[indent] Утро 1 сентября 1971 года могло показаться самым что ни на есть обычным. Сириус проснулся от скрежещущего голоса фамильного домового эльфа, изо дня в день поднимающего мальчишек семьи Блэк ровно в 8 утра – ни минутой раньше, ни минутой позже. Распорядок дня, установленный для детей Вальбургой соблюдался силами домовика неукоснительно, превращая каждый новый день в бесконечное повторение предыдущего. Однако сегодня все должно было измениться.

[indent] Вскочив с кровати, наследник древнейшего рода отмахнулся от извечных и надоевших напутствий Кричера переодеться и быть готовым спуститься в столовую к 9 часам на завтрак, где, по традиции, соберется вся семья, готовая в тихом семейном кругу отпраздновать взросление первенца и день его отъезда в школу-пансион. Сириус долго ждал этого события: с прошлой осени, когда на одиннадцатилетие помимо подарков и писем с поздравлениями получил приглашение обучаться в британской школе чародейства и волшебства. Радости ребенка, держащего в руках конверт из плотного пергамента с восковой печатью Хогвартса, не было бы предела, если бы отец не обронил фразу о том, что раздумывал отправить наследника обучаться в Дурмстранг, а мать сказала, что Хогвартс – это традиция семьи Блэк, оставив именинника в подвешенном состоянии. Он не хотел учиться в Европе, мечтая однажды попасть в школу, о которой так много слышал от кузин и родителей. Слизерин – традиционный факультет, куда распределяющая шляпа отправляла всех представителей фамилии Блэк - и подземелья, окна которого выходят в глубины местного озера, стали бы его домом, а mama’ и papa’ – больше не были бы указом, сменившись друзьями и сплошными приключениями. Запах свободы брезжил на горизонте, а отец только и делал, что захлопывал иллюзорное окно, заставляя наследника нервничать и сомневаться. Сомнения потеряли всякий смысл ровно в тот день, когда Сириус с матерью и братом отправились на Косую аллею дабы приобрести все необходимое для обучения, в том числе и волшебную палочку, о которой мечтал каждый ребенок. Та, конечно, быстро перекочевала из детских рук в мамину сумку, а после и в кабинет отца, где оказалась заперта в ящике стола, но сам факт наличия собственного проводника магии уже о многом говорил. Сегодня артефакт должен был стать непосредственной собственностью того, кому был предназначен, и мальчишка, выбранный палочкой, с нетерпением ждал того момента, когда он, оказавшись в поезде, сможет открыть чемодан и достать свой проводник, подтверждающий то, что он уже самый настоящий взрослый волшебник.

[indent] Умывшись, Сириус обратил внимание и на одежду, которая ждала его по возращению в комнату на кровати. То были не обычные домашние штаны и футболка, а черные брюки со стрелкой из дорогой, плотной ткани, и белая рубашка, запачкать которую ничего не стоило. Одежда была частью формы, купленной к школе на прошлой неделе, а ее непрактичность сама по себе кричала о том, что детство кончилось. По крайней мере, Сириус представлял это себе так, с охотой облачаясь в непривычный для себя наряд. Похожим образом одевала его мать, когда ее детям следовало выйти в свет, непременно застегивая все пуговицы рубашки до самого горла и сковывая последнее галстуком-бабочкой, который Сириус всеми фибрами души терпеть не мог. Галстука под рубашкой обнаружено не было, что определенно радовало, а саму рубашку мальчишка не стал застегивать до конца, оставив себе возможность дышать полной грудью и быть самим собой, а не безликим – пусть и главным - представителем своей фамилии. Обувшись и посмотрев на себя в зеркало, Блэк прочесал волосы пятерней, взъерошивая их, и понесся вниз по крутой лестнице дома на Гриммо.

[indent] Столовая и немногочисленные члены семьи, собравшиеся за длинным столом, встретили Сириуса тишиной. Он не успел сделать и шага по направлению к своему обычному месту, как мать резким взмахом руки, в пальцах которой была зажата палочка, заставила его стул отлететь в сторону и с грохотом врезаться в стену. Сириус застыл на месте, чувствуя, как к горлу, все еще свободному от любых пут, подкатился колотящийся ком, на поверку оказавшийся собственным сердцем. Утро не было добрым, но мальчик готов был потерпеть, лишь бы в 11 часов сесть в поезд, призванный увезти его далеко отсюда.

[indent] - Твой внешний вид неподобающ, чтобы садиться за стол, - голос матери был холоден, как февральская вьюга, и столь же колюч. Сириус видел, как Реджи опустил взгляд в свою тарелку. А сам сжал зубы, стараясь не выдать волнение, накрывшее его с головой, стараясь смотреть на мать, когда та с ним говорила, хотя глаза хотелось отвести больше всего на свете. – Ты не мог причесаться? – Еще один хлесткий взмах палочки рванул волосы Сириуса, по всей видимости, укладывая их во что-то более-менее удобоваримое. – Не мог самостоятельно одеться? – Резкая магия, подвластная матери, послушно застегнула его рубашку до самого горла, вынуждая в последний момент поднять подбородок. – Может письмо ошиблось, и ты слишком мал, чтобы отправляться в школу, раз не можешь справиться с такими элементарными вещами?

[indent] Женщина призвала к себе билет на Хогвартс-экспресс, лежащий по центру стола, а Сириус не успел даже дернуться, чтобы тот схватить. В душе поднималась обида. Он никак не ожидал, что мама устроит ему выволочку из-за недостаточно прилизанных волос.

[indent] - Нет! – После паузы воскликнул мальчик, чувствуя, как предательски дрогнул голос.

[indent] - Нет? – Раздался голос отца из-за свежего выпуска «Ежедневного Пророка», который тот листал, а после из-за газеты показались и его глаза, смерившие старшего сына безразличным взглядом. – Ты будешь спорить с матерью или завтракать? - Сириус обернулся, чтобы взять свой стул. – Пусть твой вид и стал приемлемым, а садиться за стол ты не собирался, раз спустился так, - мальчик непонимающе посмотрел на отца, а после сделал шаг к предмету мебели, который в ту же секунду взмыл под потолок, а газета отца вновь поднялась выше, ничуть не смягчив его вздох.

[indent] - Мне уйти или что? – Наконец, спросил Сириус, когда переносицу стало пощипывать.

[indent] - Ты можешь поесть стоя, - уже спокойнее сказала мама, - ты же всегда выбираешь самые неудобные варианты из возможных.

[indent] - Это вы выбрали... – Пробурчал мальчик себе под нос, подойдя к столу. Стоять, когда все сидят, было неловко, а есть – неудобно. Но вариантов не осталось, как, собственно, и чувства голода, исчезнувшего безвозвратно. Но его не отпускали, чтобы можно было просто развернуться и уйти. Сделай он так и был бы куда больший скандал.

[indent] За завтраком говорили много – и не с ним. Мать и отец вели светскую беседу о традициях. О том, как важно не опозорить имя. Как важно быть достойным. Приводили в пример людей, многих из которых Сириус не знал. Он ковырялся в тарелке и считал минуты, представляя, как поезд уносит его все дальше от этих неприятных, ощущающихся тяжестью где-то в центре грудной клетки, слов. Мать взглянула на своего старшего сына снова лишь к концу часа, когда Кричер подал ей вторую чашечку черного, крепкого кофе, предпочитаемого родителями по утрам, и, глядя прямо в глаза, сказала:

[indent] - Не забывай, кто ты.

[indent] Сириус не знал, что должен ответить на подобную просьбу, да и стоило ли отвечать хоть что-нибудь. Он промолчал, а мать удовлетворенно кивнула, вернувшись к беседе с отцом, но уже на темы, которые детей никак не касались. Мальчик переминался с ноги на ногу, все чаще ловя на себе беглые сочувствующие взгляды брата, а родителям будто бы не было до него никакого дела, что определенно удручало. Обижало. Это был последний день Сириуса дома, а с ним обращались, как с пустым местом. Наказывали буквально ни за что, называя это справедливостью. Сириус был согласен, что возможно оделся не так, как следовало, но он мог бы и извиниться, и расчесаться, и застегнуть рубашку без подобных выволочек и без стояния битого часа к ряду на ногах, пока вся семья неспеша трапезничала.

[indent] Без пятнадцати одиннадцать, когда Сириус в тридцатый раз спросил, когда же они будут выходить, отец крепко сжал его руку и кинул в высокое пламя камина волшебный порошок, раскрасивший огонь в изумрудные тона. Когда камин загорался зеленым с его помощью можно было переместиться практически куда угодно: Сириус точно это знал. Такое пламя не обжигало, а лишь весело потрескивало вокруг ровно до тех пор, пока не назовешь место назначения. А после следовало прижать локти к себе и по возможности не открывать глаза, чтобы сажа и копоть мимо пролетающих каминов не забилась туда, куда не нужно. При перемещении с папой о таких глупостях можно было не думать, ведь тот умел контролировать процесс перемещения лучше, чем кто-либо, но Сириус все равно старался особенно не шевелиться до тех пор, пока отец не потянул его наружу, легко выходя из зева камина на платформе 9¾, заполненной детьми и их семьями, а так же стелющимся по земле, клубящимся паром, выпускаемым паровозом время от времени.

[indent] Мальчик не заметил, что его одежду очистили магией, не обратил внимание на то, как из камина появились мать и младший брат, во все глаза разглядывая черно-алый огромный паровоз, который видеть приходилось лишь на открытках или фотографиях из газетных статей. Поезд, следующий по маршруту Лондон-Хогсмид, был как будто живой: он то и дело дергался, изрыгал из трубы в голове состава дым и гудел, как разъяренный дромарог. Если сказать, что Сириус был в восторге, значит, не сказать ничего.

[indent] Мать что-то говорила, отец одергивал его руку, а Блэк вертел головой по сторонам, пока его вели вдоль платформы, преступно долго никуда не отпуская. Он видел друзей, которые громко приветствовали друг друга после летних каникул. Замечал и детей, у которых на руках были коты или жабы. А уже после подумал о том, чем он сам отличается ото всех. И отличие это вызвало в наследнике древнейшего рода чистой воды панику.

[indent] - Мама! – Так громко окликнул он женщину, что та недоуменно обернулась. – А где мои вещи?!

[indent] Вальбурга и Орион негромко засмеялись, переглянувшись между собой. Такую картину нечасто увидишь. Сириус, нахмурившись, переводил взгляд с матери на отца, а после вывернул руку из мужской хватки, потирая запястье, готовый разнервничаться и распсиховаться. Все сегодня шло не так, как должно было, и настроение, честно признаться, было практически на нуле. День отъезда в школу был столь ожидаемым и желанным на протяжении целого года, а на деле оказался совсем не таким, каким должен был бы быть.

[indent] - Ты не собрал свои вещи? – Вальбурга вновь засмеялась, а после посмотрела на мужа. Тот достал из кармана небольшой коробок и, проведя над ним рукой, увеличил тот в размерах. Это оказался чемодан, который Сириус тут же потянул за ручку на себя, все еще дуясь. – В этот раз я сделала это за тебя, но с сегодняшнего дня ты сам за них отвечаешь. – Мать погладила его по щеке, а после провела ладонью и по голове. – Веди себя хорошо. И пиши нам, как минимум, раз в неделю.

[indent] Сириус вновь непонимающе вскинул голову, а после услышал свистки и хлопанье дверей состава: тот готов был отправляться.

[indent] - Ты понял? – Спросила мама, задержав руку на его плече.

[indent] - Да. Хорошо.

[indent] Наскоро обняв младшего братишку, парень помчался по платформе, наугад выбирая вагон, благо, чемодан, щедро сдобренный чарами, уменьшающими его вес, не мешался под ногами. Вагон в середине состава и свободное купе нашлись довольно быстро, а Сириус, запихнув багаж на полку, впервые в жизни почувствовал себя слегка одиноко, будто бы он остался совсем один без вездесущего домовика, родителей и брата. Где-то слышались хлопки дверей, паровоз время от времени резко дергался, а после издавал гудок, раз или два кто-то пробегал мимо по коридору, но в купе было тихо, в купе, которое должно было доставить мистера Блэка в неизвестность.

Cyrus Longbottom
55-56 ^y.o. • Чистокровен • Нейтралитет • Старший аврор

Glenn Danlos

Обо всем понемногу

Сайрус - чистокровный волшебник, глава рода Лонгботтомов, старший сын Кристофера Лонгботтома, потомственный гриффиндорец и аврор.

Посмотреть только на Сайруса Лонгботтома, отца Фрэнк, старшего из двух сыновей Кристофера Лонгботтома, который в свою очередь был младшим отпрыском Хаггарда Лонгботтома, а тот – единственным сыном Тадеуша Лонгботтома и так далее.

Он талантлив, умен, юмористичен (порой до абсурда), однако, в своих неуместных иногда шутках, он никогда не боится показаться глупым. Сайрус легок в общении на те темы, которые ему приятны и кажется, что он - открытая книга, полная завораживающих историй об одиноком герое, спасающем всех и каждого в полной преступности стране. Он смел, бесстрашен, и до невозможного предан своему аврорскому делу. Но у монеты, как и у Сайруса, есть две противоположные стороны, и ни одну из них нельзя в полной мере считать верной, без второй половинки.

Сайрус до стыда труслив с том, что касается обязанностей главы рода. Управление поместьем, ведение учета семейных финансов и воспитание сына - все это он благополучно переложил на хрупкие плечи Августы. Мистер Лонгботтом боится возлагать на себя ответственность за семью, частью которой он является, но между тем его совершенно не пугают смерти, взрывы, опасность, сопряженная с аврорской службой, и магическая война, творящаяся в Англии. Он трудоголик, живущий своей работой так, словно она - вся его жизнь, а жена и сын - лишь мимолетные мгновения ярких снов в этой череде офисной, наставнической и патрульной рутины, в которой ему комфортно и хорошо.

Так уж сложилось, что дома у Лонгботтомов главенствовал матриархат, но не потому, что Сайрус был тряпкой и нытиком, а лишь по причине постоянной пропажи отца в недрах Министерства Магии, на этаже Департамента магического правопорядка и за тяжелой дверью с табличкой «штаб-квартира Авроров». Сколько Фрэнк себя помнил, отец обожал свою работу, он горел ей, переживал за стажеров так, словно все они — его внебрачные дети, дневал в недрах министерства, а иногда ночевал, пропадал в командировках, если того требовала служба, но никогда, ни разу не забывал про своего единственного сына.

Между тем, будучи очарованным и увлеченным работой, Сайрус не стремится к ярко-выраженному карьерному росту. Он дослужился до звания Старшего аврора, будучи чуть старше тридцати лет, однако дальше двигаться не торопился. Его отец - Кристофер - умерший в зрелом возрасте по причине магического недуга, плохо изученного еще в те годы, покинул мир, будучи заместителем главы Аврората, и напоминание об этом сжигало Сайруса изнутри. Все и каждый видели в нем отца - властного, амбициозного и требовательного человека, каким сам Сайрус никогда не являлся. И за своей шутливостью, напускной легкостью и несерьезностью в делах семейных он прятался и прячется до сих пор, боясь признаться в первую очередь самому себе в том, что не оправдал отцовских ожиданий. Отец умер, взяв с сына обещание, что тот будет достойно носить свое имя и продолжит прославлять его так же, как и все Лонгботтомы до него. Отец умер, а Сайрус так и остался камнем стоять на месте, убедив себя в том, что движение ему ни к чему.

<...> единственным камнем преткновения в их семье было отсутствие амбиций у Сайруса – отца устраивала его работа, будучи старшим аврором, не обремененным высокой должностью и непосильным грузом ответственности за отдел или департамент в целом, Лонгботтом-старший по своему наслаждался своей жизнью, сетуя за справедливость и не вникая в различные дрязги, которыми грешило магическое общество и стены министерства. Августа же ставила на первое место достоинство и почет, и совершенно не понимала, почему супруг – этот талантливый, умный, бесстрашный человек, которого она искренне и всей душой любила, человек, готовый кинуться и в огонь, и в воду ради спасения невинной жизни, если то потребуется – не стремится к достижению чего-то большего, статусного и привлекательного? К чему-то такому, что возвысило бы его род в глазах общественности?

У Сайруса есть младший брат - Элджи, который, вопреки семейной традиции, не пошел по стопам родни, а променял службу в Департаменте охраны магического правопорядка на горячо-любимое хобби. У братьев хорошие, дружеские отношения, однако, как и Сайрус, Элджи, достигнув совершеннолетия, благополучного и изобретательно сбежал от обязательств перед родом. Буквально "сбежал".

Элджи – и вовсе прослыл бунтарем, не желая становиться аврором, а уехал на поиски приключений, прозвав себя магоозоологом и герблогом, не на секунды не затыкая рот, когда речь захотелось о каком-нибудь чудном растении, обнаруженном в пещере в лесах Амазонки, куда уже пару десятилетий не ступала нога разумного человека…

Брак с Августой был заранее запланированным союзом. Их любовь не столь романтична, как в дамских романах, но она есть - в заботе, внимании, в умении слушать. Однако, в недрах души Сайруса был и есть тот темный, постыдный уголок, о котором никто и никогда не узнает - потому что стыд за трусливое нежелание и неумение быть ответственным перед родом намного сильнее супружеской любви. Ко всему прочему, Сайрус не самый серьезный в быту волшебник, но к его шуткам супруга относится снисходительно, старательно удерживая лицо. Вероятно, супруги были знакомы еще до свадьбы, будучи детьми. Однажды волшебник (быть может, они уже были женаты) подкинул на одном светском приеме в сумочку девушки клыкастую песчанку, с тех пор в сумочке Августы всегда спрятана зачарованная мышеловка.

Фрэнк единенный ребенок Сайруса, однако был период, когда чета Лонгботтомов пыталась завести второго малыша. Увы, ничем хорошим это не закончилось.

Конечно, за всю свою долгую родовую историю, были у фамилии попытки рождения девочек, но все они заканчивались довольно печально. Самый известный случай – дочь Хаггарда и Кассиопеи Блэк, рожденная сквибом и погибшая в возрасте двенадцати неполных лет при весьма…  странных обстоятельствах, о которых полагалось помалкивать. Или нерожденное чадо Августы Лонгботтом, матушки Фрэнка, которой суждено было появиться на свет за пару лет до поступления юноши в Хогвартс, но судьба распорядилась иначе.

У Сайруса есть лучший друг - Аластор Муди, старший аврор и один из первых членов Ордена Феникса. Их дружба выросла из отношений наставник-ученик и с годами лишь укрепилась. Аластор вхож в семью Лонгботтомов и на первых этапах начала магической войны он приглашал Сайруса и Августу вступить в ряды Ордена. Супруги отказались.

Отношения с Фрэнком у мужчины хорошие, но не глубоко-доверительные. Он принимал малое участие в жизни сына, когда тот был ребенком, был больше уходяще-приходящим персонажем, чем постоянным, однако в период взросления наследника, старался быть ближе: где-то помогать советом, где-то - подставлять плечо и прикрывать спину. Фрэнсис рано сепарировался от родителей, что расстроило Августу, но ни капли не задело Сайруса, так как, выпустившись из Хогвартса, младший Лонгботтом тут же подал документы на стажировку в ДОМП, и наблюдение за отпрыском со стороны стало одной из постоянных привычек старшего аврора. Ему отказали, ввиду родственных связей, в наставничестве, однако дружба с Муди позволила в некотором роде принимать участие в обучении Фрэнка, пускай лишь в форме диалогов с другом.

Сайрус Лонгботтом - наставник Алисы с первого дня ее стажировки в Аврорате. По этой причине, в отличие от супруги, он не был категорически настроен в отношении девушки. Он наблюдал за зачатками их с сыном отношений и тем, как из дружбы общение детей переросло в любовь. Все же, в стенах Министерства слухи разносятся быстро. Однако, если плоды этих слухов не нарушают регламент работы сотрудников и служебную субординацию, то и проблем не возникает.

После новостей о беременности Алисы и скорой свадьбы, новоиспеченная чета Лонгботтомов перебралась из Лондона, где снимала квартиру, в фамильное поместье.

...небольшой семейный особняк в пригороде Клифтон города-графства Бристоль, у реки Эйвон и Бристольского залива, что на юго-западе Англии. В доме имеется вместительный подвал, полный всякого ненужного хлама и презентов из дядиных поездок по миру, но нет чердака. На заднем дворе – большой вишневый сад и поле для полетов на метле. Прислуга – два домовых эльфа.

Интерлюдия

Сайрус для меня, признаться, головоломка. У Фрэнка с ним что-то вроде рабоче-приятельских отношений, так как с точки зрения отцовского воспитания старший аврор справился паршиво. По этой причине, в душу они друг с другу не лезут и многие моменты между ними так и остаются недосказанными; эти недосказанности скрипучими паузами зависают в воздухе, дожидаясь своего часа, который так и не наступает. Между тем, от взаимного совета или дружеского плеча никто из них не откажется - может по привычке, может - из соображений уважения.

В каноне Сайрус умер где-то между 1980 и 1995 годами, на глазах у Невилла. Так что на данный момент он бодр и полон сил. Как сложиться его судьба на рубеже настоящего и дальше - решать только тебе.

В отношении прототипа я не категоричен, просто хочется, чтобы Фрэнк и Сайрус были внешне похожи: оба темноволосые (или с намеком на это), высокие, со схожим овалом лица. Считаю, учитывая, что в роду Лонгботтомов рождаются одни мужчины - все они должны быть близки между собой внешне.

Касательно игры - мне очень хочется разобраться в их ближайшем прошлом и настоящем. Понять, что их связывает; в чем они отличаются. И так ли был плох Сайрус в роли отца, как он считает. Я нигде в постах не прописывал взаимодействие отца с сыном, так что вариантов может быть куча. Я открыт для обсуждений, предложений, развития идей. Очень жду тебя, отец!

Я пишу посты от 4к символов и больше, в зависимости от настроения поста или скорости игры, но не требую писать мне простыни в ответ. Все добровольно) Пост раз в две недели – было бы отлично. Я не спидпостер, но бывает, каюсь. В тексте очень уважаю птицу-тройку и заглавные буквы — так легче читать, словно знакомишься с интересной книгой. Пишу от третьего лица, а от какого лица писать тебе – на твой вкус.

Для связи – гостевая или ЛС.

   Пост

Жизнь любого человека строится таким образом, что все мы – невольные узники той эпохи, в которой рождены. И в войны, намеренно перетряхивающие мирный устой человеческого общества, дети вынуждены взрослеть быстрее – они этого не хотят, но так надо. Всему виной чувство постоянной опасности, засевшее в недрах груди, точно металлическая заноза. Будучи подростками, молодые волшебники защищены или холодными массивами школьных замков, или родительским крылом, но затем, шагнув вперед – за антиаппарационный барьер учебных заведений, из-за широкой отцовской спины, за пределы материнской заботы – они оказываются один на один с реальностью. И вот они уже взрослые, самостоятельные маги, несущие ответственностью не только за самих себя, но и за каждого, кто с ними рядом. И незнание правил тут не освобождает об ответственности. Однако, дракклов вопрос, который издревле беспокоит умы повзрослевших девчонок и мальчишек, в сумбуре магической войны приобретает иную формулировку и окрас. Из «кем я буду, когда вырасту?» - ни один провидец и даже сама Вселенная, кажется, не смогут выдать верный ответ, - он превращается в «я вырос, что делать дальше?»

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем ему быть, когда повзрослеет. И не потому, что родители с младенчества внедряли в его мозг мысли о жестком соблюдении традиций и родовых обязательствах – хотя, бесспорно, все это тоже сыграло свою роль, - но из собственного интереса, справедливости собственных мыслей, желания защитить беззащитных, и конечно же из-за историй, которыми делился с ним перед сном отец в редкие вечера, проводимые им дома.

Фрэнк Лонгботтом с самого раннего детства знал, кем будет, когда вырастит. И повзрослев, ни разу за все девять лет работы не пожалел о том выборе, который сделал. Конечно, годы службы в Аврорате не были простыми и начало их было не то, чтобы радужным. Сказочно-розовые очки, нацепленные шатеном на нос с раннего детства, слетели и раскололись на кучи осколков, засыпая собой асфальт под ногами. По шершавому асфальту и стенам рядом стоящих зданий в тот вечер обгоревшими пятнами были разбросаны «звезды» - это отпечатки огневых вспышек, выброшенные в воздух не ради красоты, но вопреки чьим-то жизням. На шершавом асфальте в тот вечер кое-где красовалась безликая кровь – крупицы запекшейся массы въелись в темную, мокрую серость камня, запорошенные пеплом обгоревшей одежды. На шершавом асфальте в тот вечер зеркалом растеклась лужа дождевой воды, и пустые глаза человека, ставшего отныне лишь оболочкой, чья щека прижималась к еще не остывшей земле, расфокусировано буравили собой пеструю роспись меняющихся в воде отражений. По шершавому асфальту в ту ночь, которая до сих пор возвращалась к Фрэнсису беспокойными снами, топталось с десяток пар энергичный ног, ликвидируя остаточные следы темной магии, насквозь пропитавшие собой это тихое место. И фрагменты «очков», упавших с носа юноши после пары оглушающих чар, таранивших собой не самый крепкий, но приемлемый «щит», уже давно превратились в стеклянную пыль, мешаясь с пеплом и кровью на холодном асфальте. Выжить – вот и все, что было действительно важным.

Быть может поэтому, спустя столько лет службы в департаменте охраны магического правопорядка и несколько десятков подобных сражений – столь же неизбежных в войне, как и человеческие жертвы, - чистокровный маг с такой легкостью произносил слово «смерть», ни на миг ни меняясь в интонации. Так обыденно, словно разговор шел о лакричных палочках или сливочном пиве. Перед его глазами в миг промчалась вся его короткая на тот момент жизнь и все, чего он тогда достиг и все, к чему с тех пор стремился, - обрело новый смысл. В детстве и юности Фрэнк считал, что знает, кто он есть и кем будет, достигнув границы взросления – так же считал и Сириус Блэк, мальчишка-стажёр, закончившись школу пару месяцев назад и сидящий теперь напротив, - но задачка эта куда сложнее, чем могла показаться сначала. И если аврора по его верной траектории направила отцовская рука, не позволяя отклоняться от курса, то теперь направляющим должен был стать сам Лонгботтом.

- Фрэнк, - автоматически поправил юного коллегу мужчина – тон голоса его даже не дрогнул, а по губам призраком скользнула снисходительная полуулыбка. Свое полное имя бывший гриффиндорец не то, чтобы не любил, но лаконичность короткой версии была ему приятна, как на слух, так и по произношению. Августу, конечно, такой расклад не сильно устраивал, так что в стенах материнского дома с некоторыми нюансами обращений Лонгботтом-младший уже давно свыкся, но на работе предпочитал очерчивать границы. – Вообще, в мои обязанности не входит отпугивание стажёров, особенно в условиях дефицита кадров, - понизив голос, отозвался шатен, слегка качнув головой и виновато поджимая губы. Он словно бы извинялся, но в светлых глазах его все еще читалась снисходительная улыбка, - но врать не буду: работа аврора травмоопасная. Людей убивают, и они умирают, это неизбежно. На каждого лучшего всегда может найтись кто-нибудь получше. Потому необходимо взвешивать все риски и не бросаться грудью на амбразуру. Цель аврора – жить и выручить из беды как можно больше людей, не способных оказать себе помощь самостоятельно. А какой толк от аврора, если он просто взял, - звонкий щелчок пальцев в тишине кафе одновременно с продолжением фразы, -   и умер, оставив несчастных без защиты? – волшебник видел, что ему удалось зацепить Блэка. Сириус задумался, начал задавать вопросы, которое его беспокоили – немного детские, слегка наивные, но правильные. Сомнений не было, вчерашний гриффиндорец в себе более чем уверен и этой уверенности хватило бы на десятерых таких же как он стажёров, с той лишь разницей, что они и в подметки мальчишке не годились. – Тебе повезло – я очень везучий парень, - принесли кофе и Фрэнк поспешил сделать живительный глоток, с удовольствием вдыхая в себя аромат божественного напитка. – И пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать как часто мне приходилось зализывать раны. Ведь никто не бессмертен, но обошлось. Однако ты верно подметил про «подготовку» — это очень важная штука, которой мы с тобой будем очень плотно заниматься, - последние три слова прозвучали чуть тверже, чем предыдущая часть монолога, - так было задумано. – И с точки зрения физической подготовки, и с точки зрения магической, и особенно с точки зрения теоретической, - Блэк, как думалось шатену, надеялся, что его обучение начнется с драк, соревнований, чар, вспышек фейерверков и прочего «веселья», которого в департаменте охраны магического правопорядка пруд пруди, лишь бы без дел не сидеть, не так ли? - но так уж вышло, что парень не в сказку попал, а в Штаб-квартиру Аврората.

Принесли десерты, тем не менее должного внимания к себе они не получили. Стоило Фрэнсису договорить, как изо рта Сириуса, точно из бутылки с ценнейшим эльфийским вином, вылетела волшебная пробка. И это было хорошо, даже очень – это была крохотная победа шатена на пути к успешному налаживанию контакта со стажёром. Юноша без стеснения высказался о своих достоинствах, смешивая их с сомнениями относительно недостатков, и дополнил это все уместными в данной ситуации вопросами.

- Самое важное, Сириус, что ты должен понять – ты пришел в Аврорат учиться, – это было существенно важно и на этом стоило сделать акцент. - И ты должен хотеть учиться, что не менее значимо. А чтобы хорошо учиться, нужно уметь принимать и понимать рутину, без которой в учебе не обойтись. Великими за два дня не становятся, - думают ты это знаешь, - навыки оттачиваются годами. – Лонгботтом взялся за вилку, отламывая от пирога небольшой кусочек, но подносить ко рту его не спешил, продолжая монолог. – Организация обучения в штаб-квартире Аврората построена не так, как в школе, поэтому и нагрузка будет совершенно другая. Ты молодец, что осознаешь свои сильные и слабые стороны, потому наша с тобой задача сделать так, чтобы слабое тоже стало сильным. Ведь, как я и сказал ранее, «идти в лоб» и кидаться «грудью на амбразуру» - плохой подход, имеющий нелицеприятные последствия в виде травм, несовместимых с жизнью. Подход, который мы с тобой – если ты будешь мне помогать – переработаем в лучшую сторону. Что думаешь? – осторожно положив в рот кусочек пирога, Фрэнк принялся тщательно и без спешки его пережевывать, ожидая ответа. А когда от вишневого пирога остались одни лишь крошки, посмотрел на наручные часы и добавил: - Скоро полдень, у нас много дел. И нам ещё сегодня надо успеть посмотреть, на что ты способен, - крохотные поощрения никогда не бывают лишними. - Готов?

- Значит, Римус, ты - оборотень. - сказал ты однажды вечером, пока мы все ужинали за столом. Повисла тишина.
- Да. - спокойно произнес Люпин.
- Так..лампу с луной тебе лучше не дарить? - произнес ты и улыбнулся. Глаза мамы округлились. Я еле сдержала улыбку, раздалбывая оливку о тарелку.
- Джонатан! - громко произнесла она и покраснела.
- Что, Милли? Римус, свой парень. Да, Римус? - посмотрел ты на Люпина.
Тот ответил что-то вроде: "Да".
- Папа! - поджала губы я, - Какого хрена...но это было смешно.
- Харви! - рассвирепела мама.
- Римус! - быстро повернулась к Люпину я, пародируя маму.
- ДЖОНАТАН! - почти прокричала она, когда ты громко засмеялся.

Однажды ты сказал, что очень серьезно хочешь с ним поговорить, позвал к себе в кабинет. Римус думал, что ты скажешь, что против наших отношений, но ты улыбнулся и пригласил его на рыбалку. Сказать, что Люпин был в шоке - не сказать ничего. Он даже не знал, что такое рыбалка.

- Слушай, называй меня Джонатан. Мы не чужие люди. - произнес ты и похлопал Люпина по плечу. Тот поежился.
- Хорошо, Джонатан. - ответил Римус.
- Ну и как она тебе? - снова произнес ты, рассматривая парня, пока рыба отказывалась клевать.
- Рыбалка? - спросил он.
- Моя дочь, дурак. - нахмурился ты.
- А, извините...я очень ее люблю. - сконфуженно ответил Люпин.
- Ну слава богу.
Ты улыбнулся и вернул взгляд к воде. Все еще не клевало.
- Что ты грустный такой? Давай приободрись. У тебя никогда так не клюнет. - улыбнулся оборотню, пока он сидел там и выглядел нелепо с удочкой в руках.
- Не клюнет? - непонимаюше спросил Люпин.
- Рыбу не поймаешь. - закатил глаза ты, обьясняя элементарное.
- А, понял. Рыба далеко. Я чувствую по запаху. - вдруг произнес Римус.
- Прелесть. - быстро ответил ты, отводя взгляд, рассматривая деревья. Снова повисло молчание.
- Эй, сложно тебе с ней?
- Не так же, как ей со мной, сэр...Джонатан.
- Ты имеешь ввиду полнолуние и все такое?
- Да.
- Ну ты ведь не причинишь моей девочке боль, да Римус?
- Нет, конечно, Джонатан.
- У тебя клюет!
- Я знаю.
- Какого черта тогда ты не тянешь удочку? Тяни!
...

- Этот твой молчун. - смешно закатил глаза ты, произнося у моего уха, похлопал меня по плечу и ушел в свою комнату, когда вы вернулись с рыбалки. Римус стоял и смотрел на меня весь грязный, но высушенный с помощью магии. В дурацкой чертовой панамке. По пути назад он случайно упал.
- Молодец, парень. - громко произнес ты, исчезая в проеме.
Я искренне улыбнулась рассматривая непривычного Люпина.

«Береги себя».

Именно это было написано в письме от мамы.
Она пишет это каждый раз и она знает, что я не умею.

Что это значит: «береги себя»? Звучит так глупо и трусливо, так жалко.
Береги себя. Береги себя: прячься, не дерись, не дыши, ни с кем не говори. Вот стена, а вот — ты. Замуруй себя в стену, спрячься.

Береги себя, милый. Пока не сдохнешь в каменной кладке, зрачках больной тишины.
Береги себя милый. Только не кричи — береги свое горло. Никто не придет и никто не обидит. Наверно.
Только эта стена, она на самом деле убивает. Медленно, неслышно, шелестя грязными и сухими пальцами в темноте, она убивает тебя и придет время, когда ты увидишь цементный оскал и муравьев в щелях.
Не кричи, милый. Дай им себя сожрать. Побереги свое горло.
Береги себя...

Кажется, дети, которые берегут себя не приходят домой в крови, не дерутся и никогда не дают сдачи, тихо сидят и пускают корни в асфальт.
Их глаза похожи за заплывшие и мертвые облака, в них нет ничего.
Есть ещё дети, полные страха. Они бегут и бегут, прячутся и прячутся и нигде им нет дома. Им везде страшно.
Таких детей всегда съедают, потому что в попытках оторваться от чудовища они забегают к нему в глотку, растворяются и кричат под языком, как таблетка из кальция. Такие дети — самые гадкие. Пытаешься их спасти, а они не хотят. Они предадут тебя так же быстро, как лопнет спелая вишня во рту, они предадут тебя, потому что они слабые, гадкие и гнилые, как испорченные конфеты.
Чудовище ест их и чувствует мерзкий вкус сгнившей кока-колы, раздробленных леденцов.

Есть дети, которые всегда дерутся и убивают чудовищ. В их глазах особый оскал. На них много ран и крови, каждое слово — надрез. Каждая рана — целебная инквизиция. Они часто дышат, потому что в израненных ладонях по острому мечу, а внутри золотая струна. Она отзвучивает от их ребер, вызывая вибрацию каждый раз, когда кого-то рядом обидели, царапает кости, если эти дети отступили. Невидимая струна валькирии входит в их грудь золотистым лучом при рождении.
Этих детей легко узнать по слепящим глазам. Они всегда особенного цвета.
Эти дети убивают чудовищ и они всегда находят их. Вселенная их сталкивает, чтобы дети сделали выбор: «убить» или «пощадить».
И когда чудовище раскрывает пасть, чтобы сожрать, они с любопытством смотрят на ряд белых клыков.
Убивать можно часто, но жалеть нужно всегда. Потому что для таких детей нет ничего важнее, чем пощадить. На самом деле, это — их истинная миссия.
Потому, что именно об этом поет золотистая струна валькирии где-то внутри, потому что поэтому и только поэтому они дерутся.

Суть не в ранах и не в боли, эта суть где-то, глубже. И когда чудовище ненавидит себя, выплёвывает раненных и хочет уползти в лес, даруя жизнь, они отрезают острые ветви, чтобы пропустить его и даровать ему тишину.

Ведь весь смысл в итоге сводится не к тому, чтобы изранить, а к тому, чтобы сложить мечи и отпустить.

...

Я вспоминаю, как дышать. Как дышать, пока океаны задыхаются внутри, я чувствую боль, пытаюсь не упасть, потому что падение всегда выглядит так жалко и больше никто не поймает. Больше некому.
За окном задыхаются небеса, пуская косую боль израненных капель. Они бьются крышу, окна, разлетаются превращаясь в остатки прошлого, больные остатки объятий и пальцев на щеках.
Мои губы отравлены злой осенью, гнилыми листьями и криками умирающих птиц.
Каждая птица знает что такое полет и каждая птица погибает внизу, поэтому мне нужно оторваться от земли, чтобы вылечиться, чтобы точно не умереть.

Ты не помог.
Не помог, когда я падала, когда осколки вошли в стопы, когда было так больно даже кричать, ты не помог, когда я падала.
Для тебя это было все равно, что смотреть на погибающую птицу и поэтому я должна взлететь, взлететь, чтобы доказать тебе, что мне все равно, взлететь, чтобы доказать, что я выживу — только так.

Ты сказал, чтобы я не трогала, закольцовывая боль в черную, израненную змею, которая обвилась вокруг моей шеи и теперь я снова вспоминаю, как дышать, снова — сквозь острую боль и стыд, сквозь кольцо из черной агонии, я вспоминаю и скоро вспомню.

Небеса зовут меня, небеса плачут, потому что меня там нет. Черные небеса так соскучились и я снова полечу. Снова.
Через острую боль, дрожащими пальцами, палочкой вытаскивая осколки, стискивая зубы от агонии, пока голубой свет радужки прорезает черный, пустой коридор.

Вытащить их, вытащить и выдохнуть, запрокидывая голову назад, прикрыть глаза и ощущать, как океан кровью льется из кожи — ещё немного осталось.
Вытащить и надеть ботинки, выйти на улицу, под проливной дождь, пока каждый шаг — боль, схватиться дрожащими пальцами за метлу и взлететь.
Кружится голова.
Дождь заливает лицо и теперь или океаны будут из грязной дождевой воды. Пусть лучше так, чем совсем ничего, пусть так.

Я лечу вперёд, пока штормовой ветер раздувает волосы, дождь напитывает меня водой.
Вспышка молнии. Меня тошнит и я плачу, плачу и небо плачет в ответ, словно так сильно понимает меня. Мы плачем, мы льёмся на крыши сгустком воды и холода, мы плачем и срываемся на почти звериный вопль, разбиваясь о землю и грязь.

Я лечу, лечу, чтобы показать тебе, что раненные птицы так хорошо умеют летать, чтобы показать, что иногда они умирают и в небесах тоже.

Ложись и засыпай, Люпин, засыпай в своей холодной кровати, чтобы на утро раскрыть глаза и продолжить убивать.

Береги себя, Люпин.
Вот тебе стена.
Вот муравьи — спрячься.

Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с  укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.

Cyrus Longbottom
55-56 ^y.o. • Чистокровен • ММ • Старший аврор
• заявка от Фрэнсиса •

Robert Downey Jr или другая на ваш выбор

Обо всем понемногу

Я вышла замуж за тень, отбрасываемую пламенем. Я думала, что пламя — это ты сам. Оказалось — лишь твоя работа.

Меня зовут Августа Лонгботтом, и я пишу это письмо не тебе, Сайрус, — я пишу его в пустоту, потому что говорить с тобой напрямую я разучилась давно. Возможно, в тот самый день, когда впервые увидела тебя не на страницах брачного договора, а вживую — громкого, улыбчивого, пахнущего порохом и осенним ветром. Ты ворвался в мою размеренную жизнь, как сквозняк распахивает ставни в тихой комнате: всe взметнулось, закружилось, а я так и осталась стоять, прижимая к груди список того, что «должна идеальная жена».

Ты был моим первым и единственным мужчиной. Ты был моим разочарованием. Ты был моим якорем. Ты был — и остаешься — человеком, которого я, кажется, люблю, хоть и не помню, когда в последний раз произносила это вслух. Слова нежности застревают в горле, как косточка от вишни из нашего сада — того самого, что теперь частично лежит в пепле.

---

Кто же ты, Сайрус Лонгботтом?

Для Аврората ты — старший аврор, бесстрашный до безрассудства, готовый броситься в огонь и подставить грудь под любое заклятие, если за спиной — невинные. Ты тот, кого стажеры боятся и боготворят одновременно. Тот, кто шутит на допросах и мрачнеет, когда остается наедине с самим собой. Тот, кто годами не продвигается по службе, потому что «быть старшим аврором — уже честь», а на самом деле — потому что каждое повышение требует взглянуть в зеркало и увидеть там отца. Кристофера Лонгботтома. Заместителя главы Аврората. Человека, которым ты так и не стал, хотя и поклялся умирающему, что сделаешь это.

Для Министерства ты — надежный винтик в машине правопорядка, чудаковатый, но полезный. Для друзей (а их у тебя немного, и лучший — Аластор Муди, зеркало твоей собственной паранойи) — верный товарищ, который прикроет спину и никогда не спросит лишнего.

Но для меня, Сайрус, ты — отсутствие.

Отсутствие за завтраком, когда Фрэнсис, еще совсем кроха, спрашивал: «Мама, а папа сегодня придет?». Отсутствие в нашей постели, где я просыпалась от твоего дыхания только тогда, когда ты возвращался под утро, пахнущий дымом и усталостью, и засыпал, даже не коснувшись меня. Отсутствие в тот момент, когда я теряла нашего второго ребенка — девочку, которой так и не суждено было родиться, — а ты был на задании. Ты всегда был на задании.

Ты — человек, который научился спасать мир, потому что спасать собственную семью оказалось слишком страшно.

---

Что я хочу от тебя?

Я не питаю иллюзий, Сайрус. Наш брак никогда не был сказкой. Это был контракт, скрепленный подписями двух древних родов, и мы оба знали правила игры. Но где-то между зваными обедами и редкими вечерами у камина, где ты рассказывал Фрэнку о своих приключениях, а я делала вид, что читаю книгу, — где-то там, в щелях этого брака по расчету, проросло нечто иное. Уважение. Привычка. А потом — тихая, невысказанная любовь, которую я прячу так глубоко, что сама порой забываю о ее существовании.

Ты боишься ответственности перед родом. Ты боишься не оправдать ожиданий мертвого отца. Ты боишься, что Фрэнк повторит твои ошибки или, того хуже, превзойдет тебя — и тогда тебе нечем будет оправдать собственное бездействие.

Но посмотри, что осталось от нашего дома.

Поместье Лонгботтомов — фамильное гнездо, которое я наполняла уютом и порядком, пока ты охотился на Пожирателей, — лежит в руинах. Пожиратели пришли за нами, Сайрус. За твоей женой. За твоим внуком. И тебя не было рядом. Снова.

Я справилась. Как всегда. Я вытащила Невилла, я вызвала авроров, я стояла на пепелище вишневого сада, посаженного еще твоей матерью. Я была там и считала потери, пока ты — я знаю — где-то там, в Министерстве, даже не подозревал, что твой мир рушится.

И знаешь, что самое страшное? Я даже не злюсь. Я привыкла.

Я не прошу тебя стать другим человеком. Я не прошу бросить Аврорат или внезапно воспылать страстью к ведению семейных счетов. Я прошу лишь одного: вернись.

Вернись в этот дом — не в стены, которые еще предстоит восстановить, а в семью. В жизнь твоего сына, который пошел по твоим стопам и теперь рискует собой так же, как ты. В жизнь твоего внука, который пока не понимает, почему дедушка всегда «на работе», но однажды спросит — и что я ему скажу?

В мою жизнь, Сайрус. В ту жизнь, где я уже четверть века жду тебя с работы.

Я устала быть женой призрака.

---

Что я могу предложить взамен?

Я не обещаю стать мягче. Я — Августа Лонгботтом, урожденная Розье, и моя спина пряма, а голос тверд. Я все так же буду требовать порядка, следить за манерами и считать, что идеальная скатерть — залог стабильности мира.

Но я обещаю слушать. Обещаю не осуждать тебя за то, что ты не стал Кристофером. Обещаю, что за ужином — если ты придешь на ужин — будет твой любимый мясной пирог, а не только те блюда, что предписаны этикетом.

Я обещаю попытаться понять, почему тебе проще умереть за незнакомца, чем жить ради собственной семьи.

---

Немного о настоящем.

Сейчас июнь 1981 года. Наш дом разрушен. Мы временно живем в съемном жилье в пригороде Лондона. Фрэнк и Алиса — члены Ордена Феникса, рискуют жизнью каждый день. Ты — старший аврор, и у тебя есть доступ к информации, которая может их защитить. Или погубить.

Я прошу тебя о сотрудничестве. Не как жена — как союзник. Давай сделаем вид, что мы — команда. Хотя бы на время, пока идет война. Давай попробуем восстановить не только стены особняка, но и то, что было между нами.

А если не получится — что ж. Я привыкла справляться одна.
Но, может быть, в этот раз ты докажешь, что я ошибалась?
Твоя — пока еще — Августа.

Р.S. Я знаю про мышеловку в моей сумочке. И про клыкастую песчанку на приеме у Малфоев в 1952-м. Я храню эти воспоминания, как доказательство того, что когда-то ты умел быть не только аврором. Найди этого человека, Сайрус. Он мне нужен.

Интерлюдия
Я не требую от тебя постов по десять тысяч знаков. Я не требую быстрых ответов. Я хочу, чтобы ты почувствовал Сайруса. Его страх перед ответственностью за семью, его вину перед памятью отца, его любовь к работе, которая для него — убежище. Его любовь ко мне, которая есть, но которую он не умеет показывать.

Я хочу, чтобы ты сыграл мужчину, который одновременно герой и трус. Который может броситься под Аваду за незнакомца, но не может остаться на ужин с женой и сыном.

Я хочу, чтобы мы вместе написали историю двух людей, которые прожили вместе тридцать лет, но только сейчас, на руинах собственного дома, начинают узнавать друг друга по-настоящему.

Требования к внешности: Внешность менябельна. Сайрус должен быть похож на Фрэнка: темные волосы, высокий рост, тот же овал лица. Он — старшая версия нашего сына, но с большей усталостью в глазах и меньшей уверенностью в завтрашнем дне. Я не уверена, что мой выбор - отражение всех требований, но искренне надеюсь на тебя.

Связь: Гостевая или личные сообщения. Я открыта к обсуждению сцен и развитию сюжета.

Я жду тебя, Сайрус.

С уважением и надеждой,
Августа

   Пост

Утро среды 15 мая 1957 года началось для меня, как обычно, рано. Проснувшись еще до того, как домовиха Эббл появилась в хозяйской спальне, а делала она это ровно в 5 утра, помогая мне с организацией быта и контролем времени, я довольно долго лежала, вглядываясь в темные очертания мебели вокруг, прислушиваясь к мерному дыханию супруга, вновь подмявшему меня под себя в ночи. Это была одна из его дурных привычек, к которой за почти 8 лет брака мне пришлось привыкнуть. Я до сих пор прекрасно помнила, как он сделал так впервые: тогда я боялась пошевелиться и не могла уснуть, каменным изваянием застыв в его объятиях. Сейчас мне было трудно уснуть без веса его тела на себе, биения громкого, как и сам Сайрус, сердца, а также его глубокого дыхания, действующего убаюкивающе подобно тихой мелодии из музыкальной шкатулки, оставшейся в моей спальне в отчем доме когда-то.

Я прекрасно знала, что мой муж не проснется, если я пошевелюсь, но каждый раз, как и в первый, я старалась дольше сохранить его покой. Почти каждое утро Сайрус уходил на службу. И если первое время, когда я переехала в поместье Лонгботтомов, я не находила себе места от беспокойства за него, сейчас я была в супруге уверена: он сильный и со всем справится, а моя забота – это дом и наш сын, которому сегодня, между прочим, исполнилось шесть лет. Дата рождения наследника рода Лонгботтом была для меня памятной и не зря: в этот день я стала матерью и закрепила свои права в новой для себя фамилии, подарив Сайрусу его продолжение. Я не опозорила мой прежний род и стала достойной представительницей нового. Моя мать мной бы гордилась, если бы была жива. Мы не были с ней особенно близки, но чем старше становился мой собственный ребенок, тем сильнее я ощущала ее отсутствие в своей жизни. Иногда мне не хватало ее совета, ведь она уже была на моем месте и многое могла бы подсказать.

Эббл служила мне с самого раннего детства, подчиняясь сперва моим родителям, а после достижения мной одиннадцати полных лет – мне лично. Домовиха была пунктуальна и строга. Пожалуй, это было единственное существо, которому я могла бы доверить даже свою жизнь. Я доверяла ей безусловно, в том числе и моего ребенка. Я знала, что она не подведет и была ей благодарна. Не все домовики были так хороши, как мой. Эббл появилась в спальне без громкого хлопка, которым обычно эльфы предупреждали о своем появлении. Она дотронулась до моей руки, убеждаясь, что я уже не сплю, и смотрела выжидающе, ожидая приказа.

- Наполни ванну, Эббл, и приготовь мою одежду, - тихо, почти беззвучно проговорила я, чувствуя, как Сайрус прижал меня к себе чуточку крепче. Домовиха исчезла так же, как и появилась – беззвучно, однако это не помешало Лонгботтому проснуться.

Обычно мне удавалось покинуть его объятия, не потревожив чужой сон, но сегодня, по всей видимости, у Сайруса на меня были иные планы. Об этом свидетельствовала сила, налившая мышцы его руки, а также смешок, раздавшийся из-за спины, после которого моей шеи коснулись мужские губы, а кожу оцарапала жесткая щетина. Он перевернул меня на спину, нависая сверху, и даже в темноте я видела каким желанием светятся его светлые глаза.

- Ты знаешь какой сегодня день, Ава? – Мягкий, глубокий баритон раздался над моим ухом, а сокращение собственного имени заставило кожу покрыться колючей дрожью. Сайрус позволял себе называть меня так только наедине, но у такого обращения была довольно долгая история. После нашей с супругом свадьбы в доме остался гостить его младший брат – Элджи, который всегда казался мне странным. Долгий вечер в гостиной тогда затянулся. Мужчины курили сигары и играли в волшебные шахматы, а также много шутили, в том числе и обо мне. Именно тогда Элджи пришла в голову гениальная идея: придумать сокращение моего имени, потому что Августа казалось ему слишком официальным обращением для семнадцатилетней меня. «Ава» оказалось лучшим, из предложенных вариантов. И с тех пор Сайрус частенько звал меня так, ровно до того момента, когда я не преподнесла ему Фрэнсиса, уложив крохотный сверток с нашим сыном в сильные мужские руки. С тех пор Ава упоминалась редко, но в такие моменты, как этот, он частенько прибегал к сокращению.

- Конечно, - отозвалась я, отворачивая голову и приподнимая ее вверх, позволяя мужчине все, что он захочет. Отдавать супружеский долг не входило в мои утренние планы, однако, если Сайрус того хотел – а он хотел – я никогда ему не отказывала. Не потому, что считала, что так и должно быть, а потому что в первый год жизни вместе он четко определил то, что я должна была лично ему в качестве супруги. Он предоставлял мне контроль над домом, счетами и им самим в полной мере, но в постели я должна была подчиняться: быть безотказной, слабой и ведомой. Привыкнуть к такому было сложно, но, если секс был залогом благополучия моего брака, я готова была платить такую цену. – Фрэнсису сегодня шесть.

- Именно, - Лонгботтом повернул мою голову, вынуждая смотреть на него, что обычно не требовалось, а после впился требовательным поцелуем в мои губы. – Как думаешь, он уже достаточно взрослый для младшего братишки?

- Ты хочешь второго ребенка? – Даже мысль о втором наследнике была для меня кошмаром. Вспоминая свою первую беременность и не проходящее вплоть до самих родов беспокойство, я с ужасом представляла себе перспективы повторения подобного опыта. Проклятие рода моего супруга не было шуткой: женщин в роду не наблюдалось и неспроста. Девочкам не суждено было родиться, а матери при такой беременности часто не выживали.

- Не просто хочу. Я его сделаю!

Сайрус брал меня грубо и быстро, без расшаркиваний и прелюдий, о которых кричали романы, повествующие о любви. Я такие уже давно не читала, считая их не достоверными и слишком наивными, но когда-то зачитывалась подобным чтивом взахлеб, разочаровавшись в интимной жизни впоследствии, ведь моя – описанному не соответствовала. Мой муж любил меня и мое тело, но никогда не был нежен и обходителен во всем, что касалось физической близости. Он, несомненно, нравился мне таким: властным, сильным и знающим, чего он хочет. Однако, порой, мне хотелось иного, более глубокого чувства, а не резких бесконтрольных фрикций и семени, излитого в мое лоно. Так или иначе, утро началось не по плану, а запланировано на сегодня было многое, потому, когда удовлетворенный Лонгботтом вновь уснул, уткнувшись в мое плечо, я аккуратно покинула его объятия, направившись приводить себя в порядок.

Моя утренняя рутина включала в себя ванну со смягчающими и ухаживающими за кожей зельями, добавленными в воду, укладку волос в высокую прическу, с которой мне помогала Эббл, а также подбор одежды для завтрака, которая подходила бы как для домашних дел, так и для встречи незваных гостей и прочих неожиданных визитов. Я была лицом этой семьи и должна была быть идеальна, насколько это было возможно. После завтрака следовало окончить уход за собой, нанести макияж, а после собрать мужа на работу (помочь ему одеться, проводить до камина, откуда можно было попасть в Атриум, проследить, чтобы он не забыл ни один из необходимых для работы артефактов), если тому следовало прибыть в Министерство к 9 утра, как, к примеру, сегодня. А уже после нужно было разбудить сына, вокруг которого строился весь мой мир. Фрэнсис был центральным звеном моей жизни. И сегодня этому звену исполнялось целых шесть лет.

Шестилетие было важным этапом взросления каждого волшебника, как я считала. Именно в этом возрасте зачастую проявляет себя магия. И именно после шести лет в семьях представителей магической аристократии, к одной из которых по праву рождения я принадлежала, следовало начинать обучение детей всему, что им необходимо узнать до школы. Своим первенцем я планировала заниматься сама, небезосновательно считая, что смогу справиться и с капризами Фрэнсиса, и с его развитием. И, все же, я чувствовала некоторый мандраж относительно слишком быстрого взросления моего мальчика. Я до сих пор помнила с каким трепетом впервые прижала его к своей груди. Он был совсем крошкой. А сейчас эта крошка выросла в шумного, бойкого мальчишку, которого порой с трудом удавалось держать в узде. Он становился слишком похожим на отца и сходство это, стоит признать, немного меня пугало.

После того как Сайрус собственнически прижал меня к себе, целуя перед уходом на работу, и исчез в зеленом пламени высокого камина в главной гостиной на первом этаже, мне пришлось тщательно поправлять многослойные юбки домашнего платья и вернуться к зеркалу в холле, успокаивая беспокойное сердце, бившееся в груди, взглядом в свои же голубые глаза в отражении. Ничто в моей внешности не выдавало ни бурного утра, ни случившегося только что казуса. Время близилось к 9 утра и Эббл, возникшая подле меня, поспешила поинтересоваться следует ли ей разбудить моего сына.

- Нет, Эббл. Я справлюсь, - ответила я, не глядя на нее. С учтивым поклоном домовиха растворилась в воздухе. Я прекрасно знала, чем она займется: подготовкой завтрака для моего первенца. По средам на завтрак мой ребенок получал порцию овсянки, украшенную орехами и фруктами, а также ложкой джема, но сегодня я распорядилась о подаче панкейков, которые обычно были по субботам и утро именно этого дня мой сын ждал как ни одно другое на неделе. Не заметить это было невозможно. Фрэнсис становился старше и начал отдавать предпочтение и в еде, и в досуге, даже в одежде. Он не был излишне капризен, но я как мать заметила эти перемены.

Поднявшись на второй этаж и пройдя по длинному коридору к спальне мальчика, я остановилась у двери, прислушиваясь к тому, что происходило внутри комнаты. Эббл частенько сообщала мне, что сын просыпается раньше 9 утра, советуясь со мной о том не следует ли поднимать его раньше. Возможно, так следовало поступить, но в таком случае мою утреннюю рутину пришлось бы смещать на еще более ранний час, а время, уделяемое мужу по утрам, сократить. Я не готова была жертвовать ни короткими часами сна, ни расположением Сайруса, потому 9 утра оставалось временем, когда моему сыну было позволено покинуть кровать.

Толкнув дверь и войдя в комнату, я действительно увидела, что Фрэнсис резко дернул на себя одеяло и замер, зажмурив глаза, притворяясь спящим. Я улыбнулась, присев на край его кровати, мягко проведя ладонью по его пухлой, детской щеке.

- Милый мой, пора вставать, - я приподняла одеяло и сложила его вдвое, после чего взяла руку сынишки в свои ладони, касаясь той губами, - солнце давно уже высоко и у нас с тобой сегодня много-много дел.

Мой мальчик распахнул большие – такие же как у меня – голубые глаза, а я улыбнулась шире, понимая, что он мое маленькое и одновременно такое большое счастье. При взгляде на Фрэнсиса меня всякий раз захлестывало чувство, которое сложно было назвать просто любовью. Это был трепет, смешанный с теплотой и светом, наполнявшими меня изнутри целиком и полностью. Я не могла представить себе ни одного дня без моего ребенка, не могла даже подумать, что было бы, если бы его вдруг не стало. Сайрус заявлял, что хочет второго наследника, а я не была уверена, что смогу полюбить второго сына так же сильно, как Фрэнсиса. Мой мальчик был для меня всем и в моем сердце, как бы прискорбно это не звучало, не было места для еще кого-то.

[indent] В гостиной Слизерина стоял ровный, уютный гул — такой бывает в помещениях, где люди достаточно долго живут бок о бок, чтобы перестать друг друга стесняться. В огромном камине трещал огонь, отбрасывая на темные стены пляшущие тени; шуршали страницы учебников, которые кто-то из младших лихорадочно перелистывал в попытке успеть доделать домашнее задание до отбоя; с дивана у окна доносился приглушенный смех — компания семикурсников травила байки о прошлогоднем матче, и по обрывкам фраз можно было понять, что речь шла о каком-то особо эффектном фиаско гриффиндорского загонщика. Амикус сидел в кресле у камина, развалившись в чуть ленивой позе, что была свойственна ему в минуты полного, ничем не омраченного довольства. Правая рука подростка покоилась на подлокотнике, а в пальцах левой крутилась волшебная палочка — грецкий орех, тринадцать дюймов, — описывая в воздухе медленные, гипнотические восьмерки. Напротив, на диване расположились Эйвери и Мальсибер: первый, по обыкновению, что-то втолковывал второму с жаром человека, абсолютно уверенного в собственной правоте, а второй лениво отмахивался и время от времени вставлял короткие, язвительные реплики, от которых Эйвери вспыхивал с каждой минутой все больше. Амикус слушал их вполуха - этого было достаточно, чтобы в нужный момент усмехнуться или выдать какую-нибудь колкость, дабы подбросить дров в вялотекущий костер дружеского спора, — но мысли его были заняты другим.

[indent] Алекто который вечер проводила в библиотеке. С чертовым Снейпом. Шел уже третий час к ряду, как она ушла. Мик не ревновал. Ревность, как понятие, была слишком простой, слишком плоской для того сложного, многомерного чувства, что парень испытывал, размышляя о том, сколько времени его сестра проводит с другими - чужими - людьми. Да и Снейп не походил на человека, способного вызвать интерес у такой девушки, как Алекто: тощий, бледный, с вечно сальными волосами и лицом, выражавшим все эмоции разом, то есть ровным счетом никаких. Но он крал ее время. Ее внимание. Ее присутствие. Все то, что по праву принадлежало Амикусу и было неотъемлемой его частью ровно с того самого дня, когда близнецы появились на свет с разницей в двенадцать минут. Пусть сам Амикус не особенно любил библиотеку — тишина этого места действовала ему на нервы, а запах старых книг вызывал ассоциации с кабинетом отца, — он предпочел бы, чтобы сестра была там не с Северусом, а с ним. Или, пусть с Северусом, но не так долго.

[indent] К тому же аконитовое зелье и его антидот — интересно, кому вообще пришло в голову тратить вечер среды на изучение противоядий? — казались Мику надуманным предлогом. У Алекто не было причин интересоваться ядами с таким заядлым упорством, и этот внезапный исследовательский бунт вызывал у ее брата смутное, неоформленное подозрение. Если спросить, Кэрроу не смог бы объяснить, что именно его беспокоит, но где-то под ребрами неустанно зудело чувство, редко его подводившее. Понимание, что что-то идет не так. Что сестра отдаляется — не физически, нет, физически они проводили вместе почти столько же времени, сколько и раньше, — а как-то иначе: мягче, незаметнее. Как будто между близнецами появилась невидимая мембрана, разделившая их пуще магии основателей и запертых дверей.

[indent] Каменный скрежет открывшегося прохода в гостиную выдернул парня из праздных размышлений. На пороге возник Снейп — один, без Алекто, — с кипой книг в одной руке и свитками в другой. Вид у однокурсника был самый что ни на есть обыденный: он пересек гостиную, привычно сутулясь, явно направляясь прямиком в спальню, не планируя задерживаться в общих слизеринских покоях. Амикус опустил ноги со столика на пол. Движение вышло плавным — никто из посторонних не заподозрил бы в нем ничего особенного, — но Эйвери, хорошо знавший Кэрроу, бросил на друга короткий взгляд и умолк. В гостиной повисла та особенная тишина, что всегда сопровождала Амикуса, когда его настроение совершало очередной кульбит.

[indent] — Эй, Снейп, — голос прозвучал негромко, дружелюбно, но Северус, успевший за пять лет совместной учебы выучить все оттенки интонаций Кэрроу-младшего, замер на месте. Медленно, точно змея, разбуженная неосторожным движением, он повернул голову и встретился взглядом с Амикусом. Последний смотрел на однокурсника в упор: без явной угрозы, но и без тени улыбки. — Где Лекто? Вы же должны были быть вместе.

[indent] — Уходя из библиотеки, Кэрроу планировала дописывать эссе, — больше Снейп ничего не сказал. Лишь кивнул — коротко, сухо, — и пошел дальше, растворившись в темноте коридора, как растворяется в сумерках тень, будто бы той и не существовало никогда.

[indent] Эссе. Амикус проводил Снейпа взглядом, позволив информации осесть в голове. Эссе им и правда задали: Алекто говорила о нем за завтраком, сетуя на Макгонагалл и тему, требующую особенно кропотливой работы с теоретической базой. Обычно сестра писала такие задания либо в библиотеке, либо в гостиной — там, где под рукой были нужные справочники, а за спиной — привычный, успокаивающий гул. Но Снейп вернулся один. Если бы сестра решила дописывать эссе сразу после библиотеки, она сидела бы сейчас в здесь, за своим любимым столом у дальней стены, и Амикус, обернувшись, увидел бы ее склоненную над пергаментом темную макушку. Но за столом никого не было. Лекто вообще не вернулась в гостиную, хотя обычно нигде не задерживалась.

[indent] Амикус сорвался с места раньше, чем успел принять осознанное решение. Кто-то окликнул его по имени — кажется, Мальсибер, — но он не ответил, вместо этого вылетев в коридор, где стылый воздух подземелья обжег лицо, отрезвляя и одновременно подстегивая идти быстрее. Ноги несли парня сами — вверх по винтовой лестнице, мимо вестибюля, в один из боковых проходов, где факелы горели тусклее из-за вечных сквозняков, - туда, где билось второе сердце, которое Кэрроу считал своим. Парню не нужно было знать, куда идти и где искать сестру в огромном, многоярусном лабиринте, что за пять лет так и не стал ему домом. Нутро пульсировало уверенностью: туда, в коридор. Он доверял этому чувству больше, чем рассудку, упрямо твердившему, что сестра, возможно, просто заболталась с кем-то.

[indent] Коридор вывел Кэрроу к круглой площадке — небольшому пересечению двух галерей, где стены расступились, предоставляя место нескольким пыльным гобеленам и высокому стрельчатому окну, за которым кружил редкий, февральский снег. Это была территория Рейвенкло: Амикус бывал здесь редко, но знал, что через этот перекресток головастики ходят от своей башни к Большому залу и обратно. Слизеринец уже хотел было развернуться, убежденный в том, что ошибся, как вдруг услышал знакомый смех. Ее смех. Открытый, звонкий, с какими-то новыми нотами, которых Амикус никогда раньше не слышал, резанувшими по нервам, как осколки стекла. Кэрроу замедлился, скрадывая звук собственных шагов, как делал когда-то в детстве, подкрадываясь к сестре в саду, чтобы выпрыгнуть из-за кустов и услышать притворно-испуганный визг. Только сейчас он не играл. Сейчас он вслушивался в чужой приватный разговор, искренне не понимая, что происходит и что за Ноа пытается помочь Кэрроу что-то донести.

[indent] А потом он увидел. И замер, не веря своим глазам. Это не могла быть Лекто. Неверие, вызывающее шок, разбилось о факты, с которыми сложно было спорить. Алекто стояла вполоборота к брату, прижимая к груди стопку библиотечных книг. Ее касалось нечто в рейвенкловской квиддичной форме, что, по всей видимости, и именовалось Ноа. Не просто касалось: собственнически оглаживало бедро сестры, а та, похоже, вовсе не была против. Более того, подалась вперед, привстав на цыпочки, и что-то зашептала на ухо этому болвану. Что именно — Амикус не слышал, впрочем, ему и не нужно было. Хватило выражения ее лица — расслабленного, счастливого, — чтобы внутри, под ребрами, разлилась чистейшей воды ярость, навещавшая парня в минуты, когда кто-то покушался на то, что могло принадлежать только ему.

[indent] В скрытности более не было смысла. Алекто, заметив брата первой, переменилась в лице мгновенно — улыбка сползла, уступив место ядреной смеси досады, тревоги и вины. Рейвенкловский болван, проследив за своей пассией, обернулся и в его взгляде мелькнуло узнавание. Он знал, кто перед ним. Знал, что Амикус Кэрроу — не просто слизеринец из уважаемой семьи, входящей в список священных двадцати восьми, а человек, которого редко рисковали проверять на прочность даже гриффиндорцы. Но Ноа не отступил, продолжая довольно скалиться. Такой поступок мог быть достойным уважения, если бы не был таким глупым.

[indent] Кэрроу подошел к ухажеру сестры вплотную — так, что между ними осталось не больше фута, — и, не глядя на Лекто, когда она шагнула к нему, одним привычным жестом отодвинул ее в сторону. Не грубо — он никогда не был с близняшкой груб, — но так, чтобы она поняла: этот разговор ее не касается и лезть не нужно. Она что-то сказала — кажется, его имя, — но он не ответил. Все его внимание было сосредоточено на парне в синей с серебром форме, что имел наглость смотреть на него, не тушуясь.

[indent] - Эй, полегче, - выдал ценный экземпляр чужой факультетской сборной, напрасно переживая за Алекто.

[indent] — Ты же у нас вроде умный, — произнес Амикус с обманчиво добродушной интонацией. — Судя по форме, так точно. Не думаешь, что сейчас самое время унести ноги?

[indent] Ноа — это имя отпечаталось на подкорке, — не двинулся с места. Выражение его лица, раскрасневшегося после тренировки и флирта, медленно менялось, сбрасывая расслабленность, как змея сбрасывает старую кожу. Он перевел взгляд с Алекто на Амикуса и обратно, по всей видимости, что-то просчитывая. Так на памяти Мика смотрели люди, привыкшие оценивать риски и принимать решения за долю секунды: на поле, в воздухе, когда бладжер летит в голову, а уворачиваться поздно. Но здесь не было поля. И бладжеров не было. Был только Амикус, его сестра и тишина, в которой отчетливо прозвучало следующее:

[indent] — А то что?

[indent] Вопрос повис в воздухе всего на долю секунды, которая потребовалась Амикусу, чтобы замахнуться. Боковым зрением он заметил, как Алекто дернулась вперед: слишком медленно, она никогда не успевала его остановить. С ее губ что-то сорвалось: то ли его имя, то ли «не надо», но было уже поздно. Кулак Амикуса врезался в переносицу рейвенкловца с той точностью и скоростью, которые не могла обеспечить магия. Раздался громкий отчетливый хруст — так ломается лед под ногами, так трескается перетянутая тетива, — и Ноа, не удержавшись на месте, отлетел назад, врезавшись спиной в каменную стену. Кровь брызнула на его форменную мантию, на пол, и в тусклом свете факелов казалась почти черной. Где-то на границе слышимости кто-то ахнул и под ноги рассыпались драгоценные экземпляры из библиотеки, за которые мадам Пинс могла бы убить, но Амикус не обратил на это внимания.

[indent] Он не дал противнику и секунды. Шагнул вперед без тени сомнений и, прежде чем Ноа успел отлепиться от стены или поднять руки для защиты, врезал тому кулаком в живот. Удар вышел тяжелым, под дых, туда, где диафрагма тут же сжалась в спазме, а легкие следом отказались принимать очередной вдох. Ноа сложился пополам, захрипел, хватая ртом воздух, а Амикус схватил его за волосы — жест выверенный, унизительный, — приложив лицом о собственное колено. Что-то приятно хрустнуло снова. Ноа рухнул на бок на каменные плиты, закрывая голову предплечьями.

[indent] — Я же предлагал тебе уйти по-хорошему, — спокойно произнес Амикус, стоя над парнем. Носком ботинка он перевернул рейвенкловца на спину — толкнул не сильно, просто чтобы видеть того получше, — и слегка склонил голову к плечу, разглядывая результат своей работы с тем выражением, с каким смотрел на разбитую чашку или сломанную игрушку. С досадой, не более того. Ноа кашлял кровью и пытался подняться, опираясь на локоть, а в его глазах — теперь уже заплывающих, но все еще ясных — не было ни мольбы, ни страха. Только злость и упрямство человека, который не привык проигрывать, но проиграл.

[indent] Амикус присел на корточки, заставив рейвенкловца отшатнуться, и добавил тихо, едва ли не интимно, как будто делился секретом, не предназначенным для посторонних ушей:

[indent] — Еще раз ты тронешь мою сестру — и больше нечем будет держаться за метлу. Поверь мне, я об этом позабочусь.

[indent] В коридоре воцарилась тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная запахом крови и зимнего ветра, гуляющего средь голых каменных стен. Где-то за спиной тяжело и часто дышала Алекто. Убедившись, что Ноа спорить не собирается, Мик вытер костяшки пальцев о полу чужой яркой мантии, и только после этого поднялся. Повернувшись к сестре, он смерил ту долгим взглядом, прежде чем осмотрелся вокруг. Книги разлетелись повсюду, далеко ускользнув по каменной глади, и Амикусу пришлось потратить около минуты, чтобы собрать их в стопку, возвращать которую сестре он не собирался. Этого времени хватило, чтобы рейвенкловец успел подняться и скрыться с глаз долой.

[indent] - Вперед, - закончив с книгами, Кэрроу сказал Алекто всего одно слово, махнув головой в сторону коридора, ведущего в вестибюль, искренне надеясь, что у сестры хватит благоразумия его не злить.

— И что это значит? Кризис миновал? - недоверчивым тоном спрашивала мать, когда блондинка, решившая впервые за пару недель выбраться в свет, стояла перед огромным зеркалом в гостиной и лаконично обводила очаровательную галочку на своих губах ярко-красным карандашом, — Куда ты собралась?

Любой пик гиперактивности дочери Сибилла Сноу предпочла бы ее самой затяжной депрессии, ибо никто никогда не знал, какими последствиями обернется для семьи это желание порадовать общество своим присутствием. Очередная попытка высказать свое недовольство и воздействовать на Ари шквалом тупых вопросов терпит крах — она уже давно не ребенок, и привыкла игнорировать гнев матери так же легко, как тиканье часов.

— Хочу навестить брата, - нараспев отвечает девушка, подравнивая контур губ кончиком длинного острого ногтя под цвет помады — сегодня ей нравится внимание к деталям, — Наверняка, он соскучился.

Сибилла — уже давно не волчица со смертоносными клыками. С каждым годом раздражение ее Ари все чаще сравнивала с лаем озлобленной собаки, что сидит на своей цепи и не знает о мире ничего больше вытоптанной возле своей будки дорожки. Пока эта самая цепь на месте — она не опасна, а потому дразнить ее своим вертлявым задом было очень даже весело.

Что же ты сделаешь, если сорвешься?
Откусишь голову мне и успокоишься или, быть может, пойдешь кидаться на прохожих?
Ну уж нет, ты сама заперла себя в эти рамки, так что будь так любезна, сиди смирно и охраняй свое добро, пока я иду своей дорогой.
Я приду сама, если мне нужно будет зализать раны — тогда ты сможешь вцепиться мне в глотку, и в плюсе останутся все.

Раньше суровая мать умела одним только словом своим рвать в клочья ранимые сердца.

— "Нужно было топить тебя раньше, пока ты была беззубым щенком."

Воспоминания о ее навязчивых мыслях сейчас вызывали на лице девушки лишь ироничную улыбку — она будто бы не догадывалась, что растит под своим заботливым крылом не пушистого зверька, а самую настоящую паучиху, скорпиона с ядовитым жалом, змею, способную отравить всю семью, было бы только желание — останавливала лишь незыблемая, необъяснимая любовь к тем, кого в обществе принято было называть родными. Никто не хотел искать причин в этой породной выбраковке, ведь все изъяны, как водится, принято маскировать, а не искоренять всеми правдами и неправдами, ведь тогда придется сознаться в своем провале. Благо, хотя бы этому Ари научили — скрываться, прятать свою личину за симпатичной мордашкой, дорогими шмотками и напускными манерами. Пусть лучше считают ее странной, чем поломанной и безумной. Пусть считают дурочкой — ей это даже нравится.

— Не сомневаюсь... - голос Сибиллы до краев наполнен язвительностью.

Ари смотрит на отражение матери в зеркале и, поймав ее взгляд, улыбается — улыбка ее наполнена искренней любовью к этой напыщенной женщине с идеальной прической. Взгляд Сибиллы тяжелый, но ей больше нечего сказать, нечем пригрозить или ранить, ведь она лишила дочь всего, чем когда-то могла ею манипулировать — перспективы, деньги, даже собственная любовь. С губ ее не срывается очередная угроза замужества, бестолковая, слепая, однако всем своим видом она как бы предупреждает — когда-нибудь я найду на тебя управу.

В очередной раз Арахна поправляет длиннющие серебристые волосы, любуется своим отражением — она восхищается собой, как, впрочем, и всегда. Маленькое черное платье идеально облегает худощавое тело, безразмерная кожанка, неизвестно откуда появившаяся в ее гардеробе, подчеркивает бунтарское настроение, каблуки придают сантиметры и без того выдающемуся росту. Сегодня этой оболочке понадобится новая душа, чтобы жить дальше. Она подходит к матери, склоняется над ней и целует в щеку своими идеально-красными губами.

— Люблю тебя, мам.

Сибилла молчит, отстраняясь от нее, как от прокаженной, а Ари покидает просторный зал раньше, чем успевает заметить, как мать брезгливо стирает шелковым платком отпечаток своей самой главной оплошности с собственной кожи.

Давайте оговоримся сразу. Эмили рвала задницу на экзаменах, умещала как-то квиддич в расписание уроков и подготовку к экзаменам, потом тряслась, ожидая сову с решением от Министерства Магии вовсе не для того, чтобы сейчас напиться до потери человеческого облика. Эмили так-то не напивается. У нее ответственная работа, на работе нужно выглядеть презентабельно, а опухшее лицо, мятая одежда и общее состояние нестояния не добавят ей очков в глазах коллег. И слушать ее не будут такую, это уж точно. как-будто трезвую сильно слушают... Ну вообще-то слушают! Да, Эмили ещё молода, ей недостает опыта, где-то знаний, а где-то характера, но с рабочими обязанностями она справляется и справляется неплохо. Ей это интересно, ей хочется развиваться, а в голове столько мыслей, которые оформить бы в качестве служебной записки и представить начальству, а потом использовать эти идеи действительно на благо общества... Но пока уж точно на благо всего магического общества будет, хорошо, давайте не уничтожение, это радикально, да и профессионал мадам Шафик, надо признать, первоклассный. Но давайте скажем так. Временная нейтрализация мадам Агнис Шафик могла бы сильно упростить работу пары отделов Департамента международного магического сотрудничества, а ещё жизнь одной конкретной Эмили Хантер!
Эмили прекрасно понимает, что не в школе уже! Да, встречаются на работе не самые приятные личности, но на то она и взрослый человек, чтобы не лезть на рожон и не затевать ссору на пустом месте. Так она и не затевает, понимает, когда рот открывать можно, а когда лучше помолчать. Но не Эмили же виновата, что Агнис Шафик умеет испортить настроение одной своей улыбкой. "Неплохо, Эмили, очень неплохо, но вот здесь переделайте, пожалуйста. Мне кажется, вы не до конца понимаете суть ситуации!" Причина очередного общения — докладная записка по несоответствиям в международном законодательстве и тем перечнем артефактов и ингредиентов, которыми легально торгуют магические общества. Отделы департамента работали вместе! И вот как так у мадам Шафик получается опустить, даже похвалив вроде бы и указав на вполне объективные, надо признать, минусы записки. Нет, понятно, чего так. Очень уж у мадам Шафик характер нехорошо!
— Так ладно, — Эмили накидывает пальто, забирает портфель и решает закончить этот аттракцион "пожалей себя сильнее". Если разбираться, ничего страшного не случилось, рабочие моменты вполне регулируются, но вот Эмили абсолютно точно устала, и ей необходимо не просто отдохнуть. Развеяться. Завтра выходной. Дома никаких неотложных дел. Хорошо бы, конечно, переодеться, но рубашка с кофтой неплохо смотрятся что в Министерстве, что в "Дырявом котле"
Да, нужно просто прийти в себя. Выпить пару коктейлей, закусить, разгрузить голову, да и в магловском мире сегодня праздник. Как бы то ни было, а с международным женским днём, пусть у волшебников и не празднуется!
— Добрый вечер! — до бара Эмили добирается трансгрессией. Левитирует мантию на вешалку, портфель держит при себе и радостно машет Питеру Петтигрю. Не то чтобы друзья, знакомые скорее, учились на одном факультете, а с его друзьями, Блэком и Поттером, Эмили играла в квиддич за сборную Гриффиндора! Почти встреча выпускников, даром, что Эмили старше на два года. — Мистер Петтигрю, организуйте даме выпить пожалуйста. Для начала что-нибудь легкое, полагаюсь на ваш вкус.

Вчерашний день был максимально похож на день его рождения, даром что гостей не было в огромном количестве и свечки не пришлось задувать. Однако, торт был. Его любимый, шоколадный, в тягучей плотной глазури, с тонкой абрикосовой прослойкой прямо под ней, и невероятно плотным и кофейным кремом, сдобренным толикой мяты, чье послевкусие просыпалось на том моменте, когда к своему слипшемуся от сладости десерта, ты подносил ко рту большую чашку горячего чая, радостно на тот дуя и предвкушая, как все вкусы через секунду перемешаются у тебя во рту.
К этому торту, как и к ревеневым пирожкам, мама никогда не допускала старенькую домовиху, жившую в их доме уже не первое поколение, предпочитая оставлять в этих лакомствах исключительно тепло своих рук. Потому эльфу было велено проследить за тем, как мастер Поттер собирает свой чемодан в школу. А проследить было необходимо, потому что этот самый мастер был готов висеть на дверце шкафа вниз головой, искренне веря, что так вырастет поскорее, и созерцать заброшенные в багаж книги и жвачки, нежели складывать аккуратно свою одежду и учебники.
Домовиха привычно ворча начала складывать мальчишечьи рубашки, пижамы, брюки и носки, укладывая форму на самый верх и показывая, мол, ее надет перед прибытием в Хогвартс, неизменно продолжая сокрушаться, как же дома теперь снова станет грустно и тихо, когда юный мастер Джим так надолго уедет. Наследник своей фамилии лишь громко смеялся и предлагал передать от домовихи привет кому-нибудь на кухню волшебной школы, а ну как у нее там родственники какие имеются. Эльф лишь высморкалась в свое большое ухо, закончила собирать чемодан и удалилась в сад, раз уж на кухню ей сегодня пусть был заказан.
Остаток дня Джеймс проводил так, словно должен был успеть три миллиона дел, но на деле лишь отчаянно пытался ускорить ход времени до следующего утра. Юфимия это замечала, немного грустила с легкой улыбкой, но лишь ерошила сыну его и без того торчащие во все стороны волосы, и напоминала, что еду лучше пережевывать, а не запихивать в рот огромными кусками.
Вечером, когда будущий первокурсник выпускал в саду свою новую сову, а заодно и наблюдал за тем, как ловко его почтальон расправляется с мышами, его родители вели свои неспешные беседы в гостиной у раскрытого окна.
— Может, нам следовало оставить его на домашнем обучении?
— Почему ты так думаешь?
— Посмотри на него, Монти, он непоседлив, ни в чем не знает меры, не видит границ, и я понимаю, что мы сами его избаловали
— Перестань. Он обычный мальчишка, пусть живет так, как велит его сердце
— Да какое там сердце, ты не слушаешь меня
— Слушаю и слышу, просто тебе грустно, что он уезжает так надолго.
Какое там сердце, то самое, которое у Джеймса ушло в пятки, стоило ему просто представить, что родители решают не отправлять его в школу, а оставляют на домашнем обучении. Это тебе ни многочисленных лестниц, башен, пиров, новых друзей и, конечно, квиддича. Мальчик настолько погрузился в свои невеселые размышления, что даже не заметил, как его серая неясыть с громким уханьем приземлилась к нему прямехонько на плечо. Из ее клюва торчал тонкий мышиный хвост, и вообще, всем своим внешним видом птица излучала невероятную уверенность и счастье. Джим решил последовать примеру совы, отбросить подальше все то, что беспокоило его ровно три четверти минуты, а потом с громким “мампап, я спать, доброй ночи”, пронесся по лестнице в свою спальню, игнорируя смешливое отцовское “еще даже семи вечера нет”.
Он не умел управлять временем при помощи магии, но мог закрыть глаза, чтоб сладко заснуть, а проснуться уже тем самым утром, которого ждал последние несколько лет. Их дом никогда не был подключен к каминной сети, потому что никто из родителей не видел в этом нужды, Поттеры жили, если не обособленно, то в рамках своей небольшой деревушки вполне независимо, но принимая участия во многих мероприятиях. Большего и не нужно было.
Сначала Джеймс мечтал, что отец закажет порт-ключ, и они с большой помпой отправятся на вокзал, возникнут на нужной им платформе, где их гордый сын будет идти чуть впереди, а они следом будут нести его вещи и восхищенно им любоваться. Потом, когда оказалось, что оплачивать подобный выход в свет Флимонт не собирается, Джим представлял, как за неделю до отправления в школу, его отец отправляется в министерство магии, где просит в срочном порядке подключить их дом таки к каминной сети, и тогда у него была постоянная возможность отправляться туда, куда ему вздумается. Но и тут мечтам было суждено остаться только мечтами.
Они отправятся через камин в пабе. Ну, хоть не на автобусе, шумно фыркнул неунывающий мальчишка, принимаясь с самого утра перекапывать аккуратно собранный чемодан, чтобы проверить, лежит ли там стратегический запас жвачки со вкусом арбуза, будто это был самый важный момент в его сегодняшнем дне.
Жвачка была найдена и убрана в карман его отутюженных до блеска брюк, а домовиха, причитая уже в голос, принялась заново пересобирать чемодан, пока хозяин багажа на животе скатывался с перил, наплевав на чистоту и свежесть собственной рубашки.
— Джеймс! — Раздался голос матери, а ее сыночка-корзиночка лишь поправил покосившиеся на носу очки, и сделал самое милое лицо на свете. из арсенала его “мосечных мосек для мамули”
Завтрак не уступал вчерашнему обеду по заполненности стола его любимыми блюдами, потому Джим позволил себе залезть в каждую тарелку, откусить от всего по кусочку, и только после этого, довольно рыгнув, посмотреть на часы и понять, что им совсем скоро уже пора отправляться. Его фокус с ускорением времени удался на все сто.
Они выходили из камина на зачарованной платформе так быстро, что Джеймс даже чихнуть не успел. Он выразительно споткнулся об каменный бордюр и уже был готов ринуться в самую гущу учеников, чтобы поскорее стать частью чего-то невероятного и магического, но был пойман отцом за шлицу брюк. Мама почистила сына, который казалось, буксовал на месте, перебирая ногами в воздухе от нетерпения, а потом, ухватив чемодан за ручку, и потащив свободной рукой клетку с совой, которую надо было сдать в специальный вагон, рванул вперед так быстро, что у него аж ветер в ушах засвистел.
В вагоне даже пахло как-то удивительно сказочно, предвкушением настоящей магии и огромного, как горизонт, будущего, в котором он будет на одной из главных ролей.
Родители стояли на перроне в обнимку, отец что-то нежно шептал матери и махал сыну, чтоб тот не стоял на месте, а занимал место, никуда его старики, мол, не денутся.
Защипало что-то пронзительно во внутренних уголках глаз и дернулась нижняя губа, словно накатило неизбывное, от чего захотелось тут же выбежать обратно, крепко обнять маму и вдохнуть поглубже привычный тонкий аромат фиалки, исходивший от ее рук после насыщенного крема. Но он лишь шмыгнул носом, задрал голову, поправил очки и принялся искать место, где можно было бы присесть.
Дверь очередного купе отъехала в сторону с громким щелчком. Внутри сидел только один мальчик с задумчивым лицом.
— Тут свободно? — Протиснулся Джеймс, затаскивая чемодан и запихивая его под сидение. — В соседнем купе одни девчонки и очень воняют чем-то сладким, аж глаза защипало, а я в очках, между прочим, — парень указал на поблескивающую оправу будто в подтверждение своих слов. — А в следующем какой-то пацан рыдает так, что хоть потоп.
Не дожидаясь положительного ответа на свой вопрос, Поттер усаживается прямиком около окна, напротив своего нового знакомого, и уже через секунду протягивает ему пачку друбблс, - Я — Джеймс.