Она всегда была иной в нашем бледном, выхолощенном мире. Ее оливковая кожа и воронья чернота волос были молчаливым вызовом, который она бросала всем нам своим леденящим взглядом истинной наследницы Лестрейндж.

Ты всегда был тихим. Но куда более эмоциональным чем твой брат. В детстве уж точно. Ты часто срывался, капризничал, кричал, будто боролся с невидимыми силами. Этот мир казался тебе неудобным, слишком шумным, слишком непонятным. Твое внимание будто не могло охватить его целиком и полностью. Тебя не хватало на все. Случались истерики.

Ты называл и называешь меня Снежинкой. Не только, потому что моя кожа всегда была бледной, но еще и потому, что я часто падала. Дралась я тоже всегда и марафон "Я тебя вылечу" между тобой и мамой начинался заново.

И я до сих пор не понимаю, введешь ли ты в свои расчеты данные о метке под моим рукавом. О том, что твой наследник, носитель твоего имени, пачкает руки не чернилами, а пеплом. Часть меня все еще ждет, когда ты об этом узнаешь. Просто чтобы увидеть в твоих глазах не гнев, а холодную оценку угрозы: "Сын представляет операционный риск. Требуется нейтрализация".

Она мне нужна потому, что она — моя живая антитеза. Я — вихрь, шум, импульс. Она — лед, тишина, расчет. Я защищаю мир, взрывая его. Она спасает его, кропотливо склеивая осколки. В ее присутствии моя внутренняя буря стихает, уступая место странному, хрупкому перемирию.

Она не смотрит на меня свысока за мою кожу, которую теперь и сама носит (кстати), магловскую музыку или за то, что я могу за обедом рассказывать о вчерашней погоне. Напротив, она задает вопросы. Умные, цепкие вопросы. Она видит в Министерстве не просто работу, а сложный механизм, и, кажется, понимает, как крутятся его шестеренки, гораздо лучше меня. Она — моя тихая гавань в этом безумии.

Ну привет, моя дорогая кузина... Мы с тобой всегда были полными противоположностями друг друга.

Став старше, в отличие от брата и сестры, Альфард в должной мере насладился этим миром, пропадая в путешествиях и экспедициях, знакомясь с различными магическими и не магическими народами, их традициями и устоями.

Она — причина, по которой мой патронус, эта стремительная лисица, никогда не сдастся. Потому что за мной стоит она. Моя маленькая, пятилетняя вселенная.

Когда я впервые переступила порог аврората, он был тем самым зазнавшимся старшим, который смотрел на меня свысока. «Очередная девочка на стажировке, – говорил его насмешливый взгляд. – Пришла покрасоваться и выйти замуж за аврора». Он отпускал колкости по поводу моей болтливости, моего энтузиазма, моего желания доказать что-то всем и сразу. Я его ненавидела. Или так думала.

Стихия Гидеона — воздух. Он спокоен, вдумчив, с юности склонен к увлеченным и долгим дискуссиям. Он не спорит, нет: Гиде, в целом, человек не конфликтный — он аргументирует свою точку зрения, подкрепляя ее нерушимыми фактами. Любознателен и легок в общении, без труда найдет контакт даже с самым немногословным человеком. Он из тех, для кого «семь раз отмерь, один — отрежь» — понятная и практическая истина, стабильно используемая в обыденной жизни. Во многом, именно Гидеон в школьные годы был для юного Фрэнка примером для подражания.

Он талантлив, умен, юмористичен (порой до абсурда), однако, в своих неуместных иногда шутках, он никогда не боится показаться глупым. Сайрус легок в общении на те темы, которые ему приятны и кажется, что он — открытая книга, полная завораживающих историй об одиноком герое, спасающем всех и каждого в полной преступности стране. Он смел, бесстрашен, и до невозможного предан своему аврорскому делу. Но у монеты, как и у Сайруса, есть две противоположные стороны, и ни одну из них нельзя в полной мере считать верной, без второй половинки.

Они — тихая комната в доме, полном криков. Андромеда была... спокойной. Когда я был мальчиком и уставал от вечных наставлений и поправок, я находил ее в библиотеке или в зимнем саду. Она видела во мне не «младшего Блэка», не «замену Сириусу», а просто Регулуса. И в ее присутствии я ненадолго мог им быть. Не идеальным наследником, а просто мальчиком, который любил тишину и порядок в книгах, а не в жизни.

Когда я получил Темную Метку, она улыбнулась мне той же улыбкой, что и на моем десятилетии, когда я наконец-то смог продержаться достойно на приеме без помощи отца. «Наконец-то ты стал мужчиной, кузен». Но в ее глазах не было гордости. Было лишь удовлетворение садовника, посадившего очередной сорняк в нужном месте. И именно ее слепая вера помогла мне прозреть.

Хэй, Сохатый! Не понимаю, куда ты запропастился, но если моей сове удастся тебя найти, а тебе, вероятно, отшибло память, раз я не могу до тебя достучаться, то следующие пару пергаментов на случай, если ты все еще не понял, кто я такой, или лежишь помираешь в магловском захолустье и тебя пичкают странными неработающими пилюлями.

На протяжении многих лет роста наследника Блэка не раз одолевали мысли о том, что он бы мог что-то изменить, вразумить сына, но он всякий раз приходил к выводу, что мог бы переборщить и сделать не лучше, а хуже, ведь несмотря на свою внешнюю уравновешенность и некоторую мягкость, мужчина был не самым терпеливым и легким человеком. Именно поэтому, оценивая свои качества объективно, Орион считал бездействие – лучшей тактикой в своем случае.

Я помню твою гордость, мама. Ведь ты гордилась мной, правда? Становясь старше, я все отчетливее это вижу, иногда вспоминая наши с тобой перепалки. Мы с тобой слишком похожи, и ты знаешь это лучше меня. Возможно, однажды, мы об этом еще поговорим.

Сюжет нуждается в тебе!

Сюжет нуждается в тебе!