Воздух в гостиной поместья МакКиннонов был густым и сладким, как мед, настоянный на солнце и цветущих лугах. Лето в самом разгаре, и каждый его день ощущался как подарок — долгий, ленивый и безмятежный. Я растянулась в глубоком кресле у распахнутого в сад окна, чувствуя, как мягкий бархат обивки приятно холодит кожу. Мои босые ноги утопали в прохладном ворсе персидского ковра, маминого любимого. В доме царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да сонным жужжанием шмеля за окном. Отец уже уехал в министерство, а мама наконец-то заснула после очередной бессонной ночи с маленькой Мейси. Мы все были измотаны, но счастливо — этот крошечный комочек, моя новорожденная сестренка, своим появлением перевернула наш мир с ног на голову, наполнив его новой, трогательной суетой и запахом детской присыпки.

Я закрыла глаза, вдыхая знакомый аромат родного дома — воска для полировки дерева, свежесрезанных роз из сада и едва уловимой пыли на старых фолиантах в библиотеке. Здесь, в этих стенах, тонущих в зелени и солнечном свете, было безопасно и тихо. Здесь были немыслимы бури, катастрофы, жестокость. Проблемы сводились к несданным вовремя домашним заданиям или ссорам с подругами из-за пустяков. Даже мои собственные переживания казались мне такими наивными, поверхностными.

Утренняя почта лежала на моих коленях нетронутой пачкой. Я лениво перебирала конверты, откладывая приглашение на вечеринку к одному из чистокровных семейств и счет от модисток, пока мой взгляд не упал на свежий номер «Ежедневного пророка». Обычно я пролистывала его через силу, находя скучными и предсказуемыми эти бесконечные дебаты о чистоте крови и светские сплетни. Но сегодня что-то — может, скука, а может, смутное предчувствие — заставило меня развернуть газету полностью.

И я увидела. Не на первой полосе, конечно, а в уголке, среди светских сплетен, где печатали самые ядовитые и бездоказательные слухи. Несколько строк, от которых кровь застыла в жилах, а сердце на мгновение замерло, словно пытаясь осознать прочитанное.

«По слухам, известный своими чистокровными порядками дом Блэков покинул старший сын и наследник, Сириус. Информированные источники утверждают, что чета Блэков публично отреклась от отпрыска, не оправдавшего надежд семьи. Причины столь радикального шага остаются загадкой...»

Я не дышала. Комок подкатил к горлу, горячий и плотный, перекрывая дыхание. Это не могло быть правдой. Это была какая-то чудовищная ошибка, злая шутка. Сириус Блэк. Тот самый парень, чья ухмылка могла свести с ума полкурса, чья дерзость граничила с волшебством, чья уверенность была прочнее адаманта. Мы все, конечно, догадывались, что в его семье творится что-то неладное. До нас доходили обрывки разговоров, шепотки о «позоре», о «неподобающем поведении», о «разочаровании». Но я, мы все, воспринимали это как нечто абстрактное. Как семейные дрязги, преувеличенные сплетниками. Ведь он же всегда стоял прямо, плечом к плечу с Джеймсом, его смех гремел по коридорам Гриффиндора, его проделки становились легендами. Он казался таким… непробиваемым. Неуязвимым. Как можно было сломать того, кто сам был воплощением бури? Я совершенно отказываюсь это понимать!

И теперь его… выставили за дверь? Как старую, ненужную вещь? Слово «отреклась» пылало у меня перед глазами, жгучее и безжалостное. Я представила его одного. Без дома. Без семьи. Без всего, что, пусть и токсичное своими вылизанными правилами, пусть и уродливое в идеальности, но было ему знакомо с рождения. И самое страшное — я представила то неизбежное одиночество, которое должно было наступить за этим. Ту пустоту, которую не заполнить ни бравадой, ни шутками. Моя собственная безопасная, уютная реальность треснула вдребезги, обнажив чужую, в существование которой я раньше не позволяла себе верить. Я чувствовала себя ужасно. Ужасно из-за того, что не видела, не хотела видеть, как ему было плохо. Если было. Из-за того, что все это время моего друга, возможно, медленно ломали за закрытыми дверями, а я списывала его колючесть на дурной характер, а его редкие, затуманенные моменты грусти — на усталость.

Бездумно, почти на автомате, я сорвалась с кресла. Комната поплыла перед глазами. Я побежала в библиотеку, мои босые ноги шлепали по прохладному паркету. Хватая первый попавшийся под руку лист пергамента и перо, я рухнула за письменный стол. Чернила брызнули на полированную столешницу, оставляя жирные, уродливые кляксы, но мне было не до этого. Перо царапало бумагу, выплескивая наружу весь мой шок, леденящий страх и яростный, бессильный гнев. Гнев на его семью, на эту жестокую систему, на обнародование и публичность этого мерзкого происшествия, на саму себя за свое равнодушие.

Я судорожно свернула пергамент, почти не давая чернилам просохнуть. Руки дрожали. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках глухим стуком. Поймав на лужайке нашу домашнюю сову, я привязала послание к ее лапке, проговаривая птице имя адресата. Я нарушала все неписаные правила приличия, тактичность, все эти глупые условности нашего мира, которые предписывали «не вмешиваться в чужие семейные дела». Сейчас мне было плевать. Мой друг был в беде, во всяком случае, если верить писанине в газете. И это было единственное, что имело значение.

Направляясь в кухню, я все еще пыталась отдышаться. Я услышала тихие шаги. Мама стояла на пороге, бледная, с глубокими тенями под глазами, но с той самой мягкой, усталой улыбкой, которая появлялась у нее, когда она смотрела на Мейси.

— Почти проснулась, — сказала она тихо. — Может, позавтракаем?

Я кивнула, слова застряли в горле, и молча принялась помогать ей нарезать фрукты для салата. Мои руки все еще предательски дрожали, и лезвие ножа опасно скользило по кожуре спелого персика.

— Мама, — наконец выдохнула я, глядя на сочную, яркую мякоть, а не на нее. — Ты не поверишь... о Сириусе Блэке пишут, что его семья от него отреклась. Выгнали.

Она замерла на мгновение, ее взгляд, обычно такой добрый и рассеянный, стал острым и серьезным. Она молча перевернула омлет на сковороде, и это молчание длилось целую вечность. Я видела, как она обдумывает новость, взвешивает каждое слово. Наконец она обернулась ко мне, и в ее глазах я увидела не осуждение и не желание отстраниться, а ту же самую тревогу и сострадание, что бушевали во мне.

— Если... если у него действительно нет сейчас надежного места, — произнесла она тихо, но очень четко, — наша дверь для него открыта. Он может погостить у нас. Если ему неудобно одному, пусть позовет того Поттера, Джеймса. Старшим Поттерам, я думаю, тоже не помешает небольшая передышка.

Я смотрела на нее, и тот комок страха и вины, что сжимал мое горло, наконец растаял, сменившись волной такой горячей, всепоглощающей благодарности, что я едва сдержалась, чтобы не обнять ее тут же, не расплакаться от этого внезапного облегчения. Наш дом, наш тихий, утопающий в зелени и свете мир, был готов принять в себя еще одну, сломленную бурю. И в этом простом, искреннем жесте было больше силы и магии, чем во всех заклинаниях, вместе взятых. Это был якорь.

Сидя в уютном кресле, я нервно перебирала складки своего платья, но внутри меня бушевала вовсе не тревога, а решимость. Получив приглашение от Флимонта Поттера лично, я несколько была озадачена... Но все же выводы предпочитала делать свои собственные. В то время, как за окном медленно сгущались летние сумерки, окрашивая небо в нежные сиреневые и розовые тона, в доме Поттеров царила удивительно теплая, живая атмосфера. Пахло чем-то вкусным, доносился приглушенный смех с кухни. Этот дом был полной противоположностью тому, что я могла представить о жилище Блэков. Множество украшений, фотографии в рамках с Джеймсом в разные его годы — это нечто! Расскажу Лили — не поверит, что тот до Хогвартса был совсем уж круглощеким и достаточно миловидным ребенком, ей полезно будет это знать, да и приятно.

И именно на этом фоне мое нетерпение лишь росло. Приглашение от мистера Поттера-старшего я восприняла не как вежливый жест, а как шанс. Шанс, который я не собиралась упускать. Ужин прошел, а его стул оставался пустым. Мы все делали вид, что так и надо, но я видела украдкой обменивающиеся взгляды Поттеров. Видела, как взгляд миссис Поттер устремлялся к окну, в темноту сада. Видела, как Джеймс все больше хмурился.

— Он в саду, — наконец тихо сказал мистер Поттер. — Дай ему время, дорогая.

Время. У меня его не было. Потому что с каждой минутой, проведенной здесь, в этой теплице, я все яснее понимала, какую чудовищную ошибку совершила. Раньше для меня его проблемы были просто слухами, фоном. Я видела его дерзкую ухмылку, его позы, его королевскую невозмутимость, и мне в голову не приходило, что под этим — настоящая пропасть. Я злилась на себя. Злилась за то, что была слепа. За то, что списывала все на его скверный характер. И теперь я не собиралась уходить, так и не попытавшись это исправить.

Когда Джеймс встал и ушел в сад, я не сомневалась в исходе. И вот он вернулся один. Всклокоченный, с какой-то царапиной на руке, что привлекла внимание его матери.

— Он… не хочет никого видеть, — тихо сказал сокурсник. — Сказал, чтобы оставили его в покое.

В воздухе повисло ожидание. Все смотрели на меня с тихим сочувствием, предполагая, что сейчас я вежливо попрощаюсь. Как же они меня не знали. Я медленно поднялась с кресла. Внутри все замерло, но не от страха, а от концентрации.

— Спасибо за ужин, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление твердо. — И за гостеприимство. Но я пришла не для того, чтобы уйти с пустыми руками, простите, если эти слова вас заденут.

Не дав им опомниться, я направилась к черному ходу, ведущему в сад — именно оттуда вернулся Джеймс.

— Марлин, подожди… — начал было парень, но я уже отворяла дверь.

Сумеречная природа встретила меня густым, пьянящим ароматом цветов. Сад был большим и тенистым. Я не знала, куда идти, но шла прямо, не сворачивая с главной тропинки, пока она не закончилась, упираясь в плотную стену кустов. И тут я увидела его. Вернее, сначала я увидела скомканный лист пергамента — свое же письмо, судя по всему, — валявшийся на земле неподалеку. Сердце упало, но я заставила себя поднять взгляд. Сириус полусидел под большим раскидистым деревом, спиной к стволу, колени были подтянуты к груди. В полумраке он казался призраком — бледным и нереальным в колючих зарослях. На нем была простая футболка, и даже в темноте я заметила, как его плечи напряжены до дрожи.

— Знаешь, — сказала я, подходя ближе и стараясь, чтобы в голосе звучала привычная насмешка, но вышло скорее устало. — Обычно, когда девушка приходит в гости, ее хотя бы встречают. А не прячутся от нее в кустах, как затравленный нюхлер. — Он не пошевелился. Не поднял на меня глаз. — И если ты сейчас скажешь мне: «Убирайся, МакКиннон», то я бы с удовольствием, — я внимательно за ним наблюдала, прежде чем предпринять попытку подойти ближе. — Как только получу ответ на свое письмо. Ты же получил его? Или твои манеры настолько испортились, что ты даже на письма друзьям не отвечаешь?

Никакой реакции. Он даже не пошевелился. Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Она была тяжелой и безразличной, и от этого внутри у меня все сжималось. Он отгораживался. Но от кого — от меня, от Джеймса, от старших Поттеров? Кто на самом деле знает, что с ним произошло? Эта мысль была как удар кинжалом, но вместе с ней пришло и понимание. Его молчание было не проявлением слабости. Это была его защита. Последний бастион, который он мог выстроить.

Я понимала, что нашей дружбе еще далеко до той легкости, что была между ним и Джеймсом, если этого вообще можно было достичь с кем-то помимо парней. Мы были слишком разными, но в то же время и похожими. Ему не нужна была моя забота, он, вероятно, никогда бы и не пришел жаловаться на свою семью, тем более с годами наша дружба становилась все более странной и однобокой — крепче, но в то же время довольно ограниченной обстоятельствами, не относящимися к чему-либо серьезному и действительно важному, увы. И я не могла его в этом винить. У каждого свои демоны, и каждый решает сам, кого впускать в свое пекло. Но я винила себя за другое. За то, что не заметила ничего раньше. Что списывала на случайности и слухи. И сейчас я должна была сказать ему это.

— Я пришла извиниться прежде всего, раз ты молчишь, — произнесла я, и слова прозвучали в гнетущей тишине громче, чем я ожидала. — За то, что была слепа. Все эти годы я видела только маску и не замечала, какая чертовщина творится за ней. Я не представляла, что все настолько… серьезно. Мне жаль. Жаль, что я не увидела этого раньше.

Я сделала паузу, надеясь на хоть какой-то отклик. Слово. Взгляд. Движение. Только неподвижная фигура в тени и давящее молчание, которое, казалось, поглощало все звуки ночного сада. Он был недосягаем. Заперт в собственной боли, и никакие мои слова не могли до него добраться. И все же, я должна была попытаться.

— Но, поверь, я здесь не только для извинений. Нет, меня не интересуют сплетни, я даже понимаю, что наша дружба не распространяется на какую-либо откровенность с твоей или моей стороны. — продолжила я, заставляя свой голос звучать тверже. — Я хочу лишь спросить. Чем я могу помочь? Чем угодно. Если тебе не нужна лично моя помощь или поддержка… Мои родители тоже знают об этом. Мама сказала, что наша дверь для тебя открыта. Ты можешь погостить у нас — сколько бы тебе не понадобилось. Можешь взять и Джеймса с собой. Хоть на неделю, хоть на месяц. Поместье большое, вы даже не пересечетесь с моей сестрой.

Я снова замолчала, давая ему переварить мои слова. Я беспомощно опустила глаза, чувствуя словно песок попал под веки и с особой тщательность расцарапывает чувствительную оболочку. Мои плечи были напряжены. Я слышала его глубокое дыхание, но это могло быть просто игрой моего страха или воображения. Я понимала, что все, что я сказала, вероятно, разбилось о глухую стену его отчаяния. Но я сказала. Я протянула руку. Теперь выбор был за ним.

— Не говори сразу нет, хотя бы подумай об этом, дверь для тебя всегда открыта, — вздохнула я, решительно отодвигая колючие ветки оголенными руками и неизбежно натыкаясь на злые шипы, раздирающие кожу в мелкие царапины, тут же начавшие щипать от влажности воздуха. Горечь от собственного бессилия подступала к горлу, но оставлять его одного совершенно не было сил. — Я посижу с тобой, Блэк. Если не хочешь рассказывать — не говори, я не настаиваю. Но я здесь ради тебя, так что даже не думай, что твой вечер будет таким уж томным. И в следующий раз, когда я напишу, удостой ответить. А то я могу и лично явиться. Снова.

И прежде чем удобно устроиться на мягкой траве, я добавила, уже с привычной долей сарказма, стараясь вернуть нам хоть крупицу нормальности, хоть какую-то иллюзию, что все может быть как прежде. Каким бы ни был его ответ, это право останется за Сириусом. Выходит, он просто старался сидеть в темноте, один на один со своими демонами. И это зрелище было страшнее любой его колкости.

Отредактировано Marlene McKinnon (2025-11-08 12:35:08)

Знойные летние сумерки не приносили облегчения, они лишь сгущались, как густой сироп, наполняя воздух влажным, тяжелым дыханием земли. Я сидела на теплой, почти горячей земле, втиснувшись в тесный промежуток между колючих веток раскидистого кустарника. Платье мгновенно пропиталось пылью, а острые шипы, словно живые, цеплялись за ткань и кожу, оставляя на запястьях и лодыжках тонкие красные полосы, которые саднило почти сразу же, раздражая в столь неподходящий момент. Воздух был густым и обволакивающим, пахнущим перегретой хвоей, увядающими за день розами из сада Поттеров и сладковатым, прелым ароматом разлагающейся где-то в тени листвы. И повсюду в этом душном мареве кружились тучи мелких, назойливых мошек, Мерлин бы их побрал. Они лезли в глаза, забивались в волосы, навязчиво жужжали у самых ушей, и отмахиваться от них было бесполезно — они были частью этой удушающей, летней пытки.

Но все эти физические неудобства тонули в океане того, что творилось у меня внутри. Я сидела, впиваясь взглядом в его сгорбленную спину, в этот немой укор, обращенный ко всему миру. Он сидел, сжавшись, под большим деревом, его плечи были неестественно напряжены, а голова недопустимо низко опущена. Даже в сгущающихся сумерках я видела, как влажные от пота волосы прилипли к его шее, а некогда безупречная, хоть и мятая футболка Джеймса [чья же еще ему будет столь велика в плечах?], теперь казалась тряпкой, прилипшей к спине. От него исходила почти осязаемая волна тихой, концентрированной ярости и боли — такой плотной, что, казалось, она отталкивала даже этих вездесущих мошек. Он был похож на раненого хищника, загнанного в самую глухую часть леса, который, истекая кровью, все еще пытается оскалить зубы даже на того, кто попытается ему помочь. Эта метафора до боли била в самое сердце — потому что именно так я себя сейчас и ощущала: нежеланным спасателем, которого вот-вот растерзают за попытку вытащить из капкана.

И вот, сквозь назойливый хор из мошек, букашек и прочих раздражающих тварей и собственное тяжелое дыхание, до меня донеслись его слова. Они не были громкими. Они были выдавлены сквозь зубы, обожжены гневом и обернуты в лед.

— Мне не нужна твоя жалость, МакКиннон. Мне не нужна помощь. Я тебя не приглашал и ни о чем не просил. Я похож на того, кому нужна благотворительность? Ты так считаешь? Если ты здесь за этим, то можешь быть свободна.

И это все? Больше ничего не скажешь? Эти слова повисли в душном воздухе, став той самой последней каплей, что переполнила чашу моего отчаяния и чувства вины. Жалость. Так вот во что он превратил всю мою тревогу, все мысли, когда я застывала с холодным комком в горле, представляя его одного, все мучительное осознание собственной слепоты, которая теперь жгла меня изнутри посильнее любого солнца. Для него это было лишь унизительной, назойливой подачкой.

— Жалость? — мой голос сорвался, превратившись в нечто среднее между хрипом и криком. В нем не было ни капли привычной насмешки, только голая, незащищенная обида, которая резала мне горло изнутри. — Ты действительно такого низкого обо мне мнения? Что я, томясь в ожидании ТВОЕГО ответа в своем тихом, сонном поместье в Шотландии, бросаю все, несусь через полстраны по камину в это Мерлином забытое английское графство, говорю твоей… семье Поттеров чистую, не приукрашенную ни на йоту правду о том, зачем я здесь и что прочла в «Пророке», в каком ужасе я и моя семья, извиняюсь перед ТОБОЙ так искренне, как не извинялась, наверное, с тех пор, как в детстве разбила фамильную вазу, и теперь сижу вот тут, на этой раскаленной, пыльной земле, с ТОБОЙ, в этих чертовых колючках, которые мне все руки и ноги исцарапали в кровь, а эти твари, — я отчаянно махнула рукой перед лицом, разгоняя рой мошек, — так и норовят залезть в глаза! И все это, по-твоему, из жалости? Да сделай же мне одолжение, Сириус!

Я привстала, садясь тут же на неприятную для оголенной кожи поверхность земли в саду прямо на колени, обращаясь уже лицом к парню, казалось, что на миг я даже забыла о шипах, которые впились в бедро с новой силой. Теперь я сидела так близко, что чувствовала исходящее от него напряжение, словно от наэлектризованного провода. Теплота земли сквозь тонкую ткань платья казалась обжигающей, контрастируя с тем леденящим холодом, что веяло от его фигуры. Пусть он злится. Пусть взорвется. Любая реакция была бы лучше убивающего изнутри терзания, этого оцепенения, нарушаемого лишь моим прерывистым дыханием и противным жужжанием насекомых.

— Жалость, друг мой, — это когда смотрят сверху вниз! — я почти выкрикнула эти слова, чувствуя, как по щеке скатывается капля пота, смешиваясь с пылью. — Когда чувствуют свое превосходство! Так с чего это я вдруг возомнила себя выше тебя? С того, что у меня есть своя кровать, а у тебя — нет? Да если бы меня вышвырнули, как старую ветошь, я бы, наверное, сожгла дотла и свой дом, и тех, из-за кого меня изгнали! А ты что делаешь? Ты сидишь тут, в самом безопасном месте на земле, и хоронишь себя заживо, играя в несчастную жертву, которой «всего лишь», — я демонстративно загнула пальцы на обеих руках, изображая эти самые кавычки, что смогли бы передать нотку сарказма, — вырвали сердце, растоптали его, плюнули на него и сделали вид, что его никогда и не было! И ты позволяешь им это сделать! Позволяешь, прячась здесь!

Я видела, как его сжатые кулаки побелели в сумерках, как дрогнули мышцы на его спине. Лучше уж этот яростный, живой гнев, чем то окаменелое, безжизненное подобие человека, в которое он превратился на моих глазах.

— Я пришла не из жалости, — раздраженно выдохнула я, чувствуя, как одна из свежих царапин на руке ноет и саднит, а мошкара не дает и секунды покоя, кусая руки и ноги, даже шею. — Я пришла, потому что ты — мой друг. Пусть я тебе не такой близкий человек, как Поттер, пусть мы больше соперничали и язвили, чем говорили по душам. Мерлин с ним. Но друг. И я вижу, что моему другу — невыносимо больно. А когда другу больно, ему протягивают руку. Не потому, что он слабый и не может сам. А потому, что он — друг. Или гриффиндорские идеалы для тебя теперь тоже стали чужими, жалкими и недостойными тебя?

Я замолчала, дав словам повиснуть в густом, знойном воздухе. Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Каждая секунда в таком его обществе была пыткой. Он был неприступной крепостью, и мои слова разбивались о его стены, как ничтожные стрелы. Я сама была ничтожной стрелой на пути его страданий и самобичевания.

— И да. Ты прав, ты меня не приглашал, — снова заговорила я, и в голосе послышалась усталость, прошитая стальными нитями упрямства. — И не просил. Потому что ты — самый упрямый, самый гордый и самый глупый идиот во всем Хогвартсе, который предпочтет сгнить в одиночестве в этой душной ночи, чем допустить, что кому-то до него есть дело не из-за его проклятой фамилии или набитого галеонами кошелька! Ну так уж извини, что я, как полная дура, вломилась в твое частное пиршество саморазрушения со своим нахальством, заботой и полным отсутствием чувства такта!

Я вцепилась пальцами в теплую, рассыпчатую землю, чувствуя, как мелкие камешки и сухие травинки впиваются в ладони и забиваются грязью под ногти. Теперь я сидела так близко, что в сгущающихся сумерках могла разглядеть малейшие детали: капли пота на его висках, влажную темноту у корней волос, резкую, напряженную линию скулы. От него пахло пылью, потом и горем — острым, чужим и оттого еще более пугающим.

— Я уйду. Сейчас. И не вернусь, если прикажешь. Но прежде чем я это сделаю, я требую ответа. Глядя мне в глаза. Ты действительно, всем своим существом веришь, что мое присутствие здесь, мои слова, мои исцарапанные руки и это невыносимое жужжание в ушах — это все лишь унизительная благотворительность для жалкого, брошенного щенка, который никому не нужен? Скажи это. Скажи, и я уйду. И ты больше никогда меня не увидишь вне стен Хогвартса. Я тебе это могу пообещать!

Я замолчала, затаив дыхание. Вся моя решимость, все мое существо повисло на тончайшем волоске. Воздух, казалось, перестал двигаться. Даже мошки на мгновение затихли. Я поставила на кон все — нашу странную, колючую дружбу, полную насмешек и невысказанного уважения. Я поставила на то, что в глубине его души, под всеми этими слоями гнева и боли, еще теплится понимание. Понимание разницы между унизительной жалостью и простой человеческой верностью. Я ждала, чувствуя, как мерзкая колючка впивается мне в бедро, а тепло земли медленно просачивается внутрь, смешиваясь с леденящим холодом страха. Эта двойственная боль была моим единственным якорем. Она подтверждала: я здесь. Я не сбегу. Я не позволю ни ему, ни этой душной ночи, ни всему миру заставить меня отступить, пока он не даст ответ. Пока это знойное влажное лето не выдавит из него хотя бы какую-то правду.

Отредактировано Marlene McKinnon (2025-11-08 12:41:15)

Да, мне стоило уйти.

Мысль пронзила сознание в тот самый миг, когда затылок с глухим стуком ударился о что-то твердое и узловатое — о корень, притаившийся в земле. Белая вспышка боли на секунду вытеснила все. Воздух перекрыт. Давление грубой ладони на рот и нос было таким сильным, что в висках застучало, а в глазах поплыли темные пятна, смешиваясь с его лицом, искаженным яростью, на фоне багровеющего неба. Я инстинктивно впилась ногтями в его запястье — не чтобы сделать больно, нет, единственной мыслью был отчаянный, животный порыв: Вдохнуть. Сейчас. Нужно вдохнуть.

Он был повсюду. Он заполнил собой все пространство, весь воздух. Его вес, придавивший меня к земле. Его дикий, свирепый взгляд, в котором не осталось ничего от знакомого насмешливого Сириуса — только первобытная, неконтролируемая буря. Я никогда не видела его таким. Никто и никогда не обращался со мной так. Друзья? Соперники? Это не имело значения в тот миг, когда инстинкт самосохранения кричал громче всякой логики. Буквально вбивая мое сознание в бессознательное.

Когда он оторвал ладонь, я судорожно глотнула воздух. Он обжег горло. Но передышки не получилось — его руки снова схватили меня. Грубо, резко. Он дернул вверх. Платье больно врезалось в тело. И следующий миг обжег ледяным ужасом — его пальцы сомкнулись на моем горле. Не чтобы задушить, а демонстративно, унизительно — жест абсолютного контроля, полного отрицания моей воли, моего права быть здесь. Он боролся не со мной. Он боролся с самим собой, и проигрывал.

— Я верю в то, что не стоит лезть туда, куда тебя не просят, МакКиннон! — его рык, низкий и хриплый, прозвучал прямо над моим лицом. — Убирайся, МакКиннон!

И прежде чем я успела что-то сказать, сделать, он оттолкнул меня. Сильно, с такой ненужной жестокостью. Я потеряла равновесие, отлетела назад и с размаху влетела спиной в колючий куст. Мир сузился до всепоглощающей, цепкой боли. Острые шипы впивались в кожу сквозь тонкую ткань платья, с хрустом разрывая материю. Я услышала этот неприятный звук — сложно было понять, какая часть тела осталась без защиты в рваных лоскутках, саднило практически все. И тело, и душа. Длинные волосы, вырванные из привычной прически, моментально запутались в ветвях, и я почувствовала, как несколько прядей с резкой острой болью вырываются у самых корней при малейшем движении. Я была поймана, как животное в силках, унижена, пригвождена к этому месту его слепой яростью. В глазах снова помутнело, на этот раз от унижения и ярости, которая начинала медленно подниматься из самой глубины, вытесняя шок.

Что еще мне оставалось делать? Выбираясь из колючих объятий, секунда за секундой, я чувствовала каждое движение с пронзительной ясностью, словно только это отрезвляло от болезненных приключений. Спина горела огнем от сотен царапин. Я спотыкалась о рыхлую землю, пытаясь высвободить безбожно уничтоженное платье, которое цеплялось за каждую ветку, обнажая кожу и открывая новые раны для острых шипов. Мои пальцы, дрожащие и неловкие, пытались отцепить ткань, и это механическое действие — тяни, освобождай, отцепляй — было единственным, что не давало мне свалиться в бездну отчаяния. Я сосредоточилась на нем, как на заклинании: просто выберись. Просто освободись.

Мучение подошло к концу, как и временная заминка, позволившая подняться, пошатываясь, на твердую землю. Первым делом, все те же дрожащие руки потянулись к волосам. Я пыталась пригладить их, вытащить застрявшие листья и ветки, но это было безнадежно. Пряди спутались в колтун, усеянный обломками листвы и мелкими сучками. Каждое прикосновение отзывалось болью в коже головы, напоминая о том, как эти же волосы были вырваны с корнем. Это было тщетно, это было жалко, но я не могла остановиться — эти бесполезные попытки привести себя в порядок были якорем, который удерживал меня в реальности, не давая посмотреть на него. Не давая увидеть того, во что он превратился.

Но в конце концов, я заставила себя поднять голову. Не только он мог быть стихией.

Парень предстал передо мной. Но это был уже не тот Сириус. Не тот парень с беззаботной ухмылкой и ямочками на щеках, который мог своим смехом заразить весь Гриффиндор. Нет. Этот человек стоял, дыша тяжело и прерывисто, его плечи были напряжены, а в глазах, тех самых, обычно таких ярких и насмешливых, теперь бушевала настоящая гроза. Они потемнели, став цвета чернеющих свинцовых туч перед ураганом, и в них не было ни капли света, ни искры узнавания. Его черты, обычно такие живые и выразительные, казались высеченными из камня — жесткими, заостренными яростью. Он смотрел на меня, но не видел меня, Марлин, свою однокурсницу. Он видел какую-то угрозу, какое-то препятствие, которое нужно было уничтожить, сломать, вышвырнуть из своего поля зрения. От этого взгляда по коже побежали мурашки, и в горле снова встал ком, на этот раз — от горького осознания: передо мной незнакомец. Опасный, непредсказуемый и абсолютно чуждый.

И в этот миг, глядя на это искаженное злобой лицо, что-то во мне окончательно перещелкнуло. Страх отступил, уступив место холодной, ясной и абсолютной ярости, которая поднималась во мне все это время, пока я выбиралась из куста. По моим щекам текли слезы — не истерики, не страха, а простые, физиологические слезы боли, шока и этого самого, нового, леденящего гнева. Они были просто еще одним проявлением того насилия, что он совершил, и я их даже не замечала.

Я все же не была тряпичной куклой. Не была девочкой для битья. Собрав увядающую волю в кулак, я сделала шаг вперед, и моя ладонь, прежде чем мозг успел дать команду, со всей силы опустилась на его щеку.

Звук получился сочным, оглушительным в вечерней тишине, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием. Он, даже если и хотел что-то добавить, то не успел, и в его потухших глазах мелькнуло что-то отдаленно напоминающее шокированное непонимание. Я отшатнулась от него на шаг назад. Горло горело, все тело ныло, но сейчас это не имело значения.

— Запомни раз и навсегда, Блэк, — мой голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости, прошитой сталью. — Рукоприкладство? Удушение? Ты думаешь, я позволю кому-то обращаться со мной подобным образом? Со мной?

Я выпрямилась во весь рост, игнорируя боль, пронзающую все мое тело. Где-то в глубине души шепталось предательское: Он не хотел, он не контролировал себя, он потом будет жалеть. Но этот шепот тонул в оглушительном грохоте обиды и чувстве предательства. Друг не поднимает руку на друга. Никогда. И никакие оправдания, никакие внутренние демоны не могли этого оправдать.

— Я не собираюсь терпеть этого. Ни от кого. И уж тем более от того, кого считала другом. — Я смотрела на него, на этого незнакомого, искаженного злобой человека, и чувствовала, как рушится последний мост. — Этот Сириус… тот, что давит на горло и швыряет в кусты… он мне не знаком. И он мне не друг.

Я снова сделала шаг вперед, маленький, да, но шаг, заставляя его встретиться со мной взглядом.

— И этот незнакомец, — я указала на него пальцем, и рука моя не дрогнула, — он избавляется от всех. От тех, кто искренне пытался ему помочь. От тех, кому он не безразличен. Он методично сжигает все мосты, оставляя себя в полном одиночестве. И знаешь что? У него прекрасно получается.

Я не видела, не знала наверняка, но хотела верить, что мои слова достигают цели. Не ранят, нет — они доносили до него холодную, жесткую правду, которую он отчаянно пытался игнорировать.

— Этот эпизод… Я могу сделать вид, что его не было. Только при одном условии. Ты даешь слово. Слово Блэка. Что больше ты никогда — НИКОГДА — не позволишь себе ничего подобного в мой адрес. Ни руки на шею, ни толчков, ни крика в лицо. Ничего.

Я стояла, чувствуя, как дрожат колени, но не позволяя этому проявиться. Мы оба знали — я не блефую. Это не была угроза позвать отца или натравить на парня авроров. Это было проще и страшнее. Это было обещание полного, тотального ухода. Исчезновения.

— Или ты даешь это слово, и мы… мы забываем этот вечер. Или я развернусь, уйду, как ты сильно этого хочешь. Но впредь ты никогда больше не увидишь меня на своей стороне. Не найдешь поддержки. Не услышишь ни одного слова, даже в шутку. Потому что тот, кто поступил так со мной, не заслуживает ничего из этого. Выбирай.

Я ждала. Сумерки все больше сгущались, окрашивая его бледное лицо в сизые тона. Где-то вдали кричала птица. А здесь, в этом уголке сада, решалась судьба чего-то, что еще недавно казалось таким прочным. Он должен был решить, что для него важнее: его ярость, его боль, его гордость — или последняя нить, связывающая его с людьми, которые, несмотря ни на что, все еще пытаются до него достучаться.

— Ты права, МакКиннон, — произнес он удивительно тихо, и эти слова прозвучали оглушительнее любого крика. Они повисли в знойном вечернем воздухе, смешиваясь с ароматом увядающих цветов и пыли, поднятой нашей схваткой. Все во мне застыло. Я ждала ярости, отрицания, нового взрыва — но не этого тихого, безжизненного признания, которое резануло по слуху острее, чем его предыдущие крики. Его взгляд скользнул по моему разорванному платью безразличным взглядом, просто как на такой же куст, как и многие в саду, по красным следам на шее, будто он и не видел последствий собственной ярости ранее. И в этом мгновенном, почти неосознанном взгляде было что-то такое, что заставило мое сердце сжаться. — Этот человек... ничего не заслуживает.

И в этот момент я поняла. Поняла всей душой, всем своим израненным существом. Мои требования, ультиматумы, попытки достучаться — все это было бессмысленно. Он не просто отталкивал помощь — он добровольно ставил на себе клеймо изгоя, недостойного ни дружбы, ни сострадания. И против такой стены саморазрушения любая моя злость оказалась бессильной. Я все еще горела от унижения. Каждая царапина на спине пылала, в волосах застряли колючки, а платье висело лохмотьями. Я вся дрожала от невысказанных обвинений, от желания кричать, трясти его, заставить увидеть, понять... Но вид его сгорбленной фигуры, этих пустых глаз, в которых погасла даже агрессия — все это гасило мой гнев, словно водой.

Он опустился на землю, обхватив себя за предплечье, и вжался в ствол дерева. Этот защитный жест, это детское раскачивание... Он отступал. От меня, от реальности, от всего. И вид его беспомощности был страшнее любой ярости. Казалось, еще мгновение — и он просто рассыплется в прах, исчезнет в густеющих сумерках, оставив после себя лишь горсть пепла и память о том, каким он был когда-то — дерзким, насмешливым, полным жизни. Теперь же от того Сириуса не осталось и следа. Передо мной был лишь призрак, изможденный собственной болью.

Когда он снова поднял на меня взгляд, в нем читалось не сопротивление, а странное, прощальное внимание. Будто он пытался запечатлеть каждую деталь — мое испачканное землей лицо, спутанные волосы, разорванную одежду — чтобы унести этот образ с собой в небытие.

— Уходи, Марлин.

Это прозвучало не как приказ, а как просьба. Последняя, отчаянная просьба тонущего отплыть подальше, чтобы не тащить за собой на дно. В его голосе не было ни злобы, ни раздражения — лишь бесконечная усталость и принятие собственной судьбы. И это было страшнее любых угроз. И я поняла, что все кончено. Все мои попытки что-то доказать, что-то исправить — бессмысленны. Тот Сириус, которого я знала, сейчас отсутствовал. На его месте сидел сломленный юноша, и никакие слова не могли пробиться через эту стену отчаяния. Я могла бы кричать до хрипоты, требовать обещаний, пытаться вложить в него хоть крупицу надежды — но все это разбилось бы о его молчаливое отречение. Он выбрал свой путь — путь одиночества и саморазрушения. И против этого выбора я была бессильна.

— Я уйду, но и он тоже от тебя уйдет. ЭТОТ человек не должен занимать всего тебя. Он — не новый ты. Он — вообще не ты.

Я смотрела на него, и злость медленно уступала место тяжелой, давящей усталости. Какая разница, что он пообещает? Что он на эмоциях скажет? Он уже принес себе приговор. И никакие мои угрозы не изменят этого. Внезапно я осознала, что добиваюсь от него пустых слов, которые ничего не значат. Даже если бы он сейчас поклялся никогда больше не прикасаться ко мне, что бы это изменило? Трещина, пролегшая между нами, была слишком глубока. Ее не заделать никакими клятвами. Особенно, лживыми.

Я больше ничего не сказала. Не было сил, не было смысла. Я просто развернулась и прошла вдоль зарослей и обессиленно села на уже почти родную траву, чтобы не мозолить ему глаза. Вернуться в дом в подобном виде? Грязной, с раскрасневшимся лицом и опухшими после слез глазами. Оставлять его в сумерках — одного с его демонами, его болью и его добровольным одиночеством? Да, именно так я и собиралась поступить. Собиралась, но пока что не смогла. Зато теперь понимала — иногда самое сильное, что можно сделать, это просто уйти, самое сложное решение. Даже если сердце разрывается от гнева и непонимания, беспомощности. Даже если кажется, что, проявив чуть больше упрямства, можно что-то изменить. Некоторые битвы проигрываются не потому, что ты слаб, а потому, что твой противник уже давно проиграл сам себе.

Воздух сада, еще недавно казавшийся таким удушающим, теперь стал холодным и чужим. Колючки в моих волосах и на платье вдруг показались не символами унижения, а некими вехами, отмечавшими конец чего-то важного. Я медленно и методично выпутывала все из волос, не оборачиваясь, но чувствовала его присутствие у себя в спине. Пустое, отсутствующее, прощальное присутствие. И с каждым шагом во мне росло невыносимое, горькое понимание: я только что стала свидетелем того, как человек добровольно хоронит себя заживо. И никакая сила в мире не могла остановить этого. Как бы не хотелось что-либо исправить, такого преимущества я не имела. Укусы насекомых казались нелепым фоном, острые колени выглядели даже хуже, чем в детстве после падения на траву, но в целом, меня постепенно отпускал шок. Новая реальность такова: Он ушел из дома сам. Он отказался от моей дружбы сам. Он хочет погрести свою прошлую жизнь сам.

Все, что от меня нужно — оставить его в покое. Это я могу сделать, даже если мне будет больно.