Холодный, пропитанный сыростью воздух замка будто вязнул в легких. Я возвращался из библиотеки, чувствуя привычную тяжесть на душе — смесь усталости от бесконечной учебы и гнетущего осознания того пути, который я для себя избрал с легкой подачи отца. В руках я сжимал стопку фолиантов, их переплеты из грубой кожи отдавали вековой пылью и знанием, которое не приносило покоя. Мои темные, непослушные вьющиеся волосы, эта проклятая фамильная черта, которую я тщетно пытался укротить, низко падали на лоб, и я время от времени резким движением отбрасывал их назад.

Вокруг царила непривычная суета. Шепот. Негромкий, но настойчивый, будто рой встревоженных шмелей, пробивающийся сквозь привычный гул голосов. И взгляды. Десятки быстрых, украдкой брошенных взглядов, которые тут же отскакивали от меня, едва я поднимал голову. Мои собственные глаза, бледно-серые, почти серебристые, — еще одно наследие дома Блэков, — сузились, пытаясь уловить суть этого внезапного беспокойства. Я привык быть объектом обсуждений — слизеринец, наследник древнего рода, будущий приверженец определенных идеалов. Но сегодня в этом шепоте была иная нота — не осуждение, а нечто вроде шокированного любопытства, смешанного со страхом.

Сначала я приписал это очередной дуэли в коридоре или скандалу с участием Поттера и его прихвостней. Но щемящее чувство тревоги, холодный червяк, извивающийся под ребрами, не унималось. Потом я уловил обрывок фразы, произнесенной за спиной с придыханием: «...метла буквально разлетелась в щепки от удара... прямо на его глазах...»

И тут же другой голос, тише, но оттого еще более отчетливый: «...Гриффиндор... Блэк... с такой высоты...»

Мир на мгновение замер. Сердце, обычно бившееся ровно и спокойно, будто заведенный механизм, споткнулось и рванулось в бешеной, хаотичной скачке, от которой у меня перехватило дыхание. Звуки вокруг — смех, шаги, скрип дверей — слились в оглушительный, бессмысленный гул. Я заставил себя идти дальше, не меняя темпа, вжимая пальцы в грубые корешки книг, чтобы они не дрожали. Мое лицо, годами отточенное в бесстрастной маске аристократического высокомерия, не дрогнуло. Но внутри все кричало одно имя, один единственный образ. Сириус.

Он и его проклятая, безрассудная компания друзей. Он и его вечные, идиотские поиски приключений на свою тощую шею. Он, который всегда должен был быть в центре бури, бросать вызов и небу, и земле, и всем правилам, и самой логике. Мысленно я уже видел его — растрепанного, с сияющими от азарта глазами, с той самой наглой ухмылкой, которая сводила с ума наших родителей и которая заставляла что-то мелкое и завистливо-восторженное шевелиться в моей душе.

Я почти вбежал в гостиную Слизерина, в свое подводное убежище, где зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь толщу черного озера, и тихое потрескивание камина должны были нести успокоение. Но его не было. Только ледяная, свинцовая тяжесть на душе, сдавившая горло. Я опустился в кресло у огня, отложив книги, но не видя их. Я не мог спрашивать напрямую. Не мог выказать ни капли интереса, который бы выдали во мне не холодного последователя идеалов, а встревоженного брата. Это было бы слабостью. А слабость в нашем мире не прощают. Я едва ли час назад вернулся с Академии по случаю досрочного прохождения одной из аттестаций, на которые отводилось сразу два дня. Отдохнул ли? Подтянул ли хвосты по учебе? Абсурд.

Уже к вечеру, благодаря сети случайных фраз, намеренно рассеянным репликам в сторону ничего не подозревающих младшекурсников и обрывкам разговоров, которые я ловил, будто шпион на вражеской территории, картина сложилась. Жестокая и абсолютно в его стиле.

Гроза, надвигавшаяся с утра. Тренировка без защитных охранных заклинаний, без старших преподавателей, на которую, казалось, только полный идиот мог отправиться. Молния, попавшая точно в древко метлы, будто сама птица-гром выбрала его мишенью. Падение с высоты, на которую только дурак вообще поднимается в такую погоду. И, повторюсь, никого из старших. Никого. Никто даже не проконтролировал, чтобы этот самонадеянный кретин не устроил собственное публичное самоубийство ради призрачного шанса покрасоваться на публику.

Безрассудный, эгоистичный ублюдок! Эта мысль ударила с такой силой, что я едва не вскочил с кресла. Гнев, едкий и жгучий, как кислотный дождь, поднялся во мне волной, смывая первоначальный шок. Он всегда так. Всегда. Не думая ни на секунду вперед. Не думая о том, какие последствия его поступки несут для других. Для семьи. Для... меня. Этот гнев был знакомым, почти уютным чувством. Он был моим щитом все эти годы, пока он строил свою новую, веселую жизнь с Поттером и прочими выскочками, пока он предавал все, что должно было иметь значение.

И тут гнев схлынул, словно его смыло той самой ливневой волной, что обрушилась на Хогвартс. И осталась после него лишь пустота, холодная и бездонная, как самый глубокий омут в Черном Озере. И из этой пустоты поднялся страх. Не просто тревога, а животный, первобытный ужас, сковывающий мышцы, заставляющий леденеть кровь. Ужас перед одной-единственной, чудовищной мыслью: «А что, если его больше нет?» И об этом молчат до последнего. Даже из-за ушедшего из семьи Блэка, вычеркнутого из семейного древа, маман не оставила бы от этой школы и кирпичика за подобное.

Это было невозможно. Невыносимо. Сириус был константой. Он был вечным пламенем, которое нельзя погасить, вечным раздражителем, вечным упреком и... вечным братом. Мысль о мире, где не будет его ухмылки, его насмешек, его алой (уродливой!) мантии, мелькающей в толпе, была абсурдной и кощунственной. Я ненавидел его за этот мой страх. Ненавидел за то, что он снова, даже не желая того, возможно, лежа при смерти, заставил меня чувствовать себя этим маленьким, потерянным мальчиком, который с восхищением и обожанием смотрел, как старший брат парит в небе на старой, шаткой метле, бесстрашный и свободный, будто сама смерть не имела над ним власти.

Он должен быть жив. Он не имеет права... не имеет права так просто уйти.

Слухи, которые я так тщательно собирал, твердили одно: «Жив». Но слухи — ничто. Пыль на ветру. Мне нужно было увидеть. Убедиться своими глазами. Прикоснуться к реальности, в которой он дышит, пусть даже это дыхание будет прерывистым и слабым. Мне нужна была эта уверенность, как утопающему нужен глоток воздуха.

Когда прозвучал отбой и в башне воцарилась гробовая тишина, мое решение уже созрело — холодное, твердое и неумолимое, как клинок, который я точил все эти долгие часы. Нарушить правила? Рисковать всем — своей безупречной репутацией, расположением профессора Слагхорна, самим своим положением здесь? Ради него? Ради того, кто отрекся от меня, от нашего дома, от всего, что должно было нас связывать?

Да.

Ирония ситуации была настолько горькой, что я чуть не рассмеялся вслух — тихо, истерично. Я, образцовый студент Слизерина, гордость своего рода, будущий оплот новой, сильной элиты магического мира, собирался тайком, как последний вор, пробираться в больничное крыло к тому, кого все считали моим заклятым врагом, чье имя я сам с презрением произносил в разговорах с однокурсниками.

Каждый шаг по темным, спящим коридорам отдавался громовым эхом в моей голове. Тени от пляшущего пламени факелов казались зловещими силуэтами, готовыми донести на меня. Каждый скрип половицы, каждый шорох за поворотом заставлял сердце замирать и снова бешено колотиться. Но странным образом я почти не боялся наказания — выговора, запретов или даже лишения баллов. Все это было мелко, ничтожно. Я боялся лишь одного — того, что увижу за той дверью. Боялся пустой койки. Боялся найти его сломанным, бездыханным, ушедшим. Этот страх был сильнее страха перед Филчем, орущим ябедой Пивзом, сильнее страха перед нашими будущими товарищами, Пожирателями Смерти, перед кем угодно.

Я подошел к тяжелой дубовой двери в больничное крыло. Рука, бледная, с длинными пальцами, унаследованными от матери, сама потянулась к холодной металлической ручке. В голове пронеслись обрывки мыслей, последний бастион рациональности.

Если он посмотрит на меня с той же ненавистью и презрением, это будет лучше. Лучше, чем если он не посмотрит на меня вовсе.

Я глубоко вздохнул, наполняя легкие спертым воздухом коридора, и толкнул дверь. Она бесшумно поддалась. Воздух внутри пах зельями, ладаном и тишиной, густой и тяжкой. И где-то в этом воздухе, меж рядами белых постелей, висела единственная правда, которая сейчас имела для меня значение. Правда о том, жив ли мой брат.

Дверь бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая меня от внешнего мира. Воздух в палате был густым и неподвижным, пахнущим целебными зельями, воском и тишиной. И в этой тишине, под скупым светом луны, пробивавшимся сквозь высокое окно, я увидел его.

Он лежал на дальней койке, бледный, как мрамор, на белых простынях. Его обычно оживленное, насмешливое лицо было неподвижным и безмятежным. Слишком безмятежным. Одна рука, туго перебинтованная, лежала на одеяле. Темные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки, впалые от усталости. Он казался хрупким, и в этом была какая-то чудовищная неправда. Сириус не мог быть хрупким. Он был ураганом, скалой, вечным двигателем.

Я не сделал ни шага вперед, застыв у двери, как вкопанный. Мое дыхание застряло в горле. Каждая частица моего существа кричала, чтобы я подошел ближе, чтобы я провел рукой по его лбу, убедился, что он теплый, что он дышит. Но ноги отказывались повиноваться, прикованные к полу ледяными оковами страха и гордыни.

Вместо этого я начал свой молчаливый, пристальный осмотр с расстояния. Мои глаза, привыкшие на поле для квиддича за долю секунды оценивать траекторию полета снитча, теперь с болезненной тщательностью выискивали малейшие детали, подтверждающие жизнь. Грудь. Я сосредоточился на ней, всматриваясь в слабый рельеф под одеялом. И да, через несколько мучительно долгих секунд я уловил едва заметное, но ритмичное движение. Вдох. Выдох. Слишком медленно, слишком глубоко для его обычной стремительности, но это было дыхание. Жизнь. Всего лишь сон, может быть болезненный, но самый обычный сон.

Дышишь... — прошептал я мысленно, и какая-то стальная пружина внутри меня чуть ослабла.

Я перевел взгляд на его лицо. Ни следов боли, ни гримас. Только покой. Слишком неестественный, наведенный зельями. На виске темнел свежий шрам, и я почувствовал, как сжимаются кулаки. Представляя, как он падает, как ветер бьет ему в лицо, как земля неумолимо несется навстречу. Эта картина вызвала приступ тошноты.

— Идиот. Безрассудный, самовлюбленный идиот. — Я едва слышно произнес, но на этот раз в словесном проклятии не было прежней ярости. Была лишь леденящая душу усталость и та самая, знакомая с детства, тягостная ответственность. Ответственность за него. За его безумства. Я видел, что он относительно цел. Что он жив. Что кости, скорее всего, еще не срослись, но начало уже положено, а неглубокие раны почти затянулись благодаря искусству мадам Помфри. Логика подсказывала, что пора уходить. Я получил то, за чем пришел. Убедился.

Но ноги, наконец, сдвинулись с места. Не к выходу. А к его койке.

Я подошел почти неслышно, как призрак. Стоя над ним, я видел каждую деталь: темные пряди волос, прилипшие ко лбу, легкую синеву под глазами, особенно хорошо заметную в бликах от свечи, все еще не потухшей у его подушки, безвольную расслабленность длинных пальцев. Он всегда был больше меня, выше, сильнее. Сейчас он выглядел... моложе. Почти моим ровесником. Почти тем мальчиком, каким был до того, как все пошло наперекосяк.

Я не трогал его. Не поправил одеяло. Не сказал ни слова. Любое движение, любой звук могли разрушить эту хрупкую грань, на которой мы находились, — грань, где не было ни вражды, ни предательства, ни идеологий. Только тишина и факт нашего существования в одном пространстве. Затем, движением почти против воли, я отодвинул тяжелый деревянный стул, стоявший у стены. Скрип дерева по каменному полу прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Я замер, впиваясь взглядом в его лицо, ожидая, что он проснется, что его глаза откроются и в них вспыхнет знакомое презрение.

Но он не шелохнулся.

Я медленно опустился на стул. Спина была прямая, плечи напряжены. Я не собирался здесь оставаться. Всего на минуту. Всего чтобы... просто посидеть. Чтобы вдоволь насмотреться, чтобы утолить этот голод, эту дикую, нелепую потребность убедиться, что он здесь. Что он никуда не ушел. И вот я сидел. Молчаливый страж у постели спящего врага. Моего брата. В тишине больничного крыла, где пахло жизнью и маленькой незрелой смертью, где правила и войны отступали перед одним-единственным, простым и непреложным фактом. Он был жив. А я... я был здесь. И в этом молчаливом признании, в этой немой вахте, которую я сам себе назначил, было больше правды, чем во всех наших громких словах и гордых принципах за последние годы.

Отредактировано Regulus Black (2025-11-04 16:28:11)

Я замер, услышав его голос — хриплый, разорванный болью, будто ржавый гвоздь, вонзившийся в тишину больничного крыла. Каждый звук будто бы давался ему с таким трудом, что казалось — вот-вот, и последняя нить, связывающая его с сознанием, оборвется. Я не ожидал, что он очнется. Вообще-то, я не ожидал ничего — просто сидел и смотрел, как грудь его медленно поднимается и опускается, завороженный этим доказательством жизни.

Мое собственное сердце провалилось куда-то в пустоту, а затем заколотилось с такой бешеной силой, что звон стоял в ушах, и я едва различал потрескивание догорающей свечи. Я видел, как его взгляд, обычно такой насмешливый и острый, теперь беспомощно метнулся по потолку, словно искал хоть какую-то точку опоры в этом море страданий, в котором он тонул. Пальцы его относительно здоровой руки судорожно впились в белую простыню, сминая ее в тугой комок, и от этого знакомого, но сейчас такого уязвимого жеста, что-то холодное и тяжелое сжалось у меня под ребрами. Это зрелище было в тысячу раз страшнее любой картины падения, что мое воображение рисовало за эти долгие часы. Видеть его вот так — Сириуса, вечного бунтаря, пламя, которое нельзя погасить, — сломленным, пригвожденным к постели собственной человеческой хрупкостью... Это была неправда. Кощунственная, отвратительная неправда.

Именно в этот миг, слушая этот прерывистый, пропитанный болью шепот, я с леденящей, почти физически ощутимой ясностью осознал: все могло закончиться иначе. Навсегда. Окончательно. Мир, в котором не стало бы его ухмылки, его алой мантии, мелькающей в толпе перед игрой, его громкого, вызывающего смеха, — внезапно обрел чудовищную, пугающую реальность. Мимолетное воспоминание о нелепом падении Барти, над которым мы все тогда смеялись, померкло, стало ничтожным. Тот инцидент был фарсом, комедией положений. То, что случилось с Сириусом, было трагедией, разыгранной на краю пропасти. Это была встреча со смертью лицом к лицу, и сейчас, в этой тишине, все еще чувствовалось ее ледяное дыхание.

— Больничное крыло открыто для всех, — наконец выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно, как отполированное серебро фамильного сервиза. — Даже для слизеринцев. Или тебя мое присутствие беспокоит больше, чем твое собственное состояние?

Я почувствовал, как по щекам разливается предательский жар. Меня поймали здесь, как последнего первокурсника, тайком пробирающегося за запретными сладостями. Весь мой тщательно выстроенный образ человека, которому абсолютно плевать на существование брата-предателя, рушился в одно мгновение, обнажая ту самую слабость, которую я так тщательно скрывал ото всех, и в первую очередь — от себя самого.

— Мадам Помфри, судя по всему, недостаточно щедра на обезболивающие зелья для героев квиддича, — продолжил я, и в голосе, к моему собственному удивлению, прозвучала не привычная насмешка, а какая-то странная, отстраненная констатация факта, будто я говорил о погоде. Мой взгляд сам собой скользнул по его перебинтованной руке, по напряженным, как струны, сухожилиям на шее. — Или ты настолько упрям, что отказался от них, чтобы доказать свою стойкость? Всегда нужно быть самым отчаянным, да? Даже здесь, в больничной койке.

Я сидел неподвижно, как изваяние, спина была идеально выпрямлена, плечи напряжены — поза, отточенная годами в Слизерине, где любое проявление эмоций считалось моветоном. Но внутри бушевала буря. Мои мысли неслись вихрем, возвращая меня к собственным полетам. Я — ловец. Я знал о рисках все. Я сам не раз танцевал с гравитацией на краю.

Я помнил те моменты с кристальной ясностью: резкий, на грани срыва, разворот у самой стены трибун, когда каменная кладка была так близко, что я чувствовал исходящий от нее холод; головокружительное, почти вертикальное пике за снитчем, когда земля с безумной скоростью неслась навстречу, расплываясь зеленым пятном; столкновение с загонщиком команды Рейвенкло на полной скорости, от которого нас обоих отбросило в разные стороны, и лишь моя молниеносная реакция и железная хватка удержали на метле. Я помнил свист ветра, вырывающий слезы из глаз, и тот специфический, холодный страх, что сковывает живот, — страх, который тут же сменялся пьянящим адреналином, сладким и опасным.

Но это всегда был контролируемый риск. Просчитанный, как шахматная партия. Каждое мое движение на метле, каждый бросок, каждый вираж были выверены, отточены до автоматизма в долгих, изнурительных тренировках. Я уважал высоту. Я понимал ярость стихии. И я всегда, всегда оставлял себе путь к отступлению, запасной вариант, лазейку. Я бывал на грани, но эта грань была очерчена и защищена моим собственным мастерством, а не слепой, безрассудной удалью.

Он же... Сириус всегда летал с той же бесшабашностью, с какой жил. Без оглядки. Без страховки. Как будто сама мысль о падении, о поражении, была для него личным оскорблением. Он бросал вызов не только команде противника, но и самому небу, законам физики, здравому смыслу. И теперь он лежал здесь, расплачиваясь за это заблуждение. Расплачиваясь за то, что считал себя неуязвимым.

— Ходить по земле и летать на метле — далеко не одно и то же, если ты забыл — тихо сказал я, и в голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее упрек, но беззлобный, почти усталый. Скорее... констатация горькой истины. — Техника безопасности существует не для трусов, а для тех, кто планирует летать и после сегодняшнего дня. Даже для таких... виртуозов, как ты. Чем ты вообще думал, устраивая это позерство в грозу? Бросая вызов самой природе? Думал, молнии в грозу — это просто большие искры где-то там, что они обойдут стороной, очарованные твоим нахальством?

И тогда, увидев, как его веки вновь сомкнулись от изнеможения, а тело так и осталось неестественно скованным, зажатым в тисках боли, я не выдержал. Вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала, сорвался с губ раньше, чем я успел облечь его в привычную колкость, в защитную броню язвительности.

— И вообще... почему ты не спишь? — спросил я, и сам почувствовал, как сдвинулись брови, выдав мое замешательство. — Таким, как ты... то есть, с такими травмами, обычно вливают столько снотворного и обезболивающих, что они отключаются до следующего утра, а то и до следующего дня. Разве тебе не давали...? Мадам Помфри что, сэкономила на тебе?

Я не договорил, но мой взгляд сам потянулся к прикроватной тумбочке, где должны были стоять склянки с зельями — рубиновые капли обезболивающего, бутыль Костероста для сращивания костей, мутные фиолетовые для заживления рваных ран. Хотя бы что-то. Мысль о том, что он может страдать не только от последствий падения, но и от чьего-то недосмотра, от равнодушия, заставила мою кровь похолодеть. Вдруг он, всегда такой сильный, такой неукротимый Сириус, был просто брошен здесь на произвол судьбы со своей нечеловеческой болью? Это осознание на мгновение затмило даже мое смущение и страх разоблачения. Я смотрел на него, и во мне поднималась настоящая, глубокая, почти паническая тревога, смешанная с жгучим, иррациональным желанием понять: что же на самом деле здесь происходит? Почему он, который по всем законам магической медицины должен быть погружен в глубокий, исцеляющий сон, лежит здесь, стиснув зубы до хруста, и пытается говорить сквозь волны боли, которая, я видел это по напряжению каждого мускула, была куда страшнее и невыносимее, чем он показывал?

Я сидел и не уходил, пригвожденный к этому стулу внезапным, оглушительным осознанием того, как тонка грань между жизнью и смертью, как легко, в одно мгновение, все могло оборваться. И тем немым, всепоглощающим ужасом, который это осознание за собой принесло. Ужасом перед миром, в котором его могло не быть. И тем странным, необъяснимым облегчением, что смешалось с этим ужасом — потому что пока он дышал, пока он мог хмуриться от боли и произносить мое детское имя с раздражением, мир все еще был на своей оси. Пусть хрупкой, дающей трещину, но все же — на своей.

Я сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, пытаясь придать своей позе хоть каплю безразличия, которого во мне не было ни фунта. Каждый подавленный стон, каждое движение Сириуса отзывалось во мне странным, болезненным эхом. И этот его вопрос... этот дурацкий, ничтожный вопрос о метле! Он прозвучал так, словно ничего важнее в мире сейчас нет. Словно он не лежит здесь, едва не разбившийся насмерть.

В голове у меня проносились язвительные фразы, одна острее другой. «Тебе даже веник нельзя доверить, какая уж там метла!» — шипел внутренний голос, наполненный яростью и чем-то похожим на страх. «Да мне плевать на твою палку с щетиной! Ты чуть не погиб, идиот!» Но самый горький, самый правдивый упрек застревал в горле: «Тебе по земле ползать надо, а не в небеса преть! Ты не можешь обеспечить даже собственную безопасность!»

Именно этот страх, холодный и рациональный, был корнем моего раздражения. Я, как ловец, досконально знал цену ошибки на высоте. Я сам не раз балансировал на грани — во время головокружительных пике, резких разворотов у самых трибун, рискованных маневров в борьбе за снитч. Но мой риск всегда был просчитанным. Каждое движение, каждый бросок — выверенными до дюйма. Я уважал высоту, я понимал ярость стихии и всегда оставлял себе путь к отступлению. А Сириус... Сириус летал с той же бесшабашностью, с какой жил. Без оглядки. Без страховки. И мысль о том, что в следующий раз удача может от него отвернуться, вызывала во мне приступ настоящей, животной паники, которую я мог выразить только через глухую ярость.

Я молчал, сжимая челюсти до боли, чувствуя, как напрягаются мускулы на скулах. Я наблюдал, как он пытается совладать с болью, и каждая частица моего существа кричала, требуя выхода этому гневу, этой непереносимой смеси ужаса и бешенства. И тогда прозвучало это имя. Это детское, унизительное в его исполнении «Реджи», которое я ненавидел сейчас всеми фибрами души. Оно, словно раскаленный нож, вскрывало старые шрамы, будило в памяти образы, которые я давно похоронил под слоем ледяного презрения: солнечные дни в саду особняка Блэков, еще до того, как все пошло наперекосяк, еще до того, как мы стали врагами, еще до того, как он меня бросил и просто не вернулся. Сейчас это имя слетало с губ лишь двоих людей — Доркас и Барти, и то лишь потому, что я по собственной слабости позволил им эту фамильярность. Но от Сириуса оно звучало как насмешка, как попытка вернуть меня в то время, когда я был всего лишь младшим братом, вечно бегущим по пятам за своим кумиром, жаждущим одобрения, которое я теперь презирал.

— Не называй меня так, — мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, напряженной силой, что слова, казалось, застывали в воздухе, покрываясь инеем. Во рту был вкус горечи и стали. — Ты утратил это право. Называй меня по имени, как и положено.

Я выдержал паузу, давая этим словам проникнуть в его воспаленное сознание, наслаждаясь кратким мигом, когда его взгляд, полный боли, стал еще более мрачным. А затем, с холодным, расчетливым удовлетворением, обрушил на него главный удар.

— Что касается твоей метлы... — я произнес это с напускным безразличием, делая вид, что изучаю идеально ухоженные ногти, хотя внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. — Ты действительно хочешь знать? Твоя метла разлетелась на щепки. Молния не оставляет ни от дерева, ни от лакового покрытия ничего, кроме пепла и обугленных прутьев. От щедрого подарка наших дорогих родителей осталось лишь воспоминание. Надеюсь, твое позерство в грозу, твой вызов самой природе, того стоили.

Я видел, как по его лицу пробежала тень, словно физическая боль на мгновение уступила место душевной, и чувствовал странное, горькое удовлетворение. Пусть страдает. Пусть знает, к чему ведет его безрассудство. Пусть почувствует последствия своей глупой  мальчишеской бравады. Но тут же, почти против моей воли, мысли метнулись к моей собственной, старой метле.

Я отчетливо помнил тот день в начале шестого курса, когда получил новую, усовершенствованную модель. Старая, та, на которой я оттачивал мастерство, став ловцом, была уже не такой скоростной, как те, что нам предоставляли в Академии полетов, но все еще надежной, выношенной и привычной, как вторая кожа. Я не стал ее отправлять домой или выбрасывать. Вместо этого, с необъяснимой для самого себя сентиментальностью, я отнес ее в класс полетов и оставил на хранение, сказав, что она может пригодиться для тренировок младших курсов. И сейчас, глядя на Сириуса, я с ужасом осознавал, что мысль о его возвращении в небо вызывала во мне не только раздражение, но и глухое, необъяснимое облегчение.

— Хотя... если ты все же решишь опозорить Гриффиндор своим возвращением на поле, — продолжил я с напускной неохотой, снова скрестив руки, будто защищаясь от собственной слабости, — то, полагаю, в запасе у школы есть несколько сносных метел, пока ты не закажешь себе новую. Не чета твоей прежней, конечно. — Но я на ней был куда быстрее, чем ты на собственной! — Той модели, на которую ты так молился. Но для того, кто не в состоянии удержаться в седле и отличить грозовую тучу от безобидного облака, возможно, и сгодится.

Я не стал упоминать свою старую метлу, он бы даже не понял, что перед ним — она. Это была моя тайная, глупая уступка, о которой я бы тут же пожалел, сорвись она с моих губ. Но мысль о том, что Сириус может вообще не вернуться в небо, в мою стихию, была почему-то еще невыносимее, чем мысль о том, что он разобьется снова. И в этом заключался весь ужас и абсурд моего положения: я одновременно отчаянно хотел обезопасить его, запереть на земле, и не мог вынести мысли о том, чтобы лишить его неба — того самого, в котором я чувствую полную свободу, что было неотъемлемой частью нас обоих, последним, что связывало нас, кроме крови и взаимных упреков. Я ненавидел его за то, что он заставил меня испытывать это противоречие. И еще больше я ненавидел себя за то, что, несмотря ни на что, я сидел здесь, в ненавистной мне больничной палате, и вел этот дурацкий, полный скрытых смыслов разговор, вместо того чтобы быть там, где мне положено быть — среди своих, тех, чьи идеалы я выбрал, тех, кто никогда не вызовет во мне этой разрушительной, унизительной слабости.

Я наблюдал, как он с хрипом выдыхает, смежив веки. Словно не боль от ран, а мои слова о метле стали для него последней каплей. Какая ирония — он, отрекшийся ото всего, что связано с нашим домом, цеплялся за этот кусок дерева и щетины, как будто деревяшка ему важнее семьи. Я видел, как его пальцы бессознательно потянулись к перстню на правой руке — тому самому, что мать вручила ему. Холодное фамильное серебро, будто бы впитывающее всю ледяную сущность нашего рода. Он все еще носил его. Почему? В насмешку? В напоминание самому себе? Или, как и я, не в силах окончательно разорвать эту цепь, как бы я ни старался убедить себя в обратном?

Его тихий, хриплый ответ прозвучал как пощечина. «Мой позор – не твоего ума дело, Регулус». Он произнес мое имя с такой холодной формальностью, будто мы были чужими людьми, случайно встретившимися в поезде. И, по сути, так оно и было. Но за этой формальностью я слышал нечто иное — усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость, которая была куда страшнее любой его бравады. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, сквозь стены, сквозь время. И я понял — он видит не меня. Не того, кто я есть сейчас. А я... я был лишь напоминанием о том, что тот мальчик, с которым он когда-то был близок, мертв. И, возможно, в его глазах я был его убийцей.

— Я здесь не для того, чтобы передавать послания, — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я предполагал. В нем слышалась обида, которую я тут же возненавидел. Почему его предположение, что я — всего лишь посыльный нашей матери, задело меня так глубоко? Разве не к этому я сам стремился? Чтобы меня воспринимали как верного сына, наследника, часть великого замысла семьи Блэк?

Я видел, как он зажмурился, как его тело напряглось от новой волны боли. Он запрокинул голову, и это было ошибкой. Я чуть не подскочил с места, когда увидел, как судорога искажает его лицо. Каждая частица моего существа кричала, чтобы я позвал Помфри, чтобы я сделал что-то, что-нибудь, чтобы остановить это. Но я остался сидеть, вцепившись в сиденье стула, пока мои костяшки не побелели. Смотреть на его мучения было невыносимо. Но уйти сейчас... это было бы равно признанию. Признанию в том, что мне не все равно. А я не мог себе этого позволить.

— Ты всегда был упрямым ослом, — сказал я, и в моем голосе не было привычной язвительности. Была лишь усталая констатация факта. — Даже сейчас, когда тебя переехало магическим ураганом, ты отказываешься от помощи. Даже от той, что предлагается между строк.

Его слова благодарности за советы прозвучали как издевательство. Фальшиво и горько. Он не хотел моих советов. Он не хотел моего присутствия. Он просто... боялся остаться один. И в этом страхе я увидел отголосок того самого мальчика, который когда-то вбегал в мою комнату. Того мальчика, которого я тоже обещал защищать. И что же по факту я сделал? Я предал его. Я стал тем, от кого его нужно было защищать. Я выбрал сторону наших родителей, сторону Темного Лорда, сторону всей той идеологии, что он ненавидел. И теперь сидел здесь, пряча свою тревогу за маской высокомерия, в то время как он умирал от боли и одиночества в нескольких футах от меня.

— Тебе не нужно думать о моих советах, — наконец выдавил я, вставая. Стул с противным скрипом отъехал назад. Я не мог больше здесь находиться. Каждая секунда в этом помещении, наполненном его болью и нашим общим прошлым, была пыткой. — Тебе нужно думать о том, как выжить. Вопреки всему. Вопреки буре, вопреки падению, вопреки... мне. Всегда вопреки. Это, кажется, твой любимый способ существования.

Я сделал шаг к двери, потом остановился, не оборачиваясь. Слова, которые я собирался произнести, были глупыми, сентиментальными, опасными. Но они сорвались с губ сами, прежде чем я успел их остановить.

— И команда... не пострадает. Они найдут способ. Ты найдешь способ. Ты всегда его находил.

И я вышел, не оглядываясь, оставив его в одиночестве с болью и своими противоречиями. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того, кто остался там один. Я снова был в холодном темном коридоре. Но на этот раз одиночество жгло изнутри, потому что я знал — там, за дверью, осталась часть меня, которую я только что окончательно похоронил. И тишина, что последовала за моим уходом, была куда громче любого крика.

***

Я шел по спящему коридору крыла, и каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, казалось, будто само здание осуждает мой путь. Сверток с сильнейшим обезболивающим зельем, украденным из хранилища мадам Помфри, жгло карман моей мантии. Я действовал быстро и эффективно — упорные месяца изучения темных искусств и сложных заклинаний научили меня обходить простые защитные чары, впрочем, они действительно были простыми. Дверь в ее кабинет поддалась после третьего беззвучного заклинания, а запертый шкафчик — после пятого. Я не гордился этим. Во мне не было ни триумфа, ни страха. Лишь холодная, методичная целеустремленность. Он не должен был так страдать. Даже если он этого не заслуживал. Даже если я ненавидел его за эту свою слабость.

Я уже почти дошел до нужной общей палаты, когда из-за поворота появилась фигура с серебряным значком старосты на груди. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой яростью, что я почувствовал его в висках. Это была Амелия Боунс, староста Рейвенкло. Умная, проницательная, неподкупная. Девушка остановилась, подняв бровь, ее взгляд скользнул по мне, оценивая — пустые коридоры больничного крыла, глубокая ночь, я, Регулус Блэк, в стороне от подземелий Слизерина, да в стороне от всего!

— Блэк, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. — Далеко от дома. После отбоя.

Мой разум работал с бешеной скоростью. Отрицать? Лгать? Но ее взгляд был слишком цепким. Она не поверит в невинную прогулку. Я чувствовал вес свертка в кармане, словно это был пылающий уголь. Практически пойманный на воровстве у целителя. Позор, выговор, потеря баллов, возможно, даже принудительные работы. И вопросы. Множество вопросов, на которые у меня не могло быть правильных ответов.

И тогда я сделал единственное, что могло сработать. Я не стал опускать голову и оправдываться. Вместо этого я встретил ее взгляд, подняв подбородок. Я позволил своему лицу принять то самое выражение холодного аристократического высокомерия, которое я так усердно культивировал. Я не просто Регулус Блэк, нарушающий правила. Я — наследник Дома Блэков.

— Боунс, — кивнул я с ледяной вежливостью. — Осматриваю территорию. В последнее время в замке стало слишком много... неподобающих элементов. Кто-то должен обеспечивать порядок, раз школьные старосты не справляются.

Я видел, как ее глаза сузились. Она не купилась на это. Но я и не надеялся, что она поверит. Мне нужно было дать ей другой, более правдоподобный и, что важнее, более опасный для нее самой, повод отступить.

— И, полагаю, — продолжил я, делая шаг вперед, мой голос стал тише, но приобрел отчетливую, металлическую твердость, — ты будешь благоразумна и не станешь докучать мне дальнейшими расспросами. Некоторые дела... касаются не школьных правил, а вещей куда более значительных. Вещей, в которые таким как ты лучше не вникать.

Я не стал напрямую угрожать. Я просто намекнул. Намекнул на связи, на интересы, выходящие за стены Хогвартса. На темные дела, о которых все шептались, но которые никто не решался обсуждать открыто. Я видел, как она замерла, оценивая риски и припоминая недавние нападки слизеринцев с использованием темной магии. Она была умна. Умна в достаточной мере, чтобы понимать, что некоторые битвы не стоят того.

Она смотрела на меня еще несколько томительных секунд, ее лицо было невозмутимой маской. Затем она медленно кивнула.

— Случайные патрули — это моя обязанность, Блэк. Не твоя. Советую вернуться в свои подземелья. Пока у тебя не возникло реальных проблем. — Это была не капитуляция, а перемирие. Она давала мне уйти, но давала понять, что видит меня насквозь.

— Я всегда там, где должен быть, Боунс, — парировал я, не отводя от девушки взгляда. — Приятной ночи.

Я прошел мимо нее, чувствуя взгляд на своей спине. Я не оборачивался, не ускорял шаг. Каждый мускул был напряжен, но осанка оставалась безупречной. Только когда я свернул за следующий угол и остался один, я позволил себе коротко, прерывисто выдохнуть. Адреналин горьким привкусом разлился по рту. Я сжал сверток в кармане. Эта маленькая склянка, что таилась в свертке, стоила слишком многого — риска, унижения, игры в кошки-мышки с теми, кто начинал представлять реальную силу. Во имя чего? Во имя того, чтобы брат, который презирал меня, не стонал от боли в одиночестве?

Глупость. Чистейшая, непростительная глупость.

Я замер в дверном проеме, вглядываясь в полумрак больничного крыла. Воздух все еще был густым и тяжелым, пропахшим полынью, антисептиками и сладковато-горьким ароматом застоявшейся боли. На соседней с Сириусом койке одеяло цвета отцветающей [вербены] лежало аккуратным квадратом, его унылый сиренево-серый оттенок казался зловещим в тусклом свете ночных ламп. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Каждая частица моего существа кричала, чтобы я развернулся и ушел. Последний шанс. Ушел в холодное, предсказуемое спокойствие подземелий, где меня ждали верные идеалы и четкие указания. Где не было места этой дурацкой, унизительной слабости.

Но я уже сделал первый шаг. А потом второй. Паркет под ногами издавал тихие скрипы, казавшиеся оглушительно громкими в звенящей тишине. Я прошел мимо пустующих коек, задернутых белыми ширмами. Мой [визави] лежал в дальнем конце палаты. Я видел его еще с порога — неестественно неподвижного, отвернувшегося лицом к стене. Лишь по едва уловимому, прерывистому движению его плеч можно было понять, что он не спит, а борется. Борется и проигрывает.

Я подошел ближе, и его фигура стала четче. Он был бледен, как полотно простыни, на которой лежал, словно сам по себе стал [аутентичным] элементом декора. Темные волосы слиплись на висках от пота, а пальцы одной руки с такой силой впились в край матраса, что костяшки побелели. Зрелище было одновременно жалким и невыносимым. Это был не Сириус. Не тот насмешливый, дерзкий смутьян, что всегда бросал вызов всему миру. Это была его тень, разбитая и беззащитная.

Я остановился у изголовья койки, не произнося ни звука. Я ждал, что он почует мое присутствие, обернется, бросит в мой адрес колкость или хотя бы взглянет с ненавистью. Но он не двигался. Он просто лежал, подавленный грузом собственного страдания, и в его молчании было что-то куда более горькое, чем любые слова.

Сверток в кармане моей мантии внезапно показался невыносимо тяжелым. Я сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Мне нужно было заговорить. Спросить. Но слова застревали комком, отказываясь выходить наружу. Что, если он отвергнет и это? Что, если он посмотрит на меня с тем ледяным презрением, которое я видел в его глазах в последние годы, и откажется от помощи, лишь бы только не быть обязанным мне? Мысль об этом вызывала прилив такой острой, жгучей боли, что я едва не стиснул зубы. Быть отвергнутым сейчас, в этот миг его абсолютной беспомощности... это стало бы окончательным приговором. Признанием того, что между нами не осталось ничего. Даже этой хрупкой, окровавленной нити родства.

Я заставил себя сделать еще один шаг. Тень от моего тела упала на него.

— Сириус, — произнес я, и мой голос прозвучал чужим, натянутым.

Он неестественно вздрогнул, словно выдернутый из тягучего кошмара. Его глаза были остекленевшими от боли, взгляд — мутным и несфокусированным. Он смотрел сквозь меня, будто не веря, что я здесь. Потом на лице промелькнуло что-то сложное — не удивление, не гнев, а какая-то усталая, отстраненная растерянность, а также напряженное ожидание неизвестности.

Я не стал ждать, пока он найдет силы для слов. Вместо этого я вытащил из кармана небольшой, туго свернутый бумажный сверток. Мои пальцы слегка дрожали, и я сжал его сильнее, стараясь скрыть это предательское движение.

— Что тебе давали? — спросил я, и тон вышел резче, чем я планировал. Он прозвучал как обвинение, а не как вопрос. — Мадам Помфри. Какие зелья и когда?

Он медленно моргнул, словно переваривая мои слова. Весь его вид выражал скептицизм и ту самую, мучительную для меня покорность судьбе. Он, казалось, уже поверил в худшее. В то, что я пришел не помочь, а усугубить его положение, хотя, может мне это лишь привиделось в удушливом тусклом свете умирающей свечи. И эта его немая уверенность была самым страшным наказанием.

— Просто ответь, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. На соседней тумбе я взял масляную лампу и спички, лежавшие рядом, поставил их рядом с койкой брата и осторожно зажег свет, опаливший неожиданным теплым сиянием просторное помещение. Лишь после этого развернул свиток, и в ладони лег маленький стеклянный пузырек с густой рубиновой жидкостью. — Что и во сколько ты уже принял? Подумай, это важно.

Я старался не наблюдать за братом, но все же среагировал с точностью ловца на поле, когда пальцы дрогнули на простыне, но он снова сжал их, словно боясь выдать хоть каплю интереса. Он либо не помнил, либо не хотел говорить. Возможно, и то, и другое. Но лучше от этого не стало. Самолечение приносит пользу только в случае разумного подхода, а получалось непонятно что.

— Значит, будешь пить это, — заявил я, и мой голос снова обрел металлическую твердость. Я протянул ему пузырек. — Сейчас же. Если принимал уже обезболивающее — не больше половины флакона, а то поплывешь еще тут...

Он не двигался. И в этой паузе, в этом молчаливом недоверии, весь мой страх сконцентрировался в одну острую, жгучую точку. Вот оно. Сейчас он оттолкнет мою руку. Отрицательно качнет головой. Окончательно и навсегда разорвет эту последнюю, невидимую нить. Я отвернулся, не в силах выдержать его взгляд.

— Не раздумывай, — бросил я в пространство. — Просто пей. Если боишься, я могу отпить первым, на это зелье у меня уже нет эффекта после Академии.

Я простым движением выдернул пробку, откупоривая склянку, поднес ее ко рту брата в ожидании, что тот хотя бы приоткроет рот. Его дыхание, до этого прерывистое и хриплое, стало чуть глубже, чуть ровнее. Я отвел прямой (слишком близкий) взгляд от его лица, впиваясь взглядом в то самое одеяло цвета отцветающей вербены на соседней койке. Ему-то не холодно под одной лишь простыней?

И только тогда, когда услышал его ответ, я позволил себе вернуть на него взгляд. Его лицо, еще недавно искаженное гримасой боли, теперь было немного спокойнее. Почти не передающее гримасу боли. И пусть на этом лице не осталось и следа от того дерзкого [даровитого] забияки, каким он был всегда. Но в нем не было и той ужасающей пустоты, что сводила меня с ума всего полчаса назад.

Я стоял, не двигаясь, все так же придерживая. Я не уйду. Не сейчас. Эта тихая [аддикция] — потребность быть стражем у его постели, наблюдать за его покоем — оказалась сильнее всех доводов рассудка. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, нарушаемой лишь его ровным дыханием, и буду наблюдать. Потому что в этом молчаливом наблюдении был единственный смысл, единственная правда, доступная мне в эту ночь. И пусть это была горькая, безумная правда, но я не мог, не хотел отказываться от нее. Этот странный, болезненный [ансамбль] из наших взаимных ран и этой хрупкой тишины был всем, что у нас осталось.

Отредактировано Regulus Black (2025-11-13 19:16:12)