[indent] Не верно.

[indent] Сириус понял это еще до того, как его наставник отложил вилку в сторону и отправил вниз по пищеводу кусок еды, который жевал, чтобы без помех подытожить все, что успел выдать стажер. Казалось, по лицу Лонгботтома пробежала легкая тень, а черты стали жестче, тем самым подписывая знаниям Блэка не требующий оглашения приговор, считывающийся так же легко, как передовица «Ежедневного пророка».

[indent] Преподаватели у стажеров первого года обучения за 4 месяца, конечно, успели озвучить каждый из множества регламентов Министерства и, в частности, Департамента охраны магического правопорядка, но должный для запоминания упор на этом не делали, учитывая продолжительность обучения стажеров и необходимость подобных знаний на начальных порах. Так или иначе, Сириус не ожидал, что его провал расстроит Фрэнка настолько сильно, что тот попросту изменится в лице. Учитывая обстановку и обстоятельства, реакция наставника казалась чрезмерной. По крайней мере, на первый взгляд.

[indent] Блэк озвучил то, что сумел вспомнить, и то, что казалось важным, когда он задумывался о работе в условиях чрезвычайной ситуации на массовом мероприятии. В голову не приходило что-либо еще, так как до сегодняшнего дня с настоящим аврором он себя не ассоциировал, оттого запомнить строгий регламент, бывавший у Сириуса на слуху дай Мерлин пару раз, но который, наверняка, отскакивал от зубов у всех младших работников аврората, представлялось занятием из разряда невозможных.

[indent] Тем не менее, когда аврор заговорил, тон его речи не выражал особого разочарования несмотря на подтвержденную неполноту озвученного регламента. Сириус как никогда был рад поступившему вопросу, здорово отвлекающему парня от внутреннего анализа и оценки ситуации, а также выражения лица собеседника, в данный момент пришедшего в относительную, стабильную норму. Показалось, что ли?

[indent] - Потому что против толпы никто не выстоит, как бы хорош ни был, - Блэк задумчиво отвел взгляд в сторону, сосредоточившись на причудливой шляпе одного из гостей «Дырявого котла», сидевшего за столиком в углу паба. Размышляя вслух над ответом на поставленный наставником вопрос, парень не был уверен, что регламент ДОМП содержал хоть слово о толпе. Зато Бродяга точно помнил, что мать наставляла его подобным образом в детстве, когда он то и дело сбегал гулять в магловский или магический Лондон. Женщина, хоть и была представителем чистокровной магической аристократии, хоть и жила в доме, который в середине 40-х годов ее муж снабдил всеми возможными средствами защиты, а все же пережила, как и все лондонцы ее возраста, магловскую мировую войну, названную второй, видела и слышала ужасы бомбежек, и попросту не могла не быть осторожна. Осторожность эту Вальбурга старалась – как могла - привить сыновьям. Сириус далеко не всегда (почти никогда не) следовал наставлениям матери, однако конкретно эти предупреждения об опасности почему-то запомнились лучше других. Он с легкостью мог визуализировать картину из детства, где мать опускалась в кресло и подзывала его к себе, беря в холодные ладони его руку, и заботливо, но твердо напоминала о мерах предосторожности, отпуская первенца в одиночку прогуляться, к примеру, по Косому переулку. «Если что-то случится, возникнет давка или попадешь в большое скопление людей, не пытайся пробиться сквозь толпу и не стой на месте, а двигайся с людьми, по возможности, пытаясь оказаться с краю столпотворения и выбраться из него», - было одним из многих наставлений матери, которые Блэк вынужден был помнить по сей день. – Все просто: если будете следовать в обратном направлении, то вас могут толкнуть или вы упадете, а подняться не сможете, потому что толпа не стоит на месте. Высок риск оказаться задавленным, вот и все, - он слегка пожал плечами, вновь посмотрев Фрэнку в глаза. Лонгботтом продолжал жевать, а по его лицу на сей раз невозможно было определить хоть какое-либо мнение.

[indent] Сириус сделал вывод, что наставник, вероятно, не услышал его ответ, так как никаких комментариев не последовало. Винить Фрэнка было не в чем: люди галдели громче стада гиппогрифов и, казалось, чем ближе стрелка часов была к 11 часам дня, тем громче жужжала толпа вокруг. Лонгботтом как ни в чем не бывало продолжил комментировать ответ по регламенту своего стажера, последний же всячески старался услышать абсолютно все, но как бы ни пытался, а часть фраз точно потерялась в гуле окружения. Блэк мог бы попросить наставника повторить все, что тот сказал, но времени на это, по всей видимости не было, так как бармен Том поставил на стойку два пакета с заказанными ранее сэндвичами, а Лонгботтом, расплатившись, направился к выходу из паба. Ухватив бумажные пакеты, Бродяга поспешил за Фрэнком, недоумевая о каких блинчиках вообще идет речь и не придавая разговору особого значения.

[indent] Задний дворик «Дырявого котла» был одним из непримечательных, но самых волшебных мест Лондона. Сириус всегда – с самого раннего осознанного детства - любил открывать проход, скрытый в кажущейся совершенно обычной кирпичной кладке, однако сегодня делать это он не спешил, стараясь не торопить события, что оказалось правильным решением, ведь его наставник решил, во-первых, открыть стену сам, а, во-вторых, провести инструктаж. И сделал последнее столь официально, что согревающие чары, накинутые аврором на себя и своего ученика, не спасли последнего от пробежавшего напряжения холодом по позвоночнику. Жесткий тон, чересчур уверенный взгляд, выверенная стойка – делали Фрэнсиса Лонгботтома совсем не похожим на самого же себя в офисной обстановке. Мужчина словно по щелчку пальцев растерял и шутливость, и общительность, и легкость, которые были ему очень свойственны. «Если это рождественское чудо, то я пас», - Блэк криво усмехнулся, следуя за мужчиной под арочный свод и оказываясь в Косом переулке: ярком, нарядном и снежном в преддверии зимнего торжества.

[indent] Хозяева лавок поправляли свои витрины, наводя финальные штрихи и лоск перед официальным открытием магических улиц для посещения. Рождественская ярмарка обещала быть грандиозной – листовки не врали - и Сириус был рад принять в организации мероприятия подобного масштаба непосредственное участие. Он будто бы заглянул наизнанку всех подобных торжеств, на которых ему лично доводилось присутствовать, и чувство это было сродни настоящему волшебству, каким его описывают в сказках или пишут на произведениях художественного искусства.

[indent] - Никогда не видел Косой таким безлюдным, - с восторгом поделился впечатлениями парень, на что получил очередное безэмоциональное указание:

[indent] – Иди за мной.

[indent] - День обещает быть долгим, - тихо пробормотал себе под нос Блэк, чуть слышно озвучивая собственные мысли, но, тем не менее, выполняя указ наставника, широким шагом направившегося в сторону прохода к Каркиттскому рынку.

[indent] Лонгботтом и его стажер не успели оказаться на главной площади, когда, казалось из ниоткуда, заиграла нежная праздничная мелодия, одинаково громко звучащая даже в самых дальних углах торгового квартала. Сириус едва не врезался во внезапно остановившегося Фрэнка, озираясь по сторонам, когда отовсюду – из прохода от «Дырявого котла» и из заведений, подключенных к Сети летучего пороха – хлынул поток волшебников и волшебниц – от мала до велика – все как один в отличном расположении духа. Улицы заполнились гамом и смехом, дети уже успели утащить родителей к самым ярким витринам, а протолкнуться куда-либо стало делом весьма затруднительным.

[indent] Потеснившись ближе к стене вслед за аврором, Бродяга высоко поднял палочку над головой, повторяя за своим наставником и двинулся следом, мечтая о том, чтобы столь напряженно начавшийся патруль окончился как можно быстрее. Парень прекрасно осознавал, что работа аврора – серьезное занятие, но портить настроение в команде, как это беспричинно делал Фрэнк, считал нецелесообразным.

[indent] - Сэр, можно вопрос? Я что-то сделал не так? – Он мягко остановил Фрэнсиса, дотронувшись до локтя мужчины, задав вопрос, который казался уместным.

Жизнь любого человека строится таким образом, что все мы – невольные узники той эпохи, в которой рождены. И в войны, намеренно перетряхивающие мирный устой человеческого общества, дети вынуждены взрослеть быстрее – они этого не хотят, но так надо. Всему виной чувство постоянной опасности, засевшее в недрах груди, точно металлическая заноза. Будучи подростками, молодые волшебники защищены или холодными массивами школьных замков, или родительским крылом, но затем, шагнув вперед – за антиаппарационный барьер учебных заведений, из-за широкой отцовской спины, за пределы материнской заботы – они оказываются один на один с реальностью. И вот они уже взрослые, самостоятельные маги, несущие ответственностью не только за самих себя, но и за каждого, кто с ними рядом. И незнание правил тут не освобождает об ответственности. Однако, дракклов вопрос, который издревле беспокоит умы повзрослевших девчонок и мальчишек, в сумбуре магической войны приобретает иную формулировку и окрас. Из «кем я буду, когда вырасту?» - ни один провидец и даже сама Вселенная, кажется, не смогут выдать верный ответ, - он превращается в «я вырос, что делать дальше?»

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем ему быть, когда повзрослеет. И не потому, что родители с младенчества внедряли в его мозг мысли о жестком соблюдении традиций и родовых обязательствах – хотя, бесспорно, все это тоже сыграло свою роль, - но из собственного интереса, справедливости собственных мыслей, желания защитить беззащитных, и конечно же из-за историй, которыми делился с ним перед сном отец в редкие вечера, проводимые им дома.

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем будет, когда вырастит. И повзрослев, ни разу за все девять лет работы не пожалел о том выборе, который сделал. Конечно, годы службы в Аврорате не были простыми и начало их было не то, чтобы радужным. Сказочно-розовые очки, нацепленные шатеном на нос с раннего детства, слетели и раскололись на кучи осколков, засыпая собой асфальт под ногами. По шершавому асфальту и стенам рядом стоящих зданий в тот вечер обгоревшими пятнами были разбросаны «звезды» - это отпечатки огневых вспышек, выброшенные в воздух не ради красоты, но вопреки чьим-то жизням. На шершавом асфальте в тот вечер кое-где красовалась безликая кровь – крупицы запекшейся массы въелись в темную, мокрую серость камня, запорошенные пеплом обгоревшей одежды. На шершавом асфальте в тот вечер зеркалом растеклась лужа дождевой воды, и пустые глаза человека, ставшего отныне лишь оболочкой, чья щека прижималась к еще не остывшей земле, расфокусировано буравили собой пеструю роспись меняющихся в воде отражений. По шершавому асфальту в ту ночь, которая до сих пор возвращалась к Фрэнсису беспокойными снами, топталось с десяток пар энергичный ног, ликвидируя остаточные следы темной магии, насквозь пропитавшие собой это тихое место. И фрагменты «очков», упавших с носа юноши после пары оглушающих чар, таранивших собой не самый крепкий, но приемлемый «щит», уже давно превратились в стеклянную пыль, мешаясь с пеплом и кровью на холодном асфальте. Выжить – вот и все, что было действительно важным.

Быть может поэтому, спустя столько лет службы в департаменте охраны магического правопорядка и несколько десятков подобных сражений – столь же неизбежных в войне, как и человеческие жертвы, - чистокровный маг с такой легкостью произносил слово «смерть», ни на миг ни меняясь в интонации. Так обыденно, словно разговор шел о лакричных палочках или сливочном пиве. Перед его глазами в миг промчалась вся его короткая на тот момент жизнь и все, чего он тогда достиг и все, к чему с тех пор стремился, - обрело новый смысл. В детстве и юности Фрэнк считал, что знает, кто он есть и кем будет, достигнув границы взросления – так же считал и Сириус Блэк, мальчишка-стажёр, закончившись школу пару месяцев назад и сидящий теперь напротив, - но задачка эта куда сложнее, чем могла показаться сначала. И если аврора по его верной траектории направила отцовская рука, не позволяя отклоняться от курса, то теперь направляющим должен был стать сам Лонгботтом.

- Фрэнк, - автоматически поправил юного коллегу мужчина – тон голоса его даже не дрогнул, а по губам призраком скользнула снисходительная полуулыбка. Свое полное имя бывший гриффиндорец не то, чтобы не любил, но лаконичность короткой версии была ему приятна, как на слух, так и по произношению. Августу, конечно, такой расклад не сильно устраивал, так что в стенах материнского дома с некоторыми нюансами обращений Лонгботтом-младший уже давно свыкся, но на работе предпочитал очерчивать границы. – Вообще, в мои обязанности не входит отпугивание стажёров, особенно в условиях дефицита кадров, - понизив голос, отозвался шатен, слегка качнув головой и виновато поджимая губы. Он словно бы извинялся, но в светлых глазах его все еще читалась снисходительная улыбка, - но врать не буду: работа аврора травмоопасная. Людей убивают, и они умирают, это неизбежно. На каждого лучшего всегда может найтись кто-нибудь получше. Потому необходимо взвешивать все риски и не бросаться грудью на амбразуру. Цель аврора – жить и выручить из беды как можно больше людей, не способных оказать себе помощь самостоятельно. А какой толк от аврора, если он просто взял, - звонкий щелчок пальцев в тишине кафе одновременно с продолжением фразы, -   и умер, оставив несчастных без защиты? – волшебник видел, что ему удалось зацепить Блэка. Сириус задумался, начал задавать вопросы, которое его беспокоили – немного детские, слегка наивные, но правильные. Сомнений не было, вчерашний гриффиндорец в себе более чем уверен и этой уверенности хватило бы на десятерых таких же как он стажёров, с той лишь разницей, что они и в подметки мальчишке не годились. – Тебе повезло – я очень везучий парень, - принесли кофе и Фрэнк поспешил сделать живительный глоток, с удовольствием вдыхая в себя аромат божественного напитка. – И пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать как часто мне приходилось зализывать раны. Ведь никто не бессмертен, но обошлось. Однако ты верно подметил про «подготовку» — это очень важная штука, которой мы с тобой будем очень плотно заниматься, - последние три слова прозвучали чуть тверже, чем предыдущая часть монолога, - так было задумано. – И с точки зрения физической подготовки, и с точки зрения магической, и особенно с точки зрения теоретической, - Блэк, как думалось шатену, надеялся, что его обучение начнется с драк, соревнований, чар, вспышек фейерверков и прочего «веселья», которого в департаменте охраны магического правопорядка пруд пруди, лишь бы без дел не сидеть, не так ли? - но так уж вышло, что парень не в сказку попал, а в Штаб-квартиру Аврората.

Принесли десерты, тем не менее должного внимания к себе они не получили. Стоило Фрэнсису договорить, как изо рта Сириуса, точно из бутылки с ценнейшим эльфийским вином, вылетела волшебная пробка. И это было хорошо, даже очень – это была крохотная победа шатена на пути к успешному налаживанию контакта со стажёром. Юноша без стеснения высказался о своих достоинствах, смешивая их с сомнениями относительно недостатков, и дополнил это все уместными в данной ситуации вопросами.

- Самое важное, Сириус, что ты должен понять – ты пришел в Аврорат учиться, – это было существенно важно и на этом стоило сделать акцент. - И ты должен хотеть учиться, что не менее значимо. А чтобы хорошо учиться, нужно уметь принимать и понимать рутину, без которой в учебе не обойтись. Великими за два дня не становятся, - думают ты это знаешь, - навыки оттачиваются годами. – Лонгботтом взялся за вилку, отламывая от пирога небольшой кусочек, но подносить ко рту его не спешил, продолжая монолог. – Организация обучения в штаб-квартире Аврората построена не так, как в школе, поэтому и нагрузка будет совершенно другая. Ты молодец, что осознаешь свои сильные и слабые стороны, потому наша с тобой задача сделать так, чтобы слабое тоже стало сильным. Ведь, как я и сказал ранее, «идти в лоб» и кидаться «грудью на амбразуру» - плохой подход, имеющий нелицеприятные последствия в виде травм, несовместимых с жизнью. Подход, который мы с тобой – если ты будешь мне помогать – переработаем в лучшую сторону. Что думаешь? – осторожно положив в рот кусочек пирога, Фрэнк принялся тщательно и без спешки его пережевывать, ожидая ответа. А когда от вишневого пирога остались одни лишь крошки, посмотрел на наручные часы и добавил: - Скоро полдень, у нас много дел. И нам ещё сегодня надо успеть посмотреть, на что ты способен, - крохотные поощрения никогда не бывают лишними. - Готов?

Он вручил мне координаты. Свой адрес. Ключ от этого временного убежища. Этот простой, почти бытовой жест значил больше, чем все его слова о готовности помочь. Это был акт безоговорочного доверия, который обжег меня сильнее, чем любое заклинание. Доверие, которого я был недостоин, проливаясь на мои опаленные ладони ядовитым нектаром, сладким и горьким одновременно. И того доверия, которого он, по его же словам, не мог дать никому — ни друзьям, ни возлюбленным, ни этому миру, что всегда пытался разломать его на части. Он вручил его мне — тому, кто предал все, к чему прикасался.

И он назвал меня ребенком.

Это слово, такое простое, такое снисходительное, должно было успокоить, снять вину, обернуться бальзамом на старые шрамы. Но оно упало на сознание, как камень в болото, поднимая со дна тени, которые я годами пытался утопить в ледяной воде самообмана. Потому что ребенок не знает того, что знаю я — вкуса собственного страха, смешанного с медью крови на губах, когда ты стискиваешь зубы, чтобы не закричать. Ребенок не чувствует того, что навсегда впиталось в мою плоть — жгучую пульсацию темной метки, что живет под кожей, как чужеродное существо, напоминая о каждом неправильном шаге. Ребенок не носит на руке клеймо, которое является не просто символом, а живым, дышащим свидетельством самого темного момента его жизни — момента, когда твою преданность разорвали на части и собрали заново, вложив в руки лезвие для будущих убийств.

Он просит меня не винить родителей. Говорит, что они «позволили сделать выбор». Его ладонь на моем плече тяжела и тепла, но под ней холодок проходит по коже, заставляя меня содрогнуться. Он не понимает. Не может понять. Потому что его выбор был громким, яростным, с хлопком двери, разнесшим вдребезги хрустальную тишину нашего дома. Мой выбор... мой выбор был тихим, постепенным, покатым склоном, на который я ступил, даже не осознавая, что обратного пути нет. И они не просто «позволили». Они направляли. Одобряли. Восхищались. Их гордые взгляды, их одобрительные кивки были тем топливом, что сжигало мои сомнения, превращая их в пепел, уносимый ветром ложных убеждений.

И чтобы он понял, почему я не могу просто «не винить», почему эта метка — не просто несмываемые чернила, я должен заглянуть в ту бездну снова. Должен рассказать. Но как подобрать слова, чтобы описать невыразимое? Как описать не просто ритуал, а метаморфозу души, когда из тебя вырывают все былое человеческое и наполняют холодной, безжизненной тьмой? Как передать словами тот момент, когда твое собственное «я» растворяется в боли, а на его месте возникает нечто чужое, готовое подчиняться, готовое уничтожать?

— Ребенок... — повторяю я тихо, и слово это звучит горько и странно на моих губах, будто я впервые пробую на вкус незнакомый плод, прекрасный снаружи и ядовитый внутри. Я медленно поднимаю взгляд от пергамента к его лицу, и в моих глазах он должен увидеть не обиду, а бездонную усталость. — Ребенок не проходил того, через что прошел я, чтобы получить это.

Я не смотрю на свое предплечье. Мне не нужно. Я чувствую его. Всегда. Тусклую, постоянную пульсацию, как второе, более медленное и зловещее сердцебиение, напоминающее, что часть меня больше мне не принадлежит.

— Ты говоришь о выборе, Сириус. Но ты не спрашиваешь, в чем именно заключался мой «выбор». Ты думаешь, это было просто решение принести клятву? Надеть мантию? Последовать за тем, во что верил я и наши родители?

Я делаю паузу, собираясь с мыслями, с мужеством, чтобы вытащить это наружу, как занозу, впившуюся глубоко в самое сердце.

— Темная Метка... это не татуировка. Ее не наносят иглой и чернилами. Ее... выжигают. Но не огнем, а магией.

Воздух в кухне становится гуще, тяжелее, словно насыщаясь свинцовой пылью воспоминаний. Я вижу, как его взгляд становится более сосредоточенным, предчувствуя, что сейчас прозвучит нечто ужасное, нечто, что навсегда изменит его представление о том, через что мне пришлось пройти.

— Это не просто клеймо верности. Это... портал с координатами. Канал. Присяга, высеченная не на пергаменте, а на самой душе на магическом уровне. Чтобы получить ее, нужно не просто произнести слова. Нужно... открыться. Позволить ему... или его доверенным лицам... заглянуть в самую глубину. Увидеть все, что ты пытаешься скрыть. Все твои страхи, все слабости, все потаенные мысли. И только тогда... когда ты полностью обнажен и беззащитен... они накладывают печать. Это почти со всеми одинаков - добровольное раскрытие, как в моем случае, либо безмолвное проникновение, как у многих.

Я закрываю глаза на мгновение, и меня накрывает волна воспоминаний, такая яркая и болезненная, что у меня перехватывает дыхание. Холодная каменная комната, где воздух был спертым и пах страхом и потом. Полумрак, едва разгоняемый тусклым светом факелов. Фигуры в масках и капюшонах, стоящие кругом безмолвным, осуждающим хором. И тот, кто действовал от Его имени... с палочкой наготове, чей взгляд, казалось, пронзал меня насквозь, видя все те трещины, что я так тщательно скрывал. Но от этого и нельзя скрываться, это не имеет никакого смысла.

— Мое испытание... — голос срывается, и я с силой сглатываю, пытаясь протолкнуть слова сквозь внезапно сжавшееся горло. — Оно было связано с Легилименцией. Не просто поверхностный осмотр. Глубокое, мучительное вторжение. Они искали сомнения. Искали слабость. Искали хоть крупицу того, что они называют «нечистой кровью» или «моральным разложением». Они копались в моих воспоминаниях, как в помойке, выискивая что-то, что можно было бы использовать против меня. Я не знал ранее более неприятного чувства, словно остаться без одежды на публике. И тем более, перед глазами тех, кому я бы не стал доверять вообще ничего. Это было двойное испытание - смогу ли впустить их, смогу ли не таить, смогу ли скрыться от других. И в то же время, они жаждали хоть чего-то, хотя бы немного родовых тайн. Я мое сознание пытались проникнуть одновременно несколько человек. Я держался долго, не подпуская. И только одному я позволил прочесть меня. Он и вынудил остальных оставить меня в покое. Больше я никогда не опускаю свои щиты.

Я смотрю на него, умоляя понять без лишних слов, каково это — чувствовать, как чужие пальцы ковыряются в самых сокровенных уголках твоего разума, вытаскивая на свет все, что ты хотел бы забыть.

— А потом... потом был «Круцио».

Я произношу это слово шепотом, и оно повисает в воздухе, как ядовитый газ, от которого щиплет глаза и перехватывает дыхание. Запретное заклинание. Одно из Непростительных. Я вижу, как он напрягся, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, белые костяшки выступили под кожей. Он ведь поймет?

— Не на полную силу, если честно. Не до... безумия или смерти. Но достаточно. Достаточно, чтобы я почувствовал, как мои собственные нервы воспламеняются изнутри. Как будто тебя погрузили в кислоту, но при этом ты остаешься в сознании, чтобы прочувствовать каждый микрон растворяющейся плоти. Это была проверка на стойкость. На выносливость. Чтобы увидеть, сломлюсь ли я. Закричу ли. Умолю о пощаде. Мой наставник понимал, что делает и очень старался мне не навредить. Но важно другое: это так же добровольно было.

Я отвожу взгляд, глядя в темное окно, в свое собственное бледное отражение, искаженное страданием, которое я никогда не показывал миру и кому-либо.

— Я не сломался. Не закричал. Я... я принял это. Впитал боль, как губка, позволил ей заполнить меня до краев, пока она не стала единственной реальностью, что существовала для меня в тот момент. И в самый пик этой агонии, когда мое сознание готово было разлететься на осколки, когда граница между мной и болью стерлась... они наложили Метку. Через боль. Через вторжение в разум. Она вплелась в саму ткань моего существа, стала частью моего магического ядра. Она не просто на коже, Сириус. Она... во мне. Скрыть Метку - не выход, не решение. Я готов лишиться руки, если бы это помогло. Но не думаю...

Я наконец поворачиваю к нему лицо, и в моих глазах, я знаю, стоит тот самый ужас, который он видел в озере, смешанный с горечью и стыдом.

— И она живая. Она... чувствует. Когда он неспособен контролировать злость, она горит, как раскаленный уголь, тогда он сам теряет ментальные щиты. Когда он дает приказ... она отзывается, посылая по жилам ледяную волну покорности. Это не метафора. Это физическое ощущение. Как тянущаяся нить, привязанная к самому моему позвоночнику. И он на другом конце. Всегда. При чем, только Он.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь загнать обратно ком отчаяния, подступивший к горлу.

— Вот какой был мой «выбор», Сириус. Не решение присоединиться к «благому делу». Не юношеский идеализм. Это была церемония посвящения, где мою волю сломали, мой разум осквернили, а мою душу пометили, как скот. И они... — я киваю в сторону, где-то далеко, в сторону особняка, — ...они знали. Отец... он не мог не знать, через что предстоит пройти его сыну, чтобы заслужить «честь» носить это клеймо. Мать... она бы гордилась, узнай она, что я выдержал, не опозорив имя Блэков. Вот что значит «позволить сделать выбор» в нашем мире.

Я умолкаю, опустошенный, выпотрошенный. Я вывалил перед ним самую грязную, самую больную часть себя, ту, что годами гноилась внутри, отравляя все, к чему я прикасался. И теперь боюсь встретить его взгляд. Боюсь увидеть там отвращение, ужас или, что еще хуже, ту самую жалость, которую я ненавижу больше всего на свете.

Но я должен был это сделать. Он должен понять, что его «не вини их» — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Потому что их молчаливое одобрение, их гордость за меня в тот момент - это было соучастием. Это было предательством того самого ребенка, которым, как Сириус говорит, я был. Они продали мое детство, мою невинность, мою душу за призрачное величие нашего имени.

И теперь, когда он знает правду о цене моего «выбора», может быть, он поймет, почему я не могу просто написать им вежливую записку, что со мной «все в порядке». Потому что ничего не в порядке. И не будет в порядке, пока этот шрам, выжженный на моей душе, не перестанет пульсировать в такт зову того, кто его поставил. Пока я не найду способ вырвать эту ядовитую занозу из самого своего естества.

[indent] — Ты просто шикарна!

[indent]  Щеки девушки вспыхнули от смущения, окрашиваясь в нежный румянец, который словно светился изнутри. Она и не сомневалась в своем таланте, но похвала, подобно свежему глотку воздуха в жаркий день, была очень приятной. Кассия осмотрела коридор на предмет непрошенных гостей, чтобы скрыть свою неловкость. Ее взгляд чуть прищурился, словно она старалась скрыть краснеющие щёки, и она осторожно оглянулась по сторонам: широкие тени, мертвая тишина и лишь редкий слабый свет ламп, который мягко рассеивался по стенам, создавая иллюзию уединения и спокойствия. Внутри она чувствовала прилив нервного возбуждения, но и желание удержать эту волну, чтобы не выдавать своих переживаний.

[indent]  — Никогда не видел, чтобы отработок удалось избежать так легко. Я все понять не мог в чем прикол быть старостой, а оно вот как!

[indent]  — Но не думай, что такое повторится, — сказала Моралес, когда они подходили к лестнице, ее голос был твердым, но с нотками мягкой заботы. — Сегодня я не могла позволить, чтобы ты подвергся наказанию: отчасти это моя вина, что ты оказался в коридоре в столь позднее время, — рейвенкловка не спешила принимать на себя всю ответственность, она прекрасно понимала, что Сириус действовал по собственной воле, и что не было никаких гарантий, что он сейчас бы мирно спал в своей постели, встретив ее в коридоре после ужина. - Я очень строгая староста, и слежу за тем, чтобы даже мои друзья следовали правилам. Поблажек от меня не жди, — тон девушки был серьезен, однако некоторые интонации подсказывали, что та шутит. Конечно же, она никогда не доложила бы на друзей преподавателям, не соверши те нарушения, которые подвергли бы кого-то опасности.

[indent]  Взбежав по винтовой лестнице вместе с гриффиндорцем, брюнетка всё ещё чувствовала эйфорию от недавнего удачного обмана Флитвика и от событий этого вечера. Ее сердце билось чуть быстрее, глаза искрились от возбуждения и легкого триумфа. В привычном жесте она потянулась к бронзовому молоточку в форме головы орла, ощущая холод металла под ладонью. Но вдруг её взгляд остановился на заинтересованном взгляде Блэка.

[indent]  Сириус внимательно следил за её движениями, в его глазах таилась неприкрытая искра любопытства. Она сразу поняла, что он знает о том, что их способы открытия двери гостиной факультета отличаются от стандартных. Внутренне она улыбнулась — сейчас он хотел попробовать, какого это, — получить шанс разгадать пароль своими силами. Волнение ощущалось в его позе, и будто бы напряженность в воздухе стала еще ощутимее.

[indent]  Вопрос всегда был разный — чаще на проверку логического мышления, но бывали и загадки на эрудицию. Иногда первокурсники долго стояли у двери, пока их не пропустит кто-нибудь из однокурсников и старшекурсников, но, становясь старше, они уже не могли позволить себе такой роскоши, и старались думать самостоятельно. Кассиопея не припоминала ситуаций, в которых ей бы пришлось дожидаться другого рейвенкловца, но она помнила, как утешала Али, что если с той это случится, ей не придется спать в коридоре.

[indent]  — Конечно, — улыбаясь, она опустила руку и указала ладонью на молоточек, а сама отошла на шаг назад, чтобы не мешать. Когда орел приоткрыл глаза, Кассия прочла удивление на лице однокурсника, словно он не ожидал, что привратник будет на него реагировать. Когда же тот озвучил загадку, Сириус, похоже, и вовсе растерялся, не зная ответ. Однако, ответ был не так уж и сложен, если вспомнить страницу из учебника по уходу за магическими существами.

[indent]  Но разум Кассии, который вот уже больше суток находился в раздрае и без здорового сна, почему-то подсказывал ей соловья, а вторая строчка уж тем более напоминала ей о банши.

[indent]  — Но это же не может быть банши, бессмыслица получается, — обращалась Моралес к бронзовому орлу. Впрочем тот не подтвердил и не опроверг ее догадки. Его дело — задать вопрос и пропустить студента с правильным ответом. В его функции не входило помогать студенту прийти к ответу, он должен был сделать это сам. — И соловей со смертью никак не связан... — задумчиво пробубнила она уже себе под нос.

[indent]  — А? — тут же погрузившись в раздумья, девушка совсем забыла о существовании друга. Тот предлагал ей переночевать в гостиной Гриффиндора, если она не знает ответа. Кассия подняла на него удивленный взгляд, а когда она осознала предложение, он нахмурился: — Не думаю, что это удачное предложение, Сириус, тем более в данный момент. Но спасибо за заботу, — она поспешила вставить последнюю фразу, чтобы отказ не показался грубым. Но на него были причины. Она опасалась того, с кем может столкнуться в гостиной, пока не готовая к этому.

[indent]  Перед взором Кассии предстали глаза Джеймса Поттера, те самые, что она так старательно пыталась забыть. Его глаза, которые были так близко, и эти его дурацкие очки. Она мысленно перенеслась в прошлое, примерно год назад или чуть больше. Они с Джеймсом стояли у портрета Полной дамы и озирались по сторонам, коридор был пуст. Тогда парень взял ее за руку, невольно заставляя отступить к стене и прижаться к ней спиной. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Кассия смотрела снизу вверх, чувствуя, как электризуется воздух между ними. Время вокруг будто замедлилось, а стуки сердца становились громче. Под действием какой-то неведомой силы притяжения, Кассия подалась вперед, навстречу гриффиндорцу, прикрывая глаза, и через мгновение он уже накрыл ее губы своими. Это был их первый поцелуй, это был их первый в жизни поцелуй. Он получился неумелым, но очень искренним, полным обещания, полным откровения. В этот момент им не нужны были слова, чтобы рассказать о чувствах, которые их переполняли.

[indent]  Но он получился недолгим. На плечо Джеймсу с глухим звуком удара приземлилась рука рука друга, и рука Поттера, сжимавшая руку девушки дрогнула, тот отстранился. И Кассия увидела Сириуса. Тот сначала пошутил о том, что Джеймс снова забыл пароль, а только потом увидел Кассию, изображая извиняющуюся гримасу и тактично отходя в сторону.

[indent]  Та Кассия, из воспоминания, смутившись, поспешила скрыться за поворотом, где, остановившись и вся краснея, проигрывала в памяти каждый момент поцелуя на своих губах. А во взгляде той Кассии, которой ещё предстояло дать ответ на загадку словно продублировался образ друга из воспоминания и того, что сейчас стоял перед ней, и, возможно, пытался  помочь ей подобраться к ответу, только она не услышала, погрузившись в воспоминания. Девушка заметила, что по ее щеке скатилась слеза, и поспешила ее смахнуть, мгновенно собираясь.

[indent]  — Так, мы имеем: терновник, дождь и смерть, — деловито произнесла она, подставляя согнутый указательный палец к губам и задумчиво морща лоб. В ее взгляде читалась глубокая сосредоточенность, а мягкое мерцание глаз отражало тонкую игру мыслей. Она остановилась на мгновение, словно вглядываясь в невидимый поток образов внутри своей памяти, и, переводя взгляд с Сириуса на дверь и в никуда, будто заглядывала в чертоги своего разума, ища там скрытый смысл или забытую тайну.

[indent]  — Прячется в терновнике... Поет... Точно птица, — продолжала она, чуть пригибая голову, будто прислушиваясь к невидимым звукам, к голосам из прошлого или подсказкам судьбы, передаваемым через ассоциации. Ее голос звучал тихо, напряженно, с оттенком уверенности и загадочности, а пальцы рассеянно касались поверхности магических символов, словно они могли помочь разгадать загадку.

[indent]  — Это Авгурей, — без тени сомнения, произносит девушка, обращаясь к молоточку на двери. Ее голос стал тверже, в нем слышалась приятная уверенность, словно она уже видит скрытый ключ, ожидающий быть найденным. Взгляд ее был наполнен спокойной решимостью, а дыхание ровным и душевным, как у стратегa перед решающим ходом.

[indent]  — Совершенно верно, юная леди, — отвечает тот, открывая дверь. Его голос прозвучал в ответ с легкой ноткой одобрения и уважения, — вы отлично справились.

[indent]  — А ты во мне сомневался, — с удовлетворенной улыбкой девушка посмотрела на Блэка и подошла ближе. — Еще раз спасибо. Спасибо за вечер, за то, что был рядом, и не оставил голодать, — она со всей искренностью и теплотой обняла юношу, обвив руками его шею и невольно заставляя наклониться чуть ниже. — Зови ещё на такие прогулки, было весело, — на ее губах была теплая улыбка, Кассия отстранилась и шагнула за порог. Застыв в дверях, она обернулась и произнесла на прощание: — Доброй ночи, Сириус. Я не могу  пригласить тебя к нам в гостиную, но надеюсь, что ты доберешься до своей постели без происшествий.

Мир сжимается до трех гниюще-живых ран, пульсирующих язв, проросших сквозь плоть.
Первая — глухое, разрывающее давление внизу живота, где что-то массивное и мокрое вколачивает его в липкий, пропитанный чужими жизнями винил. Каждый толчок — хлюпающий удар, отзывающийся эхом в пустоте под ребрами.
Вторая — ослепительная, визжащая полоса пламени на левом плече, будто кто-то проводит по нему паяльной лампой, медленно, наслаждаясь шипением обугливаемой кожи.
Третья — высокочастотный вой в черепной коробке, где огневиски и первобытное отвращение сплавились в один непрерывный звон лопнувшей струны в опустевшем зале.

Он тонет в субстанции теплее крови и гуще гноя. В собственном разложении, принявшем форму клуба. Тяжелое, хриплое дыхание за его спиной обжигает шею паром. Пар пахнет гнилыми миндалинами, перегаром и затхлой водой из цветочной вазы, где неделю назад умерли розы. Каждый выдох оседает на коже кисловатой, липкой росой. Его голова вдавлена во что-то шершавое и влажное — в обивку, источающую запах старой спермы и пота, или, возможно, в жирную спину предыдущего посетителя. Он смотрит в потолок, в черную, пульсирующую мембрану, усыпанную желтыми пятнами плесени и жирными отпечатками тел, что сейчас отскакивают в такт глухому, аритмичному биту, под который удобно хоронить надежды. Отвратительно.

Не боль, а таинство осквернения. Литургия, где он играет роли и жертвенного агнца, и алтаря, и священника, мажущего себя нечистотами. Каждое движение — не просто проникновение. Это медленное, методичное разделение существа на две половины. Той, что еще помнит чистый запах зимнего воздуха в Хогвартсе и мелодии Боуи из дешевого радио, и той, что уже стало частью этой вонючей, стонущей массы.

Кажется, он слышит скрип собственных тазовых костей или ржавых петель в заброшенной часовне. Его руки раскинуты в немом кризисе, ладони прилипли к холодной, липкой, как засахарившаяся рана, поверхности. Пальцы судорожно впиваются в швы, пытаясь найти опору в этом кишечнике мироздания, чтобы не вывернуло наизнанку.

Посреди ада — жужжание. Пронзительное, металлическое. Оно ввинчивается в висок, сверлит череп, находит отклик в самой кости. А на плече, поверх старого шрама-исповеди, теперь расцветает новый, паразитирующий ритуал. Не жжение, а препарирование. Кто-то работает с его плотью инструментом, который не входит, а отдирает. С каждым вибрирующим прикосновением он чувствует, как отделяется тончайшая плёнка живого, ее поднимают, и под ней обнажается сырое, розовое, трепещущее мясо, никогда не видевшее света. И в эту открытую, стерильную ужасом рану, вбивают что-то чужеродное. Будто не краску, а прах. Мелко перемолотый прах чего-то когда-то святого, смешанный с ржавчиной и цинком отчаяния. Процесс монотонный, гипнотический, почти медитативный в своем насилии.

Его здесь не должно быть. Не зря же так долго отказывался.

Он хочет закричать, но вместо этого находит горлышко бутылки. Огневиски. Не зря притащили с собой. Оно, однако, не горит, а размягчает изнутри. Как кислота размягчает хрящ. Все границы расползаются. Боль от жужжащего инструмента сливается с дискомфортом от ритмичных толчков, потому что долбаеб с тату-машинкой не догадался взять блядский стул и теперь пытается умоститься на том же диване. И все это замешивается на воспоминании о том, как несколько часов назад на него вывалили все грехи и вскрыли нарывы. Швы от этой внутренней операции рвутся здесь, под натиском чужих бедер и вибрацией, идущей откуда-то сверху.

Рядом, в сантиметре от бока, извивается другая форма жизни. Две тени, сросшиеся в один потный, чавкающий симбиоз. Девушка. Ее лицо искажено гримасой, которая должна изображать экстаз, но выглядит как предсмертный спазм выброшенной на берег медузы. Ее ноги, в рваных колготках со стрелками, судорожно сжимаются на пояснице мужчины. Блузка порвана на груди, и через дыру виден дешевый кружевной бюстгальтер, покрытый катышками. Купи себе, блять, новый и не позорься. И ее профиль, выхваченный вспышкой умирающего стробоскопа, врезается в мозг Барти, как заноза под ноготь.

Рори ушел с такой же. Лицо было знакомым. Она не смотрела в глаза Барти дольше секунды и пыталась прикрыться волосами.

Лифт Министерства. Запах старой бумаги, воска для паркета и вечного, приглушённого страха. Она жмётся в угол, держа папку, как щит. Ее взгляд — быстрый, расчетливый, насекомоподобный — скользит по нему, по его отцу. В нем нет уважения. Есть оценка полезности, потенциальной угрозы или выгоды. Еще один Крауч. Можно использовать, игнорировать или, в крайнем случае, устранить. Она — шестеренка. Самая маленькая, самая ничтожная, но без которой бюрократическая машина скрипит. И эта шестеренка сейчас, наверное, получает свое нехитрое, животное удовольствие за закрытой дверью. Cazzo, как же противно.

Алкоголь, боль, физиологическое отвращение — все испаряется, оставляя после себя только стерильную пустоту, готовую всосать и ассимилировать источник раздражения. У Рори есть ебучая метка. Любой в министерстве в курсе, что это значит.

Жужжание прекращается. Тяжелая, волосатая рука, от которой пахнет машинным маслом, потом и чем-то сладковато-гнилостным, шлепает его по месту, где теперь пылает новая. «Готово, красавчик. Шедевр». Голос похож на звук переворачиваемого гравия. На плече теперь вместо шрама

Движения сбоку тоже затихают, сменяясь тяжлым, сопящим дыханием и резким звуком застегивающейся ширинки. Барти сидит неподвижно. По его спине, смешиваясь с потом и какой-то чужой влагой, стекает что-то теплое и густое. Не кровь. Слизь. Та самая, что выделяет тело в состоянии крайнего, запредельного стресса, когда оно уже не понимает, что с ним делают. Или, может, ему кажется. Он же просто драматизирует, в конце концов. Его плечо теперь отдельная планета. Горящая, пульсирующая, с только что нанесённой на неё картой нового, безумного неба. Печать. Клеймо. Его личный герб на пергаменте из собственной плоти.е

Он отрывается от поверхности с глухим, отлипающим звуком, будто с него снимают пластырь, приклеенный на гнойную, незаживающую рану. Находит свою водолазку, частично погруженную в темную лужу. Мокрая ткань прилипает к месту пыток на плече с такой силой, что у него темнеет в глазах и на миг перехватывает дыхание. Это уже не одежда, а блядский саван, пропитанный соками этого места. И он только что сам, добровольно, в него завернулся.

Рори, конечно, уже свалил. Утащил свою добычу в самую глубь этого лабиринта, к его слепым кишкам и паразитам. Барти знает куда. Туда, где стены плачут черным конденсатом, а на полу лежат матрасы, впитавшие в себя историю всех мелких смертей, что здесь происходили.

Он вываливается из ниши в коридор, и пространство немедленно поглощает его. Это даже не проход, а пищеварительный тракт клуба. Стены — влажные, упругие, покрытые бархатистым черным грибком, светящимся тусклым, больным зеленоватым светом, как гниющее мясо светлячка. Воздух — густой, вязкий, как кисель из разложившихся амбиций. Им нельзя дышать. Им можно только давиться, и каждый глоток приносит в легкие взвесь талька, прогорклых духов, спермы, рвоты и той неуловимой субстанции общественной безнадеги, что въедается в нити нервных.

Его немедленно поглощает поток тел. «Скучно одному, красивый?» — сипит голос из темноты, и в нем слышится не соблазн, а скука палача, выполняющего рутинную работу по утилизации. Чья-то чужая рука уже тянется вниз, к его ширинке, движением привычным, механическим, лишённым даже намека на желание. Он не отталкивает ее. Он просто замирает, превращаясь в статую, в которую продолжают втирать грязь всех собравшихся. Это, в своем роде, искусство. Квинтэссенция безразличия вселенной, принявшего форму человеческих конечностей и липких ладоней.

Как жаль, что Барти ненавидит искусство.

Кто-то толкает его грудью в спину, прижимая к стене, которая отдает сыростью и холодом. Он чувствует на своей шее прикосновение чьих-то губ — холодных, влажных, абсолютно безразличных. Они не целуют, просто протирают кожу, как салфеткой, оставляя мокрый след. Рука, унизанная дешевыми перстнями без толики смысла, впивается ему в бок, оставляя синяк даже через ткань.

Как хорошо, что свои украшения он к чертям снял.

Его лицо на миг погружается в спутанные волосы, от которых пахнет плесенью, дешевой краской и глубоким, экзистенциальным тлением. Он чувствует под тонким слоем плоти каждый позвонок незнакомки, к которой его прижали — хрупкий, птичий скелет. Отвратительно. Гадко и грязно. В идеальном мире такие места горят адским пламенем.

И сквозь этот гул, сквозь рев собственной крови в ушах, он вычленяет это. Ее смех. Тот самый. Визитная карточка мелкой чиновничьей крысы, добившейся в жизни ровно ничего. Высокий, пронзительный, искусственный, как звонок будильника в понедельник утром. И тут же захлебывающийся в своей тупости Рори, полный тупого, животного восторга.

У какого-то идиота в коридоре из заднего кармана торчит перочинный ножик. Кто-то, видимо, считает это сексуальным. Барти не замечает, в какой момент эта пародия на оружие оказывается в него в руках. Видимо, клептомания все же заразна.

Щель под дверью. Черная, тонкая, как лезвие бритвы, проведенной по запястью. Из нее сочится  жар разлагающейся органики, тепло гниения и запах дешевых духов с удушающим альдегидным букетом, смешанный с телесностью, потом и чем-то металлическим. Кровь пахнет не так. Ею будет смердеть здесь чуть позже.

Барти замирает. Внутри него рушится последняя бутафорская стена. Весь шум, вся боль и отвращение проваливаются в образовавшуюся бездну, и оставив место для вакуума, в котором парит единственная мысль, отточенная и острая, как хирургический скальпель, уже намыленный для разреза. Тупая шлюха видела метку.

Он смотрит на щель. Видит мелькание смутных теней, сливающихся и разделяющихся. Видит на полу, в полосе красноватого света, клочок ткани. Ткань мышиного, унылого, служебного цвета. Она тут. Прямо здесь, за этой деревяной преградой. Рори такой тупой, что хочется выколоть ему нахуй глаз.

Мысль не требует обдумывания. Она вспыхивает в выжженном мозгу, как последняя вспышка умирающей звезды, и оставляет после себя только вымороженную, безжизненную равнину, на которой высечено одно слово, одно приказание: ликвидировать. Лучше запачкаться, чем сосаться с дементором.

Его рука, холодная и совершенно сухая, вопреки окружающей духоте, уже лежит на ручке. Металл влажный, липкий от бесчисленных прикосновений, отпечатки пальцев наслаиваются друг на друга, как геологические пласты. Он не мстит ей. Он выполняет санитарную норму. Уничтожает биологическую угрозу. Стирает кляксу. Отпечатки стереть можно потом, пусть скажут спасибо за клининг.

Он медленно, с почти хирургической точностью, поворачивает ручку. Скрип — громкий, рвущийся, как предсмертный хрип в тишине морга. Дверь отходит на сантиметр. Из щели вырывается концентрированный, густой поток всех запахов и звуков этого маленького ада: хлюпающие, мокрые звуки, сиплое, прерывистое дыхание, ее притворные, заученные стоны и тот самый, проклятый, министерский, крысиный смешок.

Его пальцы сжимают ручку так, что кости выступают под кожей, белые и безжизненные, как у давно умершего.

Он открывает дверь.

Хоть бы у Рори были с собой сигареты.

[indent] – Надо завести доску стажеров, первый день и последний, – не оборачиваясь, предложил Аластор Муди подошедшему другу, коллеге, соратнику Сайрусу Лонгботтому.
[indent] Место Аластора было в углу, у него была своя стена, Стена страха и ужасов, как он говорил, но не от того, что на ней было налеплено, а от того, как хаотично и беспорядочно ползали по ней колдографии, линии, стрелочки, которые что-то соединяли, с чем-то разрывались, иногда даже сами по себе, хотя Аластор старался их контролировать. Света в этом уголке практически не было, даже если в других окнах как-то отражался волшебный день, у Аластора всегда были сумерки, пусть даже ясные.
[indent] – А вдруг последний день наступит неожиданно? – усмехнулся Сайрус, чем заставил Аластора обернуться. Чувство юмора в этой части Министерства Магии было специфичным, но таким родным.
[indent] – А ты не сильно веришь в сына? – он саркастично вскинул брови. Сайрус не просто верил в сына, он всегда знал, что так и будет. Это ж семейная традиция, чего Аластор решительно не понимал, потому что в его семье традиции были катастрофически другие. – Ладно-ладно, обещаю душу из него вытрясти так, чтоб дементоры в слезах убегали, – хохотнул он.
[indent] Вообще говоря, они никогда не обсуждали Фрэнка Лонгботтома как будущего аврора, скорее просто как сына, а это немного другое. Да и Сайрус не просил Аластора стать наставником сыну, так получилось, таков был жребий, чему все были рады. Сайрус – тому, что сын попадет к тому, в ком он уверен; Аластор – тому, что ему можно не церемониться; Фрэнк… – тому, что он в Аврорате.
[indent] – Мерлин, я сейчас ослепну от этих горящих глаз, – закатил свои глаза Аластор, кивая Сайрусу за спину – новая партия стажеров поставлена. – Прости, я в этом хаосе участвовать не буду, – он надел на себя тяжелую мантию и широким уверенным шагом пошел в сторону этих стажеров.
[indent] – Лонгботтом – за мной, – а с остальными пусть Сайрус сам разбирается и распределяет. Сейчас начнется эта бюрократическая волокита, эти объяснения никому не нужные. Если уж они пришли сюда и дошли, значит понимают, что к чему, куда попали. Хотя некоторые коллеги говорили, что не все стажеры осознают, ну что ж… не все стажеры доживают до последнего дня стажировки, впрочем, это философский вопрос.
[indent] Спиной Муди чувствовал позади себя Лонготтома. Про себя усмехнулся, что очень похожее ощущение, как сказала бы его преподавательница по прорицаниям: «У молодого человека весьма читабельная аура». Да, было, с кого считывать.
[indent] – Сейчас остальным рассказывают о структуре штаба, – Аластор поравнялся с Лонгботтомом. Он счет лишним представляться. Они заочно знакомы, зачем им эти прелюдии. – Но ты же не хочешь работать в штабе, верно?
[indent] Они шли по Министерству Магии в каком-то вообще не очень понятном направлении, с какой-то неясной целью. На самом деле, Муди терпеть не мог организационные моменты, и он решил в этот раз у него есть прекрасная возможность сделать все по-своему. Ему не нужно рассказывать и пояснять, что работа аврора – это не нечто идеальное, это опасность, это риск, это страх.
[indent] – Ты должен знать не кусок Министерства в виде штаба, а все министерство, ты должен знать не только, кто работает с тобой, не только своих друзей, но и своих врагов, здравствуйте миссис Бэгшот, – язвительно поздоровался он с ведьмой средних лет, когда они заходили в лифт, чтобы попасть в Атриум. В ответ она ему только презрительно улыбнулась, кажется, что-то шепнула стажеру, но, возможно, это ему только показалось.
[indent] – Люди – самые ненадежные и опасные существа, а волшебники еще и опасные, согласен? – обернулся он к Фрэнку. В сущности, ему и не нужно было его согласие, но ему хотелось прощупать Лонгботтома-младшего не только на предмет схожести мыслей, идей, но и на предмет треклятого: «О, Мерлин. Надо во всем соглашаться, тогда у меня больше шансов тут задержаться!»
[indent] Они вышли в Атриум, сделали пару шагов вперед и остановились, оглядываясь вокруг.
[indent] – Ну, что, Фрэнк. Какие у тебя предположения? Какого дракла я тебя сюда привел? – Аластор не стал испепелять взглядом Фрэнка, отвернулся, дав возможность тому закатить глаза, если очень надо. Ну или сбежать, мало ли.

Альфард уже привык, что, возвращаясь из очередного путешествия — уставший, грязный и совершенно недовольный, — его встречали только верный домовик и кот, которого он спас, когда тот тонул в болоте недалеко от дома. Тишина родных стен даже бодрила. Одиночество стало привычным для него. Где-то за стенами его уединённого коттеджа была его большая семья, но он не видел их уже слишком давно, чтобы думать о том, что они хоть немного по нему соскучились. Да и он особо старался им не докучать. У всех давно сложились семьи и подросли дети, которые приносили своим родителям немало проблем. Альфард пытался не докучать им своими визитами и не мешать, не влезая в их семейные дела. Всё же родителям виднее, как воспитывать своих отпрысков. Он просто полностью погрузился в свои исследования, да и бизнес требовал немало сил и времени. Так что он полностью упустил, что же происходит в семье его старшей сестры.И вот, приняв ванну и медленно поедая свой ужин, он читал газеты, где главной новостью был скандал в благороднейшем семействе Блэков. Сириус, непокорный мальчишка, всё-таки сбежал из дома от наставлений своей матери. Альфард знал племянника и свою сестру, чтобы питать хоть какие-то иллюзии на тему того, что они скоро помирятся. Слишком сильно эти двое были похожи. Он задумчиво посмотрел в окно и перевёл взгляд на скучающую сову. «Что ж, видимо, пришло время вмешаться мне, потому что мальчишка один в этом мире. И как бы он ни хотел показать, что уже взрослый и самостоятельный, он всё равно оставался ребёнком», — подумал Альфард. Через полчаса его верная сова унесла письмо для Сириуса, но ответа не последовало ни через день, ни через два, ни даже через неделю. Парень явно не собирался ему отвечать, но Альфард не привык сдаваться и так просто уступать. За первым письмом последовало второе, за ним — третье и четвёртое, но малец тоже не сдавался.  Сложность была ещё и в том, что он был для племянника тоже Блэком, а сейчас в голове подростка это было равно врагу. Вот только он был нетипичным представителем своей семьи, и ему нужно было доказать это Сириусу. Так он и посылал письмо за письмом. Он рассуждал о многом, рассказывал забавные истории, которые с ним случались в поездках, говорил о школе и всячески пытался привлечь племянника к переписке.  Вот только все его усилия были тщетны — парень ни в какую не хотел идти на контакт и отвечать. Последнее письмо, что он отправил, было достаточно коротким: он просто вызывал племянника на встречу и прикладывал координаты места, где будет ждать Сириуса для разговора. Он надеялся, что у парня хватит благоразумия прийти и просто выслушать, что ему может предложить дядя.  Он специально выбрал достаточно уединённое кафе, где можно было спокойно поговорить без свидетелей. Звать его к себе было рано — парень сначала должен был начать ему доверять, а уже потом можно было и пригласить его к себе. Перед встречей он действительно нервничал и думал, как лучше начать разговор, чтобы парень сразу не послал его. Он специально выбрал простую одежду, оставив официальные костюмы и мантии для более подходящего случая. Альфард хотел быть чуть ближе к племяннику, показать, что они не настолько разные, что в семье есть человек, который сможет его понять и просто расслабить враждебно настроенного подростка. Прибыл он на место гораздо раньше назначенного времени, чтобы дать самому себе время подготовиться и собраться с мыслями. В ожидании он успел пройтись по магазинам и купить подарок для мальчишки. В кафе он пришёл за полчаса до назначенного времени, занял столик в тени, чтобы нормально поговорить, и достал книгу, погружаясь в чтение. Он даже не сразу обратил внимание на официанта, но когда оторвался от текста, очаровательно улыбнулся девушке:
— Будьте добры, кофе по-турецки и сливочное пиво.
Послав ещё одну обезоруживающую улыбку девушке, он снова вернулся к чтению, иногда поглядывая на часы в ожидании того, рискнёт ли его племянник прийти или снова его проигнорирует. Хотя его племянник — гриффиндорец — и вряд ли струсит, но, возможно, решит, что никуда не пойдёт, потому что раньше дядя не проявлял такого рвения общаться с ними.

Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с  укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.