго, не подпуская. И только одному я позволил прочесть меня. Он и вынудил остальных оставить меня в покое. Больше я никогда не опускаю свои щиты.

Я смотрю на него, умоляя понять без лишних слов, каково это — чувствовать, как чужие пальцы ковыряются в самых сокровенных уголках твоего разума, вытаскивая на свет все, что ты хотел бы забыть.

— А потом... потом был «Круцио».

Я произношу это слово шепотом, и оно повисает в воздухе, как ядовитый газ, от которого щиплет глаза и перехватывает дыхание. Запретное заклинание. Одно из Непростительных. Я вижу, как он напрягся, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, белые костяшки выступили под кожей. Он ведь поймет?

— Не на полную силу, если честно. Не до... безумия или смерти. Но достаточно. Достаточно, чтобы я почувствовал, как мои собственные нервы воспламеняются изнутри. Как будто тебя погрузили в кислоту, но при этом ты остаешься в сознании, чтобы прочувствовать каждый микрон растворяющейся плоти. Это была проверка на стойкость. На выносливость. Чтобы увидеть, сломлюсь ли я. Закричу ли. Умолю о пощаде. Мой наставник понимал, что делает и очень старался мне не навредить. Но важно другое: это так же добровольно было.

Я отвожу взгляд, глядя в темное окно, в свое собственное бледное отражение, искаженное страданием, которое я никогда не показывал миру и кому-либо.

— Я не сломался. Не закричал. Я... я принял это. Впитал боль, как губка, позволил ей заполнить меня до краев, пока она не стала единственной реальностью, что существовала для меня в тот момент. И в самый пик этой агонии, когда мое сознание готово было разлететься на осколки, когда граница между мной и болью стерлась... они наложили Метку. Через боль. Через вторжение в разум. Она вплелась в саму ткань моего существа, стала частью моего магического ядра. Она не просто на коже, Сириус. Она... во мне. Скрыть Метку - не выход, не решение. Я готов лишиться руки, если бы это помогло. Но не думаю...

Я наконец поворачиваю к нему лицо, и в моих глазах, я знаю, стоит тот самый ужас, который он видел в озере, смешанный с горечью и стыдом.

— И она живая. Она... чувствует. Когда он неспособен контролировать злость, она горит, как раскаленный уголь, тогда он сам теряет ментальные щиты. Когда он дает приказ... она отзывается, посылая по жилам ледяную волну покорности. Это не метафора. Это физическое ощущение. Как тянущаяся нить, привязанная к самому моему позвоночнику. И он на другом конце. Всегда. При чем, только Он.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь загнать обратно ком отчаяния, подступивший к горлу.

— Вот какой был мой «выбор», Сириус. Не решение присоединиться к «благому делу». Не юношеский идеализм. Это была церемония посвящения, где мою волю сломали, мой разум осквернили, а мою душу пометили, как скот. И они... — я киваю в сторону, где-то далеко, в сторону особняка, — ...они знали. Отец... он не мог не знать, через что предстоит пройти его сыну, чтобы заслужить «честь» носить это клеймо. Мать... она бы гордилась, узнай она, что я выдержал, не опозорив имя Блэков. Вот что значит «позволить сделать выбор» в нашем мире.

Я умолкаю, опустошенный, выпотрошенный. Я вывалил перед ним самую грязную, самую больную часть себя, ту, что годами гноилась внутри, отравляя все, к чему я прикасался. И теперь боюсь встретить его взгляд. Боюсь увидеть там отвращение, ужас или, что еще хуже, ту самую жалость, которую я ненавижу больше всего на свете.

Но я должен был это сделать. Он должен понять, что его «не вини их» — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Потому что их молчаливое одобрение, их гордость за меня в тот момент - это было соучастием. Это было предательством того самого ребенка, которым, как Сириус говорит, я был. Они продали мое детство, мою невинность, мою душу за призрачное величие нашего имени.

И теперь, когда он знает правду о цене моего «выбора», может быть, он поймет, почему я не могу просто написать им вежливую записку, что со мной «все в порядке». Потому что ничего не в порядке. И не будет в порядке, пока этот шрам, выжженный на моей душе, не перестанет пульсировать в такт зову того, кто его поставил. Пока я не найду способ вырвать эту ядовитую занозу из самого своего естества.

Мало кто из гражданского населения поверит, если на вопрос: «что самое важное в профессии аврора?» - бывалые служаки переглянутся, улыбнутся и ответят: «воображение». Скорее всего, услышав подобное, рядовой волшебник нахмурится, скривит губы в неприятной гримасе и с видом обиженной принцессы уйдет восвояси, приписав себе на душу неприятный осадок. Уйдет, и не узнает, что без богатого воображения и умения профессионально выпутаться из любой, даже самой патовой ситуации, в работе аврора действительно не обойтись. Ведь сотрудник Департамента охраны магического правопорядка – это, по сути своей, доверенное лицо главы магического государства. Именно это лицо в первую очередь взаимодействует с гражданским населением и доносит до него важную информацию. И это же лицо не просто должно, но обязано решить любую поставленную ему обывателем задачу. Авроры – первая линия обороны, и если эта линия даст слабину, покажется глупой или откровенно лживой – кто поверит ей после этого? Поэтому да, без воображения аврором быть туговато: во многих ситуациях физической мощи недостаточно, ум и смекалка куда важнее. Собственно, не все сотрудники аврората априори те еще фантазеры, ко многим подобный навык приходит с учебой и опытом, и в этом нет ничего предосудительного.

Между тем, первый отрезок дежурства тихонько подползал к обеденному времени, а разговор Фрэнка со школьниками далеко не продвинулся. Дети с опаской смотрели на прытко-пишущее перо и парящий выше их уровня глаз блокнот, на котором неспешно перелистывался лист за листом и витиеватым зачарованным почерком конспектировался ведь разговор аврора с нарушителями порядка. Фиксируемый протокол, признаться, блистал «взрослыми» красноречиями, ведь волшебное перо не упускало случая пустить между строчек ругательное словцо. Однако – ничего криминального в этом не было, любой протокол затем переписывался начисто на специальной бумаге, защищенной от копирования, и отдавался в архив – предыстория подобного документа, уже хранящегося в чертогах Министерства, значения не имело. Такой вот небольшой аврорский произвол, полностью легальный в рамках работы. Ведь если бы сотрудники департамента складировали в архив все что не попадя – у бедного хранилища документов давно бы уже лопнули стены, полно что под чарами незримого расширения. Да и откровенную нелепицу фиксировать официально – глупое дело. Припугнуть, отбивая желание и дальше подобным образом себя вести – да, хорошая идея, но терроризировать гражданских по пустякам – плохая практика. Тем более, когда война, и чувствовать себя в безопасности и так сложновато – незаивсимо от того ребенок ты или взрослый.

— Нет, придурок! – раздалось из-за спины, и Лонгботтом сделал вывод, что с пострадавшим мальчишкой диалог у Блэка совершенно не заладился. Дети в целом – сложная структура – и чем больше разница поколений, тем это заметнее. Казалось, что мозг несовершеннолетнего – лабиринт без входа и выхода, и подростков кидает из одного тупика к другому, заставляя раз за разом наступать на те же грабли и врезаться в те же стены. То, что сейчас, к двадцати семи годам, виделось шатену очевидным и логичном, в пятнадцать казалось ему самому – чувствующему себя невообразимо взрослым – чем-то космическим и чрезмерно-сложным. И все же, переступая в какой-то момент порог взросления, смотреть на вещи по-детски снова уже не получается. Лабиринта больше нет, на его месте – безграничное поле, полное окопов и препятствий, высотой по пояс. Во взрослом мире потеряться сложнее, потому как дальность обзора шире, но, чтобы добраться из точки в точку, необходимо приложить усилия, которые дети себе даже представить не могут. И отсюда конфликт: один видит замкнутые стены собственного безопасного мира, в котором он сам себе царь, а другой – открытые и опасные просторы, где на каждом шагу окоп или преграда, совершенно не благоволящие душевному покою.

Оглянуться к Сириусу и посмотреть, что там у него вообще произошло, Фрэнк не успел – ему с спину кто-то с лета впечатался, стремясь, видимо, то ли подвинуть, то ли сбить с ног. Попытка, к слову, успехом не увенчалась, что пухлого мужчину невысокого роста, выскочившего к месту происшествия у фонтана буквально из-за стола, – о чем говорили рыжеватый цвет соуса в уголках его губ – по всей видимости, слегка раздосадовало.

— Эти, — брезгливо скривившись, волшебник окинул патрульных высокомерным взглядом, обращаясь затем к одному из мальчишек, стоящих перед Фрэнком, - докучают тебе, Артур?

Ребенок предсказуемо потупил взгляд и кивнул. Лонгботтом же предпочел пару минут помолчать, ожидая дальнейшего развития ситуации и возможных претензий, которые будут выдвинуты. Каким бы шуточным не было его перо, оно все еще фиксировало разговор, а значит, в случае безосновательной агрессии и неуважения со стороны гражданского лица, патрульной может предпринять соответствующие действия. То, какими именно окажутся эти «действия», полностью зависело от человека, стоящего напротив Фрэнсиса.

— Эти – аврор Лонгботтом и Блэк – задержали вашего ребенка при причинении умышленного вреда несовершеннолетнему лицу. Хорошо, что вы подошли. Будем оформлять на вас правонарушение. Верно, Фрэнк?

Поравнявшись с Лонгботтом, к разговору подключился Блэк. Инициатива его была похвальна, пусть и поспешна, но осекать ученика прилюдно – паршивый жизненный урок, потому как стыд никогда не станет двигателем профессионального развития, он лишь камнем повиснет на шее, усложняя коммуникацию. И все же, над пониманием рабочей субординации, о которой наставник и его стажер ранее говорили, предстояла долгая и кропотливая работа. Тем не менее, слова Сириуса возымели свой эффект – чистокровный волшебник, едва дотягивающий Фрэнку до плеча, покраснел, глаза его округлились от испуга больше не за сына, а за свою репутацию, и забегали из стороны в сторону, стараясь в проходящих мимо него посетителях квартала поймать хоть крупицу поддержки.

- Что вы мелете? Какой пострадавший? Где?

Это был бич волшебного общества, толкающий его к разрушение: социальное неравенство. Уверенность тех, кто обладает некоторым положением, что они неотъемлемые властители этого мира и якобы доминирует над теми, кто подобной репутацией не обладают или вовсе – не имеет магических способностей. Однако, когда золотой галлеон взлетает в воздух, вертится, блестит, а затем со звонким хлопком ныряет в хрустальные воды фонтана желаний, драконом вниз опускаясь на мраморное дно, лишая воображаемого союзника своей финансовой поддержки; буквально выравнивая его под одну линейку с теми, кого он ранее принижал – бывший «король жизни» теряется, выбитый из колеи, и начинает истошно орать, позорясь и вопрошая помощи у тех, кого ранее смешал бы с навозом одним взмахом палочки. Лонгботтом не любил таких: они были жалки в своем авторитете и ни на кнат не дотягивали до той планки, которую себе выставляли. Их репутация стоило дешевле одного боба Берти Ботс, вытянутого из коробки и имеющего вкус протухших носков. И все же, даже с такими никчемными гражданскими лицами, пытающими задавить тебя грязью, а затем размазывающих сопли по лицу, потому что не получилось и ты оказался сильнее – приходилось работать, умело не падая до их высоты.

- Мальчик, ровесник вашего сына, - Фрэнк даже не стал оборачиваться, проверяя наличие ребенка за своей спиной, ведь судя по недавнему возгласу мальчишки и тому, что Блэк стоял теперь рядом с ним – школьник убежал как можно дальше от фонтана, испуганный помощью, которую ему хотели оказать. – Не беда, что пострадавший ушел с места происшествия – ребенку это простительно. В процессе судебного разбирательства о причинении умышленного вреда жизни несовершеннолетнему лицу другим несовершеннолетним лицом, мы воспользуемся Омутом памяти, для анализа произошедших событий, - толстяк покосился на прытко-пишущее перо, намереваясь что-то сказать, но вместо этого отошел от сына и, декламируя окружающим свое возмущение, попытался дотянуться ладонью до блокнота, словив его пальцами, слегка испачканными в чем-то рыжеватым – видимо так же самым, в чем были уголки его губ. – К вашему счастью, у меня превосходная память.

- Да какое вы имеет право безосновательно приписываться ребенку деяние, которого он не совершал? Те6м более, что мнимого «пострадавшего» и след простыл. Покажите ваш протокол, я хочу видеть, что там! – несколько зевак посчитали своим долгом остановиться у площади перед источником якобы волшебной воды и с любопытном послушать разговор аврора с невысоким магом.

В ответ на вопросы отца ребенка, шатен легко и невозмутимо взмахнул волшебной палочкой, деактивируя блокнот и прытко-пишущее перо, подтянул их к себе, забирая в руки, а затем, после нескольких секунд перелистывания и изучения, убрал в нагрудный карман мантии.

- К моего глубокому сожалению, я не имею право представлять вам конфиденциальные данные, напрямую относящимися к делу, так как вы являетесь заинтересованным лицом. Однако, я выпишу вам и вашему сыну письменное предупреждение, - Лонгботтом вытащил из другого кармана мантии небольшую книжку, похожую на связку талонов, отвел в сторону фиолетовую обложку с символикой Министерства магии, и коснулся волшебной палочкой первого пергаментного листа. Затем вырвал «талон» из книжки и вручил волшебнику, стоящему напротив. – Ожидаю вас завтра с сыном к 10 утра на втором уровне Министерства магии, в Департамент охраны магического правопорядка. Для получения пропуска, предъявите бумагу на посте охраны в Атриуме.

Едва узкий лист письменного предупреждения коснулась пальцев толстяка, края его загорелись фиолетовым и потухни, запечатлев на себе нестираемые магией отпечатки пальцев волшебника. Толстяк покраснел еще сильнее, став едва ли не бордовым, губы его надулись, а дыхание участилось:

- Может… уважаемый аврор, мистер Лонгботтом, нам удастся решить все это мирным путем? – чуть тише и вкрадчивей заговорил он, удивительным образом запомнив фамилии патрульных и сообразив, что их них кто. Прохожие, глазеющие на ситуацию, были мужчине теперь совершенно не на пользу, ведь он пытался выкрутиться единственным доступным ему способом – взяткой. – Я мог бы как-то… безвозмездно поспособствовать развитию Аврората, если позволите? Замолвить словечко в вашу пользу.

- Увы, не позволю, - холодно ответил Фрэнк. – Письменное предупреждение выписано и подтверждено вашими отпечатками. Пропустить вы его никак не сможете, иначе уровень отвесности возрастет, гранича с уголовной. Не вижу причин для какой-либо помощи с вашей стороны. Однако, настоятельно рекомендую тщательнее присматривать за Артуром, во избежание подобных прецедентов в будущем, - кивнул головой в знак прощания: - А теперь, прошу нас простить, у нас с мистером Блэком еще есть работы. С Рождеством и хорошего дня.

Взаимодействие с людьми – главная задача авроров, однако лишь малый процент этих людей настолько приятны, что хочется вести с ними диалог. В большинстве своем те, с кем приходится работать, даже если волшебники не обременены откровенно-преступной репутацией, маги пусть и аристократически-воспитанные, но излишне «зазвездившиеся». И эта «звездность» куда неприятнее той наглой дерзости и хамства, которые присущи настоящим правонарушителям и убийцам с высоким стажем рецидивов. Парадокс? Вероятно, но из большинства магов это, увы, не выедаемо.

- Обратил внимание на какие-то примечательные детали в мальчике, с которым разговаривал? И в какую сторону он побежал? По-хорошему, нам необходимо его найти и отправить в Мунго для осмотра, иначе от письменного предупреждения, которое было выписано, не так уж и много толку, - возвращаясь обратно на маршрут – выходя из Горизонтальной улицы к Косой аллее, произнес Фрэнк, обращаясь к Сириусу. Тон голоса его стал заметно мягче, по сравнении с тем, каким он вел диалог ранее, а плечи слегка расслабились, возвращая образу шатена знакомую обыденную стать.

- Значит, Римус, ты - оборотень. - сказал ты однажды вечером, пока мы все ужинали за столом. Повисла тишина.
- Да. - спокойно произнес Люпин.
- Так..лампу с луной тебе лучше не дарить? - произнес ты и улыбнулся. Глаза мамы округлились. Я еле сдержала улыбку, раздалбывая оливку о тарелку.
- Джонатан! - громко произнесла она и покраснела.
- Что, Милли? Римус, свой парень. Да, Римус? - посмотрел ты на Люпина.
Тот ответил что-то вроде: "Да".
- Папа! - поджала губы я, - Какого хрена...но это было смешно.
- Харви! - рассвирепела мама.
- Римус! - быстро повернулась к Люпину я, пародируя маму.
- ДЖОНАТАН! - почти прокричала она, когда ты громко засмеялся.

Однажды ты сказал, что очень серьезно хочешь с ним поговорить, позвал к себе в кабинет. Римус думал, что ты скажешь, что против наших отношений, но ты улыбнулся и пригласил его на рыбалку. Сказать, что Люпин был в шоке - не сказать ничего. Он даже не знал, что такое рыбалка.

- Слушай, называй меня Джонатан. Мы не чужие люди. - произнес ты и похлопал Люпина по плечу. Тот поежился.
- Хорошо, Джонатан. - ответил Римус.
- Ну и как она тебе? - снова произнес ты, рассматривая парня, пока рыба отказывалась клевать.
- Рыбалка? - спросил он.
- Моя дочь, дурак. - нахмурился ты.
- А, извините...я очень ее люблю. - сконфуженно ответил Люпин.
- Ну слава богу.
Ты улыбнулся и вернул взгляд к воде. Все еще не клевало.
- Что ты грустный такой? Давай приободрись. У тебя никогда так не клюнет. - улыбнулся оборотню, пока он сидел там и выглядел нелепо с удочкой в руках.
- Не клюнет? - непонимаюше спросил Люпин.
- Рыбу не поймаешь. - закатил глаза ты, обьясняя элементарное.
- А, понял. Рыба далеко. Я чувствую по запаху. - вдруг произнес Римус.
- Прелесть. - быстро ответил ты, отводя взгляд, рассматривая деревья. Снова повисло молчание.
- Эй, сложно тебе с ней?
- Не так же, как ей со мной, сэр...Джонатан.
- Ты имеешь ввиду полнолуние и все такое?
- Да.
- Ну ты ведь не причинишь моей девочке боль, да Римус?
- Нет, конечно, Джонатан.
- У тебя клюет!
- Я знаю.
- Какого черта тогда ты не тянешь удочку? Тяни!
...

- Этот твой молчун. - смешно закатил глаза ты, произнося у моего уха, похлопал меня по плечу и ушел в свою комнату, когда вы вернулись с рыбалки. Римус стоял и смотрел на меня весь грязный, но высушенный с помощью магии. В дурацкой чертовой панамке. По пути назад он случайно упал.
- Молодец, парень. - громко произнес ты, исчезая в проеме.
Я искренне улыбнулась рассматривая непривычного Люпина.

«Береги себя».

Именно это было написано в письме от мамы.
Она пишет это каждый раз и она знает, что я не умею.

Что это значит: «береги себя»? Звучит так глупо и трусливо, так жалко.
Береги себя. Береги себя: прячься, не дерись, не дыши, ни с кем не говори. Вот стена, а вот — ты. Замуруй себя в стену, спрячься.

Береги себя, милый. Пока не сдохнешь в каменной кладке, зрачках больной тишины.
Береги себя милый. Только не кричи — береги свое горло. Никто не придет и никто не обидит. Наверно.
Только эта стена, она на самом деле убивает. Медленно, неслышно, шелестя грязными и сухими пальцами в темноте, она убивает тебя и придет время, когда ты увидишь цементный оскал и муравьев в щелях.
Не кричи, милый. Дай им себя сожрать. Побереги свое горло.
Береги себя...

Кажется, дети, которые берегут себя не приходят домой в крови, не дерутся и никогда не дают сдачи, тихо сидят и пускают корни в асфальт.
Их глаза похожи за заплывшие и мертвые облака, в них нет ничего.
Есть ещё дети, полные страха. Они бегут и бегут, прячутся и прячутся и нигде им нет дома. Им везде страшно.
Таких детей всегда съедают, потому что в попытках оторваться от чудовища они забегают к нему в глотку, растворяются и кричат под языком, как таблетка из кальция. Такие дети — самые гадкие. Пытаешься их спасти, а они не хотят. Они предадут тебя так же быстро, как лопнет спелая вишня во рту, они предадут тебя, потому что они слабые, гадкие и гнилые, как испорченные конфеты.
Чудовище ест их и чувствует мерзкий вкус сгнившей кока-колы, раздробленных леденцов.

Есть дети, которые всегда дерутся и убивают чудовищ. В их глазах особый оскал. На них много ран и крови, каждое слово — надрез. Каждая рана — целебная инквизиция. Они часто дышат, потому что в израненных ладонях по острому мечу, а внутри золотая струна. Она отзвучивает от их ребер, вызывая вибрацию каждый раз, когда кого-то рядом обидели, царапает кости, если эти дети отступили. Невидимая струна валькирии входит в их грудь золотистым лучом при рождении.
Этих детей легко узнать по слепящим глазам. Они всегда особенного цвета.
Эти дети убивают чудовищ и они всегда находят их. Вселенная их сталкивает, чтобы дети сделали выбор: «убить» или «пощадить».
И когда чудовище раскрывает пасть, чтобы сожрать, они с любопытством смотрят на ряд белых клыков.
Убивать можно часто, но жалеть нужно всегда. Потому что для таких детей нет ничего важнее, чем пощадить. На самом деле, это — их истинная миссия.
Потому, что именно об этом поет золотистая струна валькирии где-то внутри, потому что поэтому и только поэтому они дерутся.

Суть не в ранах и не в боли, эта суть где-то, глубже. И когда чудовище ненавидит себя, выплёвывает раненных и хочет уползти в лес, даруя жизнь, они отрезают острые ветви, чтобы пропустить его и даровать ему тишину.

Ведь весь смысл в итоге сводится не к тому, чтобы изранить, а к тому, чтобы сложить мечи и отпустить.

...

Я вспоминаю, как дышать. Как дышать, пока океаны задыхаются внутри, я чувствую боль, пытаюсь не упасть, потому что падение всегда выглядит так жалко и больше никто не поймает. Больше некому.
За окном задыхаются небеса, пуская косую боль израненных капель. Они бьются крышу, окна, разлетаются превращаясь в остатки прошлого, больные остатки объятий и пальцев на щеках.
Мои губы отравлены злой осенью, гнилыми листьями и криками умирающих птиц.
Каждая птица знает что такое полет и каждая птица погибает внизу, поэтому мне нужно оторваться от земли, чтобы вылечиться, чтобы точно не умереть.

Ты не помог.
Не помог, когда я падала, когда осколки вошли в стопы, когда было так больно даже кричать, ты не помог, когда я падала.
Для тебя это было все равно, что смотреть на погибающую птицу и поэтому я должна взлететь, взлететь, чтобы доказать тебе, что мне все равно, взлететь, чтобы доказать, что я выживу — только так.

Ты сказал, чтобы я не трогала, закольцовывая боль в черную, израненную змею, которая обвилась вокруг моей шеи и теперь я снова вспоминаю, как дышать, снова — сквозь острую боль и стыд, сквозь кольцо из черной агонии, я вспоминаю и скоро вспомню.

Небеса зовут меня, небеса плачут, потому что меня там нет. Черные небеса так соскучились и я снова полечу. Снова.
Через острую боль, дрожащими пальцами, палочкой вытаскивая осколки, стискивая зубы от агонии, пока голубой свет радужки прорезает черный, пустой коридор.

Вытащить их, вытащить и выдохнуть, запрокидывая голову назад, прикрыть глаза и ощущать, как океан кровью льется из кожи — ещё немного осталось.
Вытащить и надеть ботинки, выйти на улицу, под проливной дождь, пока каждый шаг — боль, схватиться дрожащими пальцами за метлу и взлететь.
Кружится голова.
Дождь заливает лицо и теперь или океаны будут из грязной дождевой воды. Пусть лучше так, чем совсем ничего, пусть так.

Я лечу вперёд, пока штормовой ветер раздувает волосы, дождь напитывает меня водой.
Вспышка молнии. Меня тошнит и я плачу, плачу и небо плачет в ответ, словно так сильно понимает меня. Мы плачем, мы льёмся на крыши сгустком воды и холода, мы плачем и срываемся на почти звериный вопль, разбиваясь о землю и грязь.

Я лечу, лечу, чтобы показать тебе, что раненные птицы так хорошо умеют летать, чтобы показать, что иногда они умирают и в небесах тоже.

Ложись и засыпай, Люпин, засыпай в своей холодной кровати, чтобы на утро раскрыть глаза и продолжить убивать.

Береги себя, Люпин.
Вот тебе стена.
Вот муравьи — спрячься.

Hekate Astrid Zabini (nee Lestange)
19-20 ^y.o. • Чистокровна • Нейтрал • Наследница состояния

Zoë Kravitz

Обо всем понемногу

Она всегда была иной в нашем бледном, выхолощенном мире. Ее оливковая кожа и воронья чернота волос были молчаливым вызовом, который она бросала всем нам своим леденящим взглядом истинной наследницы Лестрейндж.

Мы никогда не говорили об этом, но были зеркалами — оба заложники своих громких имен и чужих ожиданий. Я — идеальный сын, следующий по проложенному пути; она — чистокровная, чья красота не вписывалась в унылые стандарты, но была самой обычной разменной монетой у власти наследия. Мы понимали тяжесть, давившую на плечи друг друга, без лишних слов.

Когда она стала Забини и родила Блейза, в ее глазах загорелся новый огонь. И тогда она пришла ко мне с той самой просьбой — стать крестным для ее сына.

В словах девушки не было просьбы, лишь провозглашение и абсурдное доверие. Она говорила, что я — единственный, кто способен научить ее сына не соответствовать, а быть сильным. Выживать, не теряя себя. А мне бы самому не потерять себя! Но ее тихий, твердый голос звучал как приказ и как мольба одновременно — защитить ее мальчика от надвигающегося безумия, которое мы сами и творили.

В тот миг, глядя на нее и на этого ребенка, во мне все перевернулось. Война и «чистота крови» были абстракцией, а вот он — живое, хрупкое будущее. Ее просьба стала последней каплей, тем человечным голосом, что перевесил громкие лозунги, я все больше стал отдаляться от грязи того, во что влез. Именно тогда я дал свое молчаливое клятвенное обещание — не как Пожиратель Смерти, а просто как человек.

И это стало решением, определившим все.

Интерлюдия

Мне кажется, огромное упущение, что эта малышка - редкость на ролках. По сути, канонической информации так мало, что можно реализовать что угодно. Игрой обеспечу. Очевидно, слизеринка, достаточно умна, самоуверенна. Знает, что красива, не стесняется этого и пользуется, понимая, что это всего лишь средство для реализации своего счастливого будущего.

   Пост

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Слишком, слишком серьезная. Доркас как будто стремилась построить вокруг себя стены и сидеть в этом квадрате из кирпича. А вот Фабиан ненавидел такие вот метафорические стены. У него была душевная клаустрофобия или как там это называется? По-любому есть у этого какое-то заумное название, которое Пруэтт просто пока не знает (хотя, не шибко то он стремился узнать. Но, может быть, кто-нибудь когда-нибудь скажет. Надо у Гиде спросить). В общем, суть в том, что видя "стены", Фабиану нужно было их разбить. Руками, ногами, головой - какая разница? Главное пробить!

- Ммм, огневиски с пылью - мой любимый напиток! Добавляет нотку пикантности, так сказать, - довольно протянул он, чуть закатив глаза. Миледи решила пошутить! Это хороший знак! Шуточки значат, что стены не такие уж и крепкие. Как будто упал один кирпичик. И тут же на его место был положен другой, потому что от помощи Пруэтта Медоуз отказалась. Тот, впрочем, пожал плечами, не намереваясь настаивать и давить. Но вот легкой полуухмылки не сдержал, не удивившись, что в сумке оказалась куча книг. - Эх, знал бы, взял бы с собой вторую половину! А так у меня тут только мантия и шоколадная лягушка. Интересно, почему их не делают с орешками? Вот было б круто!

Вообще Фабиан не был ярым фанатом сладостей. Мог вот закинуться парочкой шоколадных лягушек, чтобы подзарядиться. К этим бобам всевкусовым вообще лишний раз не притрагивался - какой-то тупой риск, не приносящий слишком много радости, если вкус попался удачным. Он скорее мыслил как бизнесмен, какой бы успех имело разнообразие шоколадных лягушек! С орешками или, например, с рисовыми шариками!
Мысль эта заставила Фабиана даже замолчать. Но буквально на минутку, потому что как быстро загорелся, так же быстро и перегорел. Ну какой из него шоколадный мэн? Нет-нет-нет! Он главный по единорожкам, пусть и звучит это не сильно брутально.
Пруэтт следовал за Медоуз, постоянно бросая взгляды из стороны в сторону, периодически так же оглядываясь за спину. Пусть и казалось, что мужчина тот еще разгильдяй, а к заданиям он все-таки подходил очень ответственно. Тем временем у Доркас таки появился какой-никакой, а интерес к личным качествам волшебника, что тут же вызвало бурный смех.

- Ха-ха-ха! То есть, это...хм-хм-хм, - тут же "исправился" он, чувствуя себя словно школьник, шкодивший на уроках. Но его это совершенно не смущало, ведь в этом и была прелесть жизни - радоваться и смеяться в любом удобном случае. И говорить, естественно. - Дай-ка подумать. Да, думаю да. Ну, я не всегда говорю, иногда я пою. Спеть тебе? - и, дав пару секунд на раздумья, продолжил. - Я спою! В горах жил го-о-о-блин заводной, он бега-а-а-ал без трусов. Ой, нет. Это не та песня. Так, вот: эти глаза сияли! Словно бриллиа-а-а-анты! Я за них мильон галеонов готов был отд-а-а-а-ть.

Стоит отметить, что голов у Пруэтта был не так уж и плох. Сейчас он, само собой, пел довольно тихо, не то, что в душе у себя дома. Впрочем, внеплановый концерт пришлось завершить для более важного обсуждения. Что ж, нужно признать, Дамблдор был в чем-то прав. Во всяком случае в том, что в Доркас есть то, чего очень не достает Фабиану - внимания к деталям. В какой-то степени даже дотошности к деталям.

- А я знал Финча. Хороший был малый. С трубкой, правда, не расставался, - протянул Фаб, разглядывая дом, к которому они приближались. Да уж, мрачное местечко. Но опытный глаз Пруэтта видел, что когда-то это был очень хороший дом: толстые, кирпичные стены; плотные деревянные окна с широкой рамой, пускающие много дневного света и мало ветра; большая труба, значит, и камин в доме приличных размеров, способный распространить тепло по всему помещению. Жаль, когда такие хорошие здания...умирают. И атмосфера теперь здесь замогильная. Но Фабиан был уверен, что раньше здесь была красивая, пусть и не совсем ухоженная, лужайка, возможно, пара гномов керамических на крыльце. И уж точно не было такого холода.- А вот в доме этом не бывал. Что ж, Дамблдор сказал мне, что нужно будет забрать все возможные и невозможные артефакты, остаться незамеченными и доставить...Угадаешь куда? Ладно, не буду томить, временно в мой дом. И, если я правильно понял, часть из них я потом переправлю заграницу. Но если что, я этого не говорил.

Они проскользнули на территорию дома, собираясь с мыслями и силами. Фаб был храбрым, но не был идиотом, и экскурсии по заброшенным домам не входили в списки его хобби. Кто знает, что, а, точнее, кто, ждет их внутри. Ах, да, следовало как раз узнать, не ждет ли кто-то внутри. Доркас повернулась и посмотрела на Пруэтта, тот ободряюще ей улыбнулся. Ну, он надеялся, что выглядел ободряюще, а затем поднял волшебную палочку:
- Гоменум Ревелио.
Оба снова замерли, ожидая. Но ничего не произошло. Значит, в доме пусто. Ну, или же там есть кто-то, кто сделал мощную защиту на себя, и в таком случае этот человек ждет их.

- Я постараюсь, - серьезно ответил Пруэтт, обходя Медоуз и теперь уже он шел впереди. - Только, знаешь, Доркас, я по черным не ходок... Алохомора! - мужчина мгновенно направил палочку на главную входную дверь, она щелкнула, и он, толкнув ее, сделал шаг внутрь, оборчиваясь к девушке. - Все, теперь начинаю стараться без шуток.

Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с  укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.

Walburga Black
55-56 ^y.o. • Чистокровна • Нейтрал • Референт по кадровой политике уровня I Министерства магии (!)
• заявка сириуса на маман •

Eva Green

Обо всем понемногу

Она никогда не была тёплой. Я понял это раньше, чем научился говорить и запоминать — по тому, как её пальцы поправляли вещи на мне: точно, быстро, без лишних прикосновений. Идеально. Как всё в доме Блэков.

Мои самые ранние воспоминания о ней — это запах. Лаванда и что-то ещё, горьковато-травяное, от чего щипало в носу, когда она наклонялась ко мне. Она наклонялась редко. Чаще я видел её руки — тонкие, бледные, с фамильными перстнями, навсегда впившимися в кожу у основания пальцев. Эти руки гладили гобелен с нашим древом, поправляли складки платья, сжимали бокал с огневиски на приёмах. Меня они касались только по необходимости — поправить воротник перед выходом в свет, придержать за плечо для парадного портрета, уложить выбившиеся кудри, такие же, как и у неё самой. После — были звуки. Чистая и быстрая французская речь, давно забытые мелодии классической музыки, иногда доносящиеся из гостиной. Я привык настолько, что считаю этот язык и старую музыку — частью самого себя.

И всё же я помню один раз более тесного контакта.

Мне было, кажется, не больше четырёх. Я упал в саду, разбил колено до крови и ревел так, как не положено реветь наследнику древнейшего рода. Она не кричала. Никогда не кричала. Она просто взяла меня на руки — впервые и, как оказалось, в последний раз — и отнесла в дом. Её платье, тёмно-синее, с высоким воротником, пахло той же лавандой, и я уткнулся в него носом, чувствуя сквозь ткань что-то, чему у меня никогда не было названия. Она не успокаивала меня словами. Она просто несла. Молча. Ровно. Как несла свою жизнь, свой долг, свою странную молчаливую, но искреннюю любовь к этому роду.

В тот вечер на моей тумбочке появилась маленькая шкатулка с целебной мазью. Без записки. Без объяснений. Просто шкатулка. Я храню её до сих пор. Давно пустую.

Когда Сириус начал свой открытый бунт, я видел, как меняется её лицо. Не сразу и не грубо — так тонко, как трескается старый фарфор. Она становилась жестче, резче, её улыбка превратилась в нечто, что можно было разглядывать только на почтительном расстоянии, как солнечное затмение. Но когда она смотрела на меня, что-то в её глазах... теплело? Нет, не то слово. Смягчалось? Тоже не совсем точно. Скорее, переставало сканировать на предмет изъянов. Я был тем, что не сломалось. Тем, что осталось. Тем, кто носил зелёный галстук и не задавал лишних вопросов.

Она гордилась мной, пожалуй. Я знал это не по словам — их она не тратила попусту. Я знал это по тому, как её взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем на других. Как её рука, подавая мне чай, чуть задерживалась над чашкой, будто благословляя. Как она, вопреки этикету, кивала мне из-за стола, когда я удачно парировал чью-то колкость на приёме. Эти жесты были нашей тайной азбукой, языком любви Блэков, который не нуждался в переводе на слова.

Когда я пришёл к ней перед вступлением в Пожиратели, она сидела в кресле с прямой спиной и смотрела в камин. Она молчала так долго, что пламя успело дважды дрогнуть и вспыхнуть с новой силой.

В тот момент я был реален как оставшийся сын. Я имел значение. В тот момент я был готов умереть за неё. За этот дом. За эту безумную, холодную, величественную женщину, которая никогда не обнимала меня, но всегда — всегда — была за моей спиной, как фамильный гобелен, как портреты предков, как сама кровь, текущая в моих жилах.

Я никогда не говорил ей о своих сомнениях. Никогда не показывал страха. Это был наш негласный договор: она дала мне жизнь, имя, место в мире — я должен был нести это бремя без единой жалобы. И я нёс. Нёс, как она носила своё — молча, с прямой спиной, с ароматом лаванды, въевшимся в кожу.

И когда я стоял на краю бездны, я думал о ней. О том, как её руки дрогнут, когда до неё дойдёт весть. О том, как она сожжёт моё имя на гобелене, если я вернусь предателем ценностей — тем же заклинанием, что когда-то сожгла имя Сириуса, но в этот раз её пальцы будут дрожать. О том, что после меня в этом доме не останется никого в будущем. Кроме неё и отца.

И лаванды.

И молчаливой, невысказанной правды между нами.

Интерлюдия

Я не ограничиваю ни в чем, она не сумасшедшая фанатичка, у неё свои взгляды на жизнь, но самое важное для этой женщины - род и наследие. Всё остальное, что не вписывается в рамки этой реальности — ей не интересно. Мы все будем очень рады, а я больше всех, потому что сыночка-корзиночка.

   Пост

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Elodie Avery
20-21 ^y.o. • Чистокровна • NE/DE • Увлечения, работа и хобби — на выбор

Danielle Rose Russell

Обо всем понемногу

Элоди Эйвери была первой, с кем я научился делить пространство, не деля при этом мысли. Это случилось задолго до Хогвартса, задолго до того, как мир обрёл чёткие очертания врагов и союзников. Наши семьи дружили — настолько, насколько вообще можно назвать дружбой холодные союзы родов, скреплённые кровью и общим презрением ко всему, что не носит чистой крови. Мы почти росли вместе, переходя из одной фамильной гостиной в другую, слушая одни и те же разговоры о падении нравов и величии предков, особенно, когда Сириус находил более весёлую компанию. Мне приходилось делить комнату с девчонкой. Впрочем, ей было от этого не легче.

Я помню её маленькой девочкой с острым взглядом и слишком прямой спиной. Она никогда не была тихой — в семье Эйвери тихих не держали. Но в ней чувствовалась порода. Та самая, которую не купишь и не подделаешь, которую впитывают с молоком матери и полируют годами воспитания. Когда она входила в комнату, воздух не затихал — он подстраивался. Менял плотность, становясь чуть более весомым.

Она была старше меня совсем немного — в детстве эта разница казалась огромной пропастью, через которую нужно перекинуть мост из уважения. Но она никогда не смотрела на меня свысока. Скорее, как на такого же участника одной большой игры, правила которой нам только предстояло выучить.

В Хогвартсе это качество лишь расцвело. На Слизерине она чувствовала себя как рыба в воде. Не потому что была громче или агрессивнее других. Просто у неё была та внутренняя уверенность, которая не нуждается в подтверждениях. Она знала, кто она. Этого было достаточно.

Мы оказались на одном факультете — что естественно так же, как и смена времён года. Наши семьи, наша кровь, наше место в этом мире — всё предопределяло этот выбор задолго до того, как Шляпа коснулась наших голов, однако брат же сломал и этот обычай. Но наши отношения, начавшиеся в детских гостиных, здесь, в каменных коридорах, приобрели новую глубину.

Она была той, с кем можно было поговорить о политике, не боясь, что тебя не поймут или закатят глаза посреди разговора. С кем можно было обсуждать расклады в Министерстве, зная, что она видит те же слои, что и я. Мы говорили на одном языке — языке фамилий, амбиций и чистой крови. Я замечал, как на неё смотрят другие. Мальчишки с нашего факультета, старшекурсники, а после — даже те, кто уже давно носил метку. В ней было что-то, что притягивало взгляды — не яркость, а завершённость. Законченность образа, к которому невозможно ничего добавить. Идеальная дочь идеальной семьи. Но она никому не позволяла приблизиться слишком сильно. Кроме тех, кого считала своими.

Я был в этом кругу. Не потому что просился — потому что всегда там находился.

Когда я начинал играть за сборную факультета, она приходила на игры. Не всегда, но достаточно часто, чтобы я знал: если посмотреть на определённую трибуну, можно встретить её взгляд. В нём не было восторга — только спокойная констатация: да, я здесь. Я смотрю. Ты делаешь то, что должен. Но в целом, это не меняло расклада.

Я знал, что она, скорее всего, тоже вступит в ряды ПС. Это было так же неизбежно, как то, что мы все когда-нибудь умрём, но не знаю сейчас: произошло это уже или ещё нет.

После школы, когда каждый занимался своими делами, она всегда находила время подойти, обменяться парой фраз, зная что я у родителей на Гриммо 12. Обычно мы говорили о деле — о том, кто из наших общих знакомых продвинулся, кто провалился, кто вызвал недовольство. Иногда о пустяках — о новой моде на мантии, о том, что в Министерстве опять перестановки. В этих разговорах не было тепла. Но была константа. Было знание, что есть кто-то, кто смотрит на мир теми же глазами. Кто не удивится твоему выбору, не осудит — не из сентиментальности, а из чистого прагматизма. Предавать своих невыгодно. Это правило она усвоила так же хорошо, как и я.

Мы не были близки в том смысле, который вкладывают в это слово маглы. Мы не делились секретами, не плакали на плече друг у друга. Но когда я смотрел на неё, я видел отражение собственного мира — того, в котором я вырос, который принял и который теперь защищал. Она была частью этого мира. Частью меня.

Интерлюдия

Стоило бы разбавить чисто мужской коллектив, а то не канонично совсем выходит. В идеале — без ограничений по биографии и характеру, я описываю лишь взаимоотношения персонажей. Но найдем что обыграть.

   Пост

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.

Ludovic (Ludo) Bagman
23-28 ^y.o. • Чистокровен/Полукровен • NE • Загонщик в «Уимбурнских Осах»

Lucky Blue Smith

Обо всем понемногу

Людо Бэгмен был моим коллегой. Ни другом, ни врагом, ни даже приятелем — именно коллегой, человеком, с которым нас сводила одна раздевалка, одно поле и одна форма в жёлто-чёрную полосу.

В Хогвартсе мы не пересекались. Он учился достаточно раньше, был старше на несколько лет, и наши миры существовали параллельно — я в подземельях Слизерина, он где-то там, наверху, в своей стихии. Говорят, он играл за сборную своего факультета, но в те годы меня мало интересовали чужие достижения. Для меня он был просто именем, которое иногда всплывало в разговорах о квиддиче — перспективный загонщик, подающий надежды, один из тех, о ком говорят «пойдёт далеко».

Я и подумать не мог, что через несколько лет мы окажемся в одной команде.

В «Уимбурнских Осах» я появился как новичок, ловец, которого взяли на перспективу. Людо к тому времени уже был местной звездой — лучшим загонщиком, которого когда-либо видели эти стены, как позже мне повторяли влюблённые в него девицы. При нём команда выигрывала чемпионаты и турниры, и его имя гремело по всей Британии. Он был тем, кого показывают в «Пророке», о ком говорят в каждом пабе, кому аплодируют стоя.

А я был просто Блэком. Ещё одним чистокровным аристократом, который решил променять фамильные кабинеты на поле.

Людо встретил меня так, как встречал всех — широкой улыбкой, громким смехом и хлопком по спине, от которого у меня едва не вылетели лёгкие. Он не смотрел на мою фамилию, не оценивал манеры, не пытался выстроить иерархию. Для него я был просто новым игроком, частью команды, ещё одним винтиком в этом безумном механизме под названием «квиддич».

Наши отношения оставались сугубо профессиональными. На тренировках мы взаимодействовали по делу — я ловил снитч, он гонял бладжеры. Иногда, в перерывах, мы перебрасывались парой фраз о тактике, о соперниках, о том, как лучше выстроить защиту. Он всегда был полон энергии, всегда горел, всегда сыпал идеями — половина из них была откровенно бредовой, но другая половина работала. Людо чувствовал игру нутром, как зверь чует добычу. Он не анализировал, не просчитывал — он просто знал.

После матчей, в раздевалке, он мог заговорить о чём угодно — о погоде, о новых ставках, о том, кто из соперников кого «переспал» на прошлой неделе (полагаю, он утверждал именно в контексте секса). Он был открыт до неприличия, до той грани, за которой нормальный человек уже начинает испытывать неловкость. Людо этой грани не замечал. Или ему было всё равно.

Я держал дистанцию. Не из высокомерия — просто так было привычнее. Осторожность не позволяла мне раскрываться перед людьми, с которыми меня связывала только работа. Людо, кажется, этого даже не замечал. Он относился ко всем одинаково — шумно, добродушно и совершенно не думая о последствиях.

Было в нём что-то от ребёнка. Та же непосредственность, та же способность радоваться мелочам, та же поразительная слепота к опасности. Я смотрел на него и иногда думал: как такой человек вообще выживает в этом мире? Как он не разбился вдребезги о реальность?

Оказалось, разбивается. Просто не сразу.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что Людо был единственным из команды человеком, который не ждал от меня ничего. Ему было всё равно, что я Блэк. Ему было всё равно, что я угрюмый или молчаливый, излишне нервный. Ему было всё равно, какие маски я ношу и какие игры играю. Для него я был просто ловцом. Тем, кто прикрывает ему спину, когда он летит за очередным бладжером, и пытается выгрызть победу для команды.

И этого оказалось достаточно.

Мы не стали друзьями. Но когда я думаю о «Уимбурнских Осах», о тех редких моментах чистого, ничем не омрачённого полёта, я вспоминаю его лицо. Красное от напряжения, счастливое, безумное. Лицо человека, который делал то, что любил больше всего на свете. Я исчез из его жизни так же внезапно, как появился. Однажды перестал приходить на тренировки, перестал отвечать на письма, перестал быть. Для него это, наверное, осталось загадкой — куда делся этот странный ловец из богатой семьи, который никогда не улыбался в раздевалке, но всегда оказывался в нужной точке поля.

Кричер говорит, он поднял шум. Писал, расспрашивал. Даже пытался прийти в особняк — насколько мне известно. Не потому что мы были близки, не из дружеских чувств. Просто потому что в его картине мира люди не исчезают бесследно. Потому что для него команда была семьёй, а потеря игрока — дырой, которую нужно залатать любой ценой. Единственный, кто, узнав о моём исчезновении, поднял шум не из выгоды, не из долга, а просто потому что так было правильно. Потому что в его наивной, шумной, безалаберной душе жила та самая преданность, о которой мы, аристократы, можем только мечтать.

Интерлюдия

Интересный факт: биография и прочее меня мало интересует, но у них заметно пересекаются линии увлечений по части квиддича. Так и выходит, что совершенно разные, непохожие люди, с разными ценностями и нормами приличия — внезапно одинаково яростно желали отстаивать победу своей команды на поле. Может именно поэтому Людо первым начал заваливать письмами Регулуса, не понимая и искренне оскорбляясь, почему тому хватило наглости не явиться на тренировку?

   Пост

Ее слова текли, подобно теплому меду, медленно и сладко, заполняя все трещины в моей душе, которые я сам считал бездонными. Она рассказывала о счастливом детстве, о родителях, которые не ломали, а принимали. Для меня это звучало как сказка о далекой, неведомой стране. Я слушал, завороженный, и по мере того как она говорила, во мне зарождалось странное чувство — не зависти, нет. Скорее, тихого, светлого изумления. Существовал иной мир. Мир, где можно быть «просто собой». И он был не выдумкой. Он сидел напротив меня, завернувшись в шарф, и улыбался той мягкой, внутренней улыбкой, которая исходила из самой глубины спокойного сердца.

Я смотрел на ее ладонь, лежавшую на пыльной доске между нами. Этот простой жест был больше, чем любое прикосновение. Он был мостом. И я чувствовал, как по этому мосту от нее ко мне струится то самое спокойствие, та самая уверенность в своем праве на существование. Она не просила меня меняться. Она радовалась тому, каким я становился рядом с ней. Ее слова «мне нравится видеть тебя таким… настоящим» отзывались во мне звоном чистого хрусталя. Это было признание, которого я не получал никогда. Мне нравились оценки, мне нравилось редкое кивки одобрения отца, но чтобы кому-то нравился я сам, со всеми моими страхами и неуверенностью… Это было ново. И бесконечно ценно.

И когда она задала свой вопрос, легкий, почти шутливый, но такой глубокий, я не сдержался. Со мной произошло нечто невиданное: я рассмеялся. Не саркастическим, коротким смешком, каким обычно отвечал на глупости в общей гостиной Слизерина, а настоящим, легким, почти беззвучным смехом, который вырвался сам собой, словно выпущенная на свободу птица.

— Если я спущусь вниз без маски, Дора, — сказал я, и мое лицо все еще хранило следы этой непривычной улыбки, — то, боюсь, начнется хаос. Хотя бы один Блэк должен соответствовать леденящему душу идеалу нашего рода, верно? Иначе вся система даст трещину. Отец счел бы это личным оскорблением, маман — признаком слабости ума. А Сириус… — я на мгновение замолчал, — Сириус, наверное, решил бы, что я окончательно сошел с ума, пытаясь ему подражать самым нелепым образом.

Я откинулся на сундук, чувствуя, как пыль мягко оседает на мою мантию. Шутка, которая пришла мне в голову, была на удивление… легкой. Как будто часть той тяжести, что я сбросил, позволила мыслям становиться воздушнее.

— А мой лучший друг, Барти, — продолжил я, и в голосе моем зазвучала искренняя, почти озорная нотка, — он человек дотошный и подозрительный. Если я вдруг перестану быть «идеальным Блэком», он первым делом заподозрит неладное. Решит, что кто-то принял Оборотное зелье, чтобы под моим видом выведать слизеринские секреты или, что еще хуже, попытаться втереться к нему в доверие. И тогда, — я сделал паузу для драматизма, — он устроит мне допрос. Целый час. Пока, по его расчетам, будет действовать зелье. Будет тыкать в меня палочкой, требовать называть детали, которые знаем только мы вдвоем, проверять реакции… Это будет самый изнурительный час в моей жизни. И все потому, что я позволил себе просто быть… грустным, а не хмурым и холодным, что, к слову, более реалистично.

Последнее я произнес тише, и улыбка на моем лице стала мягче, печальнее. Я посмотрел на снег за окном. Снежинки, такие же хрупкие и уникальные, как эти мгновения с ней, медленно танцевали в темноте, чтобы исчезнуть, коснувшись земли. Мы были похожи на них. Наше время здесь было таким же мимолетным и прекрасным.

— Видишь ли, — начал я, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство между нами, где витали наши мысли, — настоящий я… он почти такой же, каким меня видят все. Почти. Только более одинокий. И гораздо более замкнутый по умолчанию. Маска идеального Блэка — это не какая-то искусственная личина. Это я сам, только… вымороженный. Это я, из которого вынули все тепло, весь свет, все эти глупые, ненужные надежды и оставили лишь каркас: долг, честь, чистоту крови, холодную решимость. Со стороны это выглядит внушительно. Как шоколадная фигурка в витрине «Сладкого Королевства» — идеальная, глянцевая, сделанная по безупречному рецепту. Но внутри… внутри она полая. Или наполнена не сладким кремом, а горьким, терпким порошком какао, который невозможно есть без слез.

Я обернулся к ней, и в глазах моих, я знал, отражалась та самая грусть, о которой я говорил.

— Ты спрашиваешь, почему стены рухнули сейчас? Потому что ты не пыталась их сломать. Ты даже не стучалась в них. Ты просто… села рядом. И начала рассказывать о шоколаде. И о том, что тишина может быть музыкой. Ты зажгла рядом крошечный огонек. Не факел, чтобы ослепить и прогнать тьму, а именно огонек — маленький, теплый, живой. Как тот, что мерцает в окне далекого дома в метель.

И мои стены, эти вечные ледяные глыбы, от этого тепла не рухнули, а начали таять. Медленно. По капле. И каждая капля — это часть того, что я в себе заморозил. Страх. Одиночество. Тоска по чему-то простому и настоящему.

Я глубоко вздохнул, и воздух чердака показался мне целебным.

— Ты права. У меня нет красивой трагической истории, как, наверное, нет ее и у тебя. Моя трагедия не в ране, а в ее отсутствии. В том, что меня растили как идеальный сосуд для фамильных ценностей, но забыли наполнить чем-то человеческим. — В сказанном не было ничего тайного, обо всем этом было известно еще задолго до произнесенного мною вслух. — И я сам не знал, что мне туда налить. Пока не встретил тебя. И ты, со своим шоколадом и тишиной, показала мне, что можно наполняться не великими смыслами, а простыми вещами. Теплом взгляда. Спокойствием совместного молчания. Радостью от того, что тебя видят.

Я ненадолго замолчал, давая ей и себе время перевести дыхание. Мои слова, такие откровенные, висели в воздухе, и я не жалел о них.

— А что будет, если я спущусь вниз без маски? — повторил я ее вопрос. — Ничего хорошего, Дора. Мир не готов к грустному Блэку. Миру нужен блестящий, холодный, безупречный. Так безопаснее. Для них. И, как ни парадоксально, для меня. Потому что без этой маски я… уязвим. Как улитка без раковины. И этот мир полон соли для открытой раны.

Я снова позволил себе легкую, печальную улыбку.

— Но теперь, — сказал я тише, и мой голос обрел ту самую теплоту, что жила у меня в груди, — теперь у меня есть этот чердак. И этот огонек. И память о том, как звучит музыка нашей тишины. И даже когда я там, внизу, буду снова этим глянцевым, полым шоколадным Блэком, я буду знать, что где-то внутри, под слоем идеальной глазури, есть крошечная, тающая, живая сердцевина. Она горьковата, не идеальна, но она — настоящая. И она — моя. Будем считать, что ты помогла мне ее найти.

Я посмотрел на нее, и в этот момент я не пытался скрыть ничего. Ни грусти, ни надежды, ни той безмерной благодарности, что переполняла меня.

— Так что, пожалуй, я останусь там идеальным Блэком. Ради отца, ради фамилии, ради того, чтобы Барти не допрашивал меня целый час. — Я чуть скосился, и в моих глазах мелькнула искорка того самого, редкого для меня озорства. — Но здесь… здесь я буду просто Реджи. Грустным. Немного растерянным. Но живым. И, возможно, понемногу учащимся быть… счастливым. Хотя бы на эти несколько мгновений, пока я здесь.

И с этими словами я протянул руку через разделяющее нас пространство и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по краю ее ладони, лежавшей на доске. Это был жест. Молчаливое спасибо. Признание того, что ее мост принят. И что по нему я, возможно, когда-нибудь решусь сделать больше, чем один робкий шаг.